Текст книги "Евангелие отца"

Автор книги: Герман Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)

– Никто, Наставник, кроме шефа местной полиции несколько дней назад. – Жак как-то невольно съежился под ставшим очень колючим взглядом Жюля (или теперь называть его Наставником?).

– Полицейский? Кто он?

– Он здесь очень давно, Наставник. Ничего предосудительного. Все, как обычно: кляузы, взятки, покер, в который он почти всегда проигрывает и потому залезает в кассу своего участка, также, как ночью залезает в камеры к задержанным проституткам, страх, что что-то вскроется и лишат пенсии и очень много вина каждый вечер. Словом, все как у нормального полицейского. Но жители деревни довольны – штрафы теряются, договориться можно и деньги берет по-божески, в смысле, что десять процентов чаевых обязательно относит в церковь. Простите, Наставник, так говорят жители деревни.

– Присмотрись к нему, брат. Если он такой правильный и тихий полицейский – почему его заинтересовал этот дом? – Жюль тяжело поднялся из кресла. Странно было видеть, как еще не старый внешне, подтянутый Жюль с трудом встает на ноги. Странно все это, господа, как, впрочем, странно многое в нашей жизни.

Жак достал из кармана куртки телефон и набрал номер. Разговор был тихим и коротким – «винодел» не слушал, а одну за другой гасил, оставшиеся свечи в библиотеке. Когда Жак убрал телефон, тот, кто называл себя Жюлем, уже медленно спускался по лестнице.

Когда они вышли из дома, прошли за ворота и сели в машину, стоящую неподалеку, от забора отделилась фигура человека в полицейской форме. Человек проследил глазами, как отъехала машина, и только тогда вышел из своего укрытия, которым ему служило очень старое дерево. Оно росло рядом с каменной оградой и даже словно вросло в камень. Этому вязу было не менее двухсот лет – сколько он видел на своем веку? Хорошо, что люди столько не живут. Как говорил старый еврей, с завистью покачивающий головой вслед очередной похоронной процессии, мимо его глиняного дома проходившей по направлению к кладбищу: «Меньше лет – меньше бед. Слава Иосифу, что у него есть еще дети. А кончаться – займем у соседей». Странная фраза, тем более из уст пожилого человека, но как не верить, если уж ему-то точно пришлось повидать на своем веку и кому, как не ему знать, сколько бед приходится на жизнь человека?

Человек посмотрел вслед отъехавшей машине и достал свой телефон из кармана форменного дождевика.

– Метр, они только что уехали. Что мне делать? – Видимо, ответ был коротким и точным, потому что полицейский, ничего не ответив, выключил телефон и убрал его в карман. После этого он пошел вдоль каменной ограды к оставленному там мотоциклу.

Где-то вдалеке прозвонил церковный колокол. Полицейский чему-то усмехнулся и опять достал телефон.

– Здравствуйте, мсье, это Клод. Да, все прошло хорошо – молодой человек летит к Вам. Нет, мсье, мне не пришлось вообще ничего делать. Они все сделали за меня. Что Вы, мсье, я не достоин такой чести. Спасибо