Текст книги "Евангелие отца"

Автор книги: Герман Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Ибо сказал апостол:

«Manduca panem tuum cum silentio»,

что значит:

«Вкушайте свой хлеб в молчании».

И сказано в псалме:

«Posui ori meo custodiam»,

что значит:

«Я думал, мой язык предаст меня»,

что значит –

Я придержу свой язык, чтобы не говорить ничего плохого.

Ни подписи, ни даты. Было странно похоже на угрозу…. Или на шутку.

Я не силен в геральдике, но я живу в библиотеке мсье Пико – что-нибудь найду. Все-таки новое развлечение. Больше всего меня интересовал конверт. Конверт меня завлекал. Очень. Особенно обратный адрес: «Камышовый остров». Можно сейчас сказать, что я вдруг сразу все понял, но это неправда. Я ничего не понял и никакого камышового острова я тогда не знал. Словом, все это было совершенно бессмысленно.

Я отложил письмо и постарался продолжать разбирать слова в старой книге, которая лежала раскрытой у лампы. Не получилось – письмо мешало. Я начал искать геральдический справочник, который как-то попадался мне на глаза. Надо, наверное, рассказать, что было в библиотеке? Не знаю. Мне не было бы это так интересно, тем более что к делу это отношения не имеет: книги, книги, книги на полках…. Хотя, пожалуй, кроме множества книг на запыленных полках, интересным для вас могли бы быть девять тяжелых деревянных ставень, которые закрывали девять окон в библиотеке? Хорошо. Я несколько раз пытался их открыть. Я думал, что мой отчим боялся солнечного света – свет мог повредить старинным книгам. Я так думал, но мне не хватало солнца или глаза уставали от тусклого света старой лампы. В любом случае, я старался открыть ставни. Я не знал, что этого не стоило делать, и я не знал, что через несколько дней совершу одну из самых больших ошибок в моей жизни, а может и наоборот…. Многое, очень многое абсолютно не стоит делать, многого не стоит знать, если оно само тебе не открылось. Мы же все время пытаемся, что-то открыть, не понимая простого: закрыто только для тех, кому откроется и кому дано открыть. Но открывшим по своей воле – не увидеть…. Часто слепота душевная – благо и верить тому, что видишь просто так, без объяснений, надо безоговорочно – именно так создан мир: видеть и принимать. Это и есть способ жить. Беда тому, кто пытается объяснить истину – мир создавался не для объяснений.

Гл. 5

Прошло три дня. Я забыл про конверт, я забыл про герб и справочник, я не читал книгу – я хотел открыть окна. Приспичило и все тут. Я нашел замок на тяжелых ставнях (странно: зачем мсье Пико сделал замок так, чтобы его очень трудно было найти). А письмо лежало на столике рядом с пачкой табака и кого-то ждало. Замок я нашел, но замки прячут не для того, чтобы их можно было легко найти, а уж тем более легко открыть – я не смог. Я подумал, что можно в деревне кого-то попросить. Сделаю это в пятницу.

Наступило утро пятницы. Помню, что был сильный ветер и опять противный дождь. Вокруг дома просто месиво из грязи – дорожки из гравия расползлись, как тушь по лицу обманутой жены. Ни о какой деревне и думать не приходилось. Да и, в конце концов, анжуйское всегда можно заменить водой, а ветчина вредна для печени: у меня были сыр, немного кофе и хлеб. Можно съездить завтра или через день. Кто же знал, что завтра будет уже не до деревни? Кто знал, что я поеду, но намного дальше, чем в деревню и совершенно не по своей воле и не за анжуйским?

В пять в дверь постучали. Опять почтальон? Нет – это был другой человек. Я открыл – он вошел. Все происходило так, словно это я по ту сторону двери, а не он. Словно не я ему открыл, а он мне: его лицо выражало даже какое-то недоумение – он даже кажется, немного удивился, увидев меня по эту сторону. Он как-то фыркнул, что ли. Но проблема была не в этом – проблема была в том, что я смотрел не на его лицо, а только на его руки, которые сжимали конверт – такой же конверт, как тот, что лежал у меня в библиотеке.

– Вы, собственно, кто, мсье? – Я не попытался помешать ему войти. Я даже посторонился, чтобы ему не мешать.

– А что такое? – Он опять слегка удивился. Нет. Точно. Создавалось впечатление, что он вернулся домой и застал у себя давно знакомого, но совершенно неуместного в этот час человека. Он уже сбросил плащ и шляпу на кресло у журнального столика и, пройдя мимо меня, поднимался по лестнице в библиотеку.

– Да кто вы, наконец, такой? – Получается, что я уже оказался позади него и спрашивал его спину. Он даже не остановился.

– Вино, конечно, кончилось. – Он не спрашивал – он утверждал, и мне пришлось с этим согласиться. – Принесите сыра и хлеба в библиотеку: Вам надо поесть. Да! – Он остановился и повернулся ко мне. – Сыр и хлеб в кухне во втором шкафу справа от холодильника.

Мне и с этим пришлось согласиться: они действительно были там. Но кто этот человек, который знает, что я сегодня переложил сыр и хлеб во второй шкаф справа от холодильника, потому что в первом сломалась полка?

– Мне ничего не берите – я поем позже, когда Вы уйдете.

– Но я не собираюсь никуда уходить из собственного дома. – Я начинал злиться.

– Вы очень быстро соберетесь, не сомневайтесь. Мы поговорим немного, и еще не пробьет одиннадцати, как Вы уйдете.

– Почему одиннадцати?

Меня удивил не тот факт, что меня выгоняют из собственного дома двое незнакомцев с патологическим отсутствием каких-либо манер. Меня удивил тот факт, что я должен успеть убраться до одиннадцати. Странно порой работает собственный мозг! Между прочим, так проваливались самые талантливые шпионы: концентрация напряжения в одном отдельно взятом кусочке мозга дурно влияет на его работу в целом – отсюда и появляется подтверждение тезиса, что «язык мой – враг мой». Я ляпнул глупость, и это трудно было не заметить, но, кажется, обошлось…

Прошу прощения, но должен Вас отвлечь не несколько секунд! Люсьен вообще-то часто заигрывался в своей жизни. Его постоянное внимание к собственной персоне и частое использование буквы «Я» давало повод сомневаться в его способности работать в команде. Но руководство решило, что этот «маниакальный артистизм» (придумал же штатный психолог такой термин!) скорее на пользу делу, чем во вред. Так что не обращайте особого внимания на некоторые странности в поведении Люсьена – я Вас умоляю. Потом все само собой разъяснится – если, конечно, оно будет – это «потом».

…Что-то сегодня слишком громко стучали часы у стены напротив дивана и кресел, между которыми стоял столик с бокалом недопитого вина, пачкой хорошего голландского табака и конвертом с письмом. Слишком громко стучали – по вискам. Я ждал момента, когда они начнут бить одиннадцать утра, и боялся, что удары разобьют мне голову. Жаль, что петухи уже пропели – значит, эта нечисть не пропадет? Человек уже замолчал. Говорил он медленно, но все произошло очень быстро, и часы не пробили одиннадцать, а просто остановились. Не дойдя до цифры несколько секунд.

В мире бывает много совпадений, и это могло быть одно из них, но это не было совпадением – часы остановились, как только он закончил говорить. Теперь я понимал, что его фраза, брошенная в начале разговора, как бы, между прочим: «Вам надо все узнать до одиннадцати», была сказана не просто так. Часы неожиданно остановились, не дойдя пары минут до одиннадцати! Жуть какая-то, как в фильмах Хичкока. Хотя, не было тут никакой мистики: все оказалось много проще. Из короткого рассказа незваного гостя, намеревающегося съесть после моего ухода весь мой сыр, следовало, что рейс из-за моего опоздания переносить не будут – не такая я фигура. Следовательно, чтобы успеть в аэропорт надо выехать не позже одиннадцати. А часы остановились просто потому, что остановились и все.

Выбор у меня, судя по его рассказу, был, но не очень приятный. По словам этого господина, мне следовало либо беспрекословно подчиниться ему, либо у меня совсем скоро возникнет небольшая проблема, которая может плохо сказаться на моем здоровье. На мой тупой вопрос: «А может быть все-таки как-нибудь…?», ответ был отрицательный с некоторой долей нетерпения. Словом, я понял, что мсье Пико в своей жизни что-то не то натворил и вот теперь я, как его наследник, вполне возможно могу оказаться заложником его давних махинаций. А этот господин, как доверенное лицо старых друзей мсье Пико, уполномочен помочь мне выйти достойно (то есть, живым) из этой ситуации. Но для этого я просто обязан поехать и поговорить с одним их партнеров мсье Пико, который сам, в силу некоторых обстоятельств, приехать ко мне не может.

Таким вот образом складывались дела для человека, которого звали Люсьен. Складывались весьма удачно, потому что история для субтильного юноши была весьма убедительной: жил он странно и непонятно – могло ли так продолжаться вечно? Нет, не могло. Должен ли был Люсьен, как человек молодой, неопытный и беззащитный испугаться такого поворота событий? Конечно. Он беззастенчиво жил за чужой счет, как самый последний балбес. И, вот наступило время узнать, что его псевдопапа жулик, который кому-то еще при своей жизни наступил на какую-то часть тела. Хорошо еще, что есть кто-то, кто хочет ему помочь – надо хвататься за соломинку. Люсьен и должен был схватиться: в конце концов, человек не кошка – человека очень легко можно заставить делать то, что ему делать не хочется.

Ну, а для меня эта жутко печальная история, рассказанная вторгшимся в дом мокрым негодяем, лишний раз подтверждала тот факт, что в свое время все расчеты на появление кого-то подобного, или чего-то в этом роде, были сделаны верно, и в ближайшее время мне не грозит употребление дешевого вина и ветчины, которую я видеть больше не могу. Таким образом, получалось, что и я сам, и я, как Люсьен, наконец, можем переходить к финальной части этой странной и весьма продолжительной истории. Конец ее, правда, был совершенно непредсказуем, но уже одно то, что серьезные люди в нее поверили, говорило в пользу других серьезных людей, которые ее придумали…

– Теперь Вы знаете достаточно, чтобы принять решение. – Его глаза были почти закрыты. – Вы можете уйти.

– Но, если я не хочу, если мне все это не нравиться, если мне это не надо? – Я был совершенно сбит с толка. – Почему я должен Вам верить? – У меня еще была надежда, что это идиотский розыгрыш.

– Вас никто не заставляет верить мне, но не верить мне Вы не можете, потому что все, что я сказал, будет так и никак иначе. Все дело в Вас. Именно Вы получили письмо, а здесь ошибки быть не может.

– Что это за письмо? Бред какой-то.

– Считайте это повесткой.– Человек слегка улыбнулся.

– Повесткой куда?

– Никуда. Просто повестка. Неважно. Важно, что последует за этим. Все сложилось так, что именно Вы обладаете правом на Книгу, которой нет здесь, и, возможно, именно Вам дано право ее дописать, чтобы она тут появилась. Но именно Вам надлежит ее сначала найти. Но дело даже не в Книге – дело в письме, которое Вы получили. Куда Вы смотрите? – Я озирался по сторонам, и со стороны это выглядело не лучшим образом. Наверное, было ощущение, что я ищу глазами какую-то книгу, которую пришелец просто пропустил. Вот он сейчас ее увидит, возьмет и уйдет, а я проснусь и пойду выпью кофе с сыром – в этой маленькой деревне делают хороший сыр, хотя бы, поэтому тут стоит жить. Или уже – стоило? Кажется, это утро началось напрасно. Он смотрел на меня, и я понимал, что я уже не проснусь.

– Откуда Вы знаете, что ее здесь нет? – Я все еще надеялся. – Может быть, ее просто спрятали в другое место?

– Зачем, молодой человек? Зачем прятать то, чего пока нет?

– То есть как – нет? Что же Вы ищите? – Я совершенно запутался. – Вы же только что мне сказали, что эта Книга…

– Пока нет. – Он улыбнулся, и на его лице улыбка была совершенно не к месту. – Проблема лишь в том, что на этот раз именно от Вас зависит, появится ли она. Но, кажется, Вы меня совершенно не слушаете? – Он слегка улыбнулся. – А что Вы знаете о своем отчиме?

– Мы почти не общались. – Я в тот момент не думал ни о Пико, ни об этом странном человеке – я вдруг подумал о соседе, который мог бы приехать и в дождь, черт его возьми! И в этот момент в дверь позвонили. Я не мог слышать звука подъезжающего автомобиля, потому что в библиотеке, как я уже говорил, все окна были наглухо закрыты тяжелыми деревянными ставнями. Если это винодел – дело будет проще: пусть позовет полицию – и все закончится.

Я, молча, встал, спустился вниз и открыл дверь. На крыльце стоял мой сосед. Слава Богу! Дождь перестал, и даже выглянуло солнце. Мне всегда казалось, что библиотека, расположенная на втором этаже дома, была на самом деле в подвале – там всегда было темно и мне это нравилось. Терялось ощущение дня и ночи – наверное, мсье Пико был прав, заделав окна.

– Как Вас зовут? – Сосед впервые задал мне этот вопрос. Вот странность! А где «Здравствуйте»?

– Люсьен.

– Ну да, конечно. – Сосед странно посмотрел на меня. – Вас зовут Люсьен. Жак наверху?

– Кто? Какой Жак? – Я совершенно забыл спросить у незнакомца его имя. – Жак? Да, конечно, он… наверху. А откуда Вы…? – Сосед вошел в дверь и пошел по лестнице наверх. История повторялась. Это ведь бред какой-то. И кажется, никто мне не будет звать полицию, и кажется сегодня точно плохой день.

Когда я вошел в библиотеку, они стояли спиной к двери и о чем-то говорили. Они давно знали друг друга?

– Постойте, мсье. – Мне надо было окончательно все разъяснить. – Кто вы такие? Почему вы в моем доме? Что вообще происходит?

Незнакомец, которого, как оказалось, звали Жак, повернулся ко мне первым.

– Все что Вы должны знать, Вам уже рассказано. Жюль отвезет Вас в аэропорт. Вы улетаете через пять часов. И, кстати, дом этот не Ваш – Вы просто некоторое время в нем жили. – Он опять попытался улыбнуться – лучше бы его физиономия этого не делала – у нее это опять не очень получилось.

– Но, куда? – Я пропустил важное замечание про дом. Хотя должен был услышать: не каждый день у вас забирают дом, и отправляют вас черт знает куда.

– Жюль Вам расскажет остальное по дороге. Уходите – здесь опасно для Вас.

– А Вы?

– Мне надо навести порядок.

– Я имею право на один вопрос! – А что мне было делать? Язык сам говорил ерунду.

– На один? Давайте. Но только один.

– Книга. Я ничего не понял. Что за Книга и кто вы?

– Хорошо. Коротко, только потому, что Вы уезжаете. Вы верующий?

– Слегка. – Я усмехнулся.

– Конечно. Так часто случается. Так вот: есть люди, которые верят по-настоящему и есть те, кто верит слегка и только тогда, когда это им удобно. Если Вера часть сути жизни сама жизнь имеет для Вас смысл, как чудо и таинство. Если Вера только инструмент и средство проживания, как банковский счет, то Ваше отношение к самой жизни совершенно иное, так? Есть история, которую Вы читаете, и которую Вам рассказывают, и есть история, которая в действительности произошла. Это две разные истории, верно? Но, ни одна из них не лжива. Конечно, я говорю не о версиях или мнениях людей: я говорю об изначальных Книгах, созданных для разных людей. Для тех, кому надо знать и для тех, кому надо только верить. Просто есть тайна, которую не стоит открывать, как эти ставни в этой библиотеке. (Откуда он узнал про ставни?) Есть много Книг, как отражение одна другой. И они созданы только для того, чтобы каждый получал свое: Богу Богово, а кесарю кесарево. Вы же понимаете, что не стоит всем знать истину? Знание не всегда идет на пользу – чаще оно используется во вред. Уже были случаи, когда некоторые люди пытались уничтожить одну Книгу за счет другой, мотивируя это открытием Истины. Но, ничто в этом мире не создано в единственном числе и всегда есть зеркало, отражающее поступки и явления с другой стороны. Вы же не любите зеркала, Люсьен?

– Не люблю, но откуда…?

– Не важно. Так вот: никто не любит зеркала, кроме совершенно глупых людей, которые полностью довольны собой. Кому какая разница, что Рождество празднуют в декабре, когда на самом деле это стоило бы делать в марте. Если, конечно, Вы внимательно читали Библию. Не все имеет смысл открывать – многое лучше скрывать. Просто люди подозрительны и во всем видят не таинство, а тайну. Тайна притягательна и предлагает шанс обрести что-то, что принесет выгоду, а таинство требует самоотречения.

– Как же насчет «Возлюби самого себя»? – Мне бы помолчать немного.

– Любить себя и нравиться себе – это не одно и тоже, Люсьен. Теперь совсем коротко, потому что у Вас совершенно не осталось времени. У Вас есть шанс спасти мир.

– Мир спасают американцы.

– Смешно. Но у Вас действительно есть шанс остановить катастрофу. Мы бы не трогали Вас, если бы в нескольких частях света не произошли события, которые могут повлиять на большую часть живущих. Проблема в том, что никто не знает, чем все закончиться. Будет ли лучше, или произойдет непоправимое. Это не в наших руках – в Ваших. А теперь Вам совершенно пора. Все остальное Вы узнаете потом от других, кто Вас найдет. У нас нет прав на большее.

Дальше все было опять очень быстро и просто: я и Жюль через десять минут уже ехали по дороге в его машине. Мне не пришлось брать с собой никаких вещей – рюкзак, который лежал в машине и был моими новыми вещами.

Долго мне молчать не удалось: два незнакомых мне человека проявляются на пороге моего дома сегодня утром. Один, которого зовут Жак, говорит мне, что я должен куда-то ехать, второй, которого я себе представлял, как своего соседа, приезжает и увозит меня в аэропорт. Нормально? Это нормально? И я не сопротивляюсь. Да – еще письмо. И это было самое странное – письмо было адресовано мне (так они сказали). Кем? Пока рано говорить – и они не сказали. Они показали дату отправления письма. Этого хватило, чтобы я окончательно решил во всем с ними соглашаться, ни с чем не спорить, ни о чем не спрашивать, соглашаться, подчиняться с одним желанием: поскорее выбраться, остаться одному и благополучно добраться до ближайшего полицейского участка. Парочка сумасшедших (может быть сектантов, может и хуже того), выбрала меня своей жертвой. Так бывает – не я первый.

Но человеческий мозг – странная штука: почему я думаю только о закрытых девяти окнах? Почему мне не дают покоя эти ставни? Не о чем мне больше думать? Ведь я спросил Жака об этом и он ответил: «Их откроют, но это будете не Вы». И весь ответ…

– Очнитесь, Люсьен. – Голос Жюля прозвучал слишком громко, чтобы не напугать.

– Что Вы говорите?

– Я говорю, что мы приехали. Ваш рейс 354. Посадка через десять минут. Когда прилетите, Вас встретят и проводят туда, где Вы будете пока жить. – Невозмутим и загадочен. Но по дороге к стойке вылета есть пара полицейских – об этом «винодел», кажется, не подумал. – Кстати, о полиции. Не надо пытаться вмешивать в это дело полицию. Вы же не хотите в психушку? – Нет, он об этом подумал. Мне это не понравилось – сумасшедшие не могут быть так рассудительны. Следовательно, что-то совсем неприятное получается – они не психи – и это, к сожалению, очень плохо.

– Я могу спросить, кто вы? – Была маленькая надежда, что он хоть что-нибудь скажет, что мне может помочь.

– Можете, но какой в этом смысл? Все, что я Вам могу сказать, Вам уже сказали. Но, кажется, Вы не поняли, потому что не поверили.

– А в это можно поверить?

– В это надо поверить, потому что Вы тот, кому адресовано письмо.

– Но письмо могло быть адресовано мсье Пико? – Я все еще надеялся, что письмо, таинственный Жак, прикидывающийся виноделом Жюль (или как там их на самом деле) просто опоздали – мсье Пико умер чуть раньше.

– Письмо не могло быть адресовано ему, так как это он Вам его передал.

– Дата отправления, как Вы сами сказали – 18 марта 1314 г. – этому я должен поверить? Чему? Что мой отчим умер в 1314 году? Что сейчас 1314 год? – Я вдруг подумал, что идти в полицию с такой информацией как раз и будет сумасшествием, но уже с моей стороны.

– Не нервничайте так сильно. Кстати, по поводу полиции: вас нет ни в одном компьютере, кроме банковского и это может сильно осложнить Вашу дальнейшую жизнь. Тем более, что в банковском компьютере Вы известны, как человек, который только снимал деньги, но никогда не клал и не платил никаких налогов. Полиции это точно не понравится – они не любят тайн, если только не сами их создают. Ваши документы подделка и Вас нет среди живых…. Понимаю, что Вам это покажется странным, но Вас просто нет. И сейчас не 1314 – сейчас, увы, уже 1315. Письмо, к сожалению, слишком долго шло.

1315?

Гл. 6

Не замечали, что время в самолете длится дольше, чем на земле, но при этом расстояние от пункта А до пункта В становится короче? А все потому, что, находясь на месте, вы преодолеваете не расстояние, а время, возвращаясь назад или совершенно напрасно забегая вперед.

Один человек однажды вылетел навстречу времени и через сутки полета опоздал на свой день рождения ровно на сутки. Навстречу ему вылетел в установленное время другой человек и прилетел ровно на сутки раньше того дня, в который вылетел. И они встретились там. Ничего хорошего из этого не получилось – их часы остановились в одно и то же время. Вопрос ведь не в том, какое сегодня число – вопрос в том, кончается ли на этом счет?

А в голове вертелись, не переставая слова Жюля, сказанные в последние минуты, когда он провожал (если можно это так назвать) меня на посадку. Он, словно, съежился и совершенно перестал командовать. Может быть, отсутствие его приятеля так сказывалось – может сам он был слегка смущен некими обстоятельствами. Не знаю. Только вот стал он суетиться и на глазах опять превращался в винодела, которого я знал несколько лет. «Вы только ничего не бойтесь, пожалуйста!» Он уже почти просил. «Ничего не бойтесь и ничему не удивляйтесь» – шептал он мне на ухо у регистрационной стойки. Речь его вдруг превратилась в поток полубессмысленный, невнятный, с какими-то всхлипываниями и резкими сменами тем: «И не обижайтесь, пожалуйста, на Жака. Он хороший человек. Но ему так досталось в свое время, так досталось, что совершенно непонятно, как он вообще смог…. Но Вы только там не смущайтесь, когда доедете. Все образуется, если, конечно, Жак чего не напутал в смысле Вас, конечно…. Встаньте с утра, примите душ, и на пляж. А там уж и до дела недалеко. А они, конечно, все объяснят…. А Вы уж не подведите, когда придет время. И обязательно возвращайтесь, если сможете. А вот и девушка, а вот и паспорт наш и хорошо, и хорошо, и пусть все будет, как будет. И не обижайте старика». Все это уже совершенно выбило меня из колеи. Старик? Да ему не больше чем мне лет. Хотя, если сейчас 1315 год, то он слегка староват, конечно. Я даже был рад, когда оказался в самолете и закрыл глаза.

«Какого черта он наплел? Куда я лечу, и что происходит?» Капитан сказал, что полет будет приятным, что погода в Иерусалиме хорошая, что скоро подадут легкий завтрак.… В Иерусалиме???

Гл. 7

Выйдя из аэропорта, Жюль не подошел к своей машине, которая стояла на автостоянке, а коротким жестом подозвал такси. В такси он достал телефон из кармана куртки и нажал кнопку быстрого вызова абонента. Когда абонент ответил, Жюль постарался быть кратким: «Он вылетел. Да. Все в порядке. Он знает. Жак просил быть к нему снисходительным, ибо он слеп, но не глух». Не более чем через полчаса, Жюль быстро поднимался по лестнице в библиотеку.

Жак сидел в кресле, прикрыв глаза. По периметру комнаты горели свечи в тяжелых бронзовых канделябрах. Не было в этой библиотеке ничего ценного – только тяжелый спертый воздух комнаты и запах старых книг. Не было ничего интересного, как не было и самой библиотеки – и был это просто большой муляж. Все было только для того, чтобы комната выглядела библиотекой и не более. И дом был муляжом – его современные стены скрывали другие, более старые. Если бы кто-нибудь мог догадаться и сломать стену – он был бы несказанно удивлен – между двойными стенами был проход вокруг всего дома, а стены прохода справа и слева были украшены резьбой в строгом соответствие повторяющей узоры, которыми когда-то были покрыты стены исчезнувшего Иерусалимского Храма. Снаружи дом был огромный и безобразный: создавалось впечатление, что хозяева не задумывались над его внешним видом, когда его строили. Как выглядело строение раньше: что это было? Небольшая крепость? Церковь или какое-нибудь другое строение? В любом случае, когда Люсьен первый раз приехал в этот дом, он показался ему тюрьмой: высокие каменные стены, огромный зал на первом этаже и посередине широкая лестница, которая уходила на второй этаж, где находились библиотека и спальня хозяина. Был еще подвал, в который вела тяжелая дверь. Конечно, Люсьен первым делом постарался попасть в подвал – где, как не в подвалах находятся все тайны? Но, открытий не случилось – и дверь была не заперта, и подвал был просто огромным пустым подвалом, в котором ничего не было вообще. Разочарование, что ж тут поделаешь? Раздражали огромные размеры первого этажа и, не поверите, ни картин, ни каких-нибудь других украшений или архитектурных изысков, просто не было. Около пятисот квадратных метров пустого пространства, устланного старыми выцветшими коврами в восточном стиле и слишком большое количество старых деревянных скамеек вдоль стен…. Церковь или зал собраний?

Но Люсьен быстро успокоился, потому что совершенно не бывал на первом этаже: идеи по поводу тренажерного зала в подвале быстро забылись, а кухня была не нужна – холодильник был и на втором этаже. Бог с ней, с архитектурой – была другая странность, которая не могла не радовать нового хозяина виллы «Звезда» – за несколько лет не пришло ни одного счета, ни за электричество, ни за воду, ни за газ. И если есть на свете чудеса – это и было чудо.

После почтальонов, самыми неприятными личностями во Франции (как и во всей Европе) являются «счетчики» – люди, которые в любое им удобное время заходят на территорию твоего дома и с невероятным наслаждением снимают показания счетчиков за коммунальные услуги. Результатом их визитов являются ежемесячные приговоры на красивых бумажках с обязательной угрозой об отключении чего-нибудь, в отсутствие отплаты в срок. Угрозы действуют, потому что отключенное включить в десятки раз тяжелее, чем, скрипя зубами, дойти до банка. Но…не было, ни одного счета! И ни разу ничего никто не отключал. Сказать, что у граждан есть совесть все равно, что рассказать смешной анекдот: чем платить за воду – проще ночью воровать ее у соседей. Конечно, Люсьен и не думал ходить в мэрию городка – он тихо ждал – а вдруг о нем забыли. Но будем разумными – могут забыть о тебе и твоем существовании, но забыть о счетах за электричество и воду? Не смешно. Счета приходят часто и после смерти владельца – и пойди не заплати! Пойди докажи, что это сволочь умерла, совершенно не зная о счете за воду и электричество или за газ. Натуральная сволочь – спокойненько себе умер, а кто платить будет? Поэтому оплачивать придется кому-то другому: смерть не повод, чтобы не оплачивать счета. Вот и у Люсьена так – кто-то исправно оплачивал его ежемесячные счета. Кто? Любопытно, конечно, но несущественно, если этот кто-то все оплачивает в срок. К хорошему быстро привыкаешь, поэтому и этот вопрос исчез в запахах козьего сыра и импортного колумбийского кофе.

Да! Еще название виллы – «Звезда». Люсьен предпринял попытку его изменить. Просто так, чтобы хоть что-нибудь изменить. Он поехал с соседом в деревню, где его принял мэр, который, услышав о его желании, сослался на завещание мсье Пико, в котором отдельным пунктом было записано, что мсье Пико в категорической форме запрещает «в какой-либо форме изменять название виллы, производить какие-либо строительные работы на территории виллы – строить, перестраивать, изменять архитектурный облик или цвет внутри и снаружи, добавлять или изменять в какой-либо форме что-либо снаружи и/или внутри, включая детали интерьера, мебели…» и т.д. и т.д. и т.д. Люсьен спросил мэра в шутку, может ли он сменить собственное имя? «Можете, ибо ничего в завещании по этому поводу не сказано», – мэру было не до шуток – мэр давно подозревал нелюдимого мсье Пико в странностях и лишний раз опять себе напомнил, что от этого дома надо держаться в стороне. «Если уж сам наследник этой несуразной крепости не знает что ему можно, а чего нет, значит, тут уж точно есть какая-нибудь тайна. А тайны в наше время штука пренеприятная. Стоит все-таки еще раз поговорить с Клодом насчет этого дома – если он начальник полиции – должен же он, хоть что-нибудь знать». И мэр, проводив Люсьена, сделал на следующую неделю запись в календаре…

Жак открыл глаза, посмотрел на вошедшего, не задал никакого вопроса и встал. Вообще, со стороны показалось бы, что они просто механически выполняют какое-то давно отлаженное действо: Жюль по очереди проверил ставни на окнах, подошел к каждому светильнику, состоявшему из шести свечей, и погасил пальцами две центральные. Кивнул утвердительно, встретив вопросительный взгляд Жака, и подошел к лестнице, намериваясь спуститься вниз, но на секунду задержался и еще раз оглянулся.

– Что-нибудь не так, Наставник? – Вопрос Жака прозвучал тревожно.

– Что-то не так, брат Жак. Что-то здесь не так. Меня не покидает ощущение, что Пико мог просто ошибиться тогда.

Если бы Люсьен был рядом, он уж точно удивился бы, увидев, как поменялись ролями Жюль и Жак. И что не было уже никакого Жюля и Жака, и что загадочный Жак ведет себя по отношению с «соседу-виноделу» слишком почтительно.

– Наставник, ошибка невозможна. Мы следили за Люсьеном все двадцать пять лет. Не было ни одного повода усомниться.

– За это время было столько ошибок, брат Жак, что я не удивлюсь еще одной. Правда, цена этой ошибки будет во много крат выше, чем все предыдущие вместе взятые. Позвони брату Кристофу – пусть сделает сначала еще одну проверку. Пусть. На всякий случай. Кто знает. Он никому не писал – у него просто не было возможности ничего никому сообщить, ведь так? Вы знаете все его контакты, брат Жак?

– Да, Наставник. Это было не сложно все эти годы – Пико все сделал правильно – парень был достаточно изолирован.

– Последнее время были женщины?

– Да, но не здесь.

– Дай мне еще раз список всех, кто хоть как-то мог интересоваться этим домом. Меня все-таки не покидает ощущение, что мы не одни здесь.

– Кто мог знать о Книге, Наставник? Все хранят веру.

– Вера такая штука, брат Жак, что ее нельзя долго хранить – она начинает портиться. Верой надо пользоваться. Вопрос только в том, насколько умело пользоваться и с какой целью. Знаешь, как портится вино? Хорошее вино? Оно портится быстрее плохого, потому что в то, что оно хорошее перестаешь верить, если его хоть раз не попробовать. А если ты его хоть раз откроешь и попробуешь – оно уже никогда не будет дорогим и хорошим вином – ты его уже открыл. Так кто, ты говоришь, интересовался этим Домом последнее время?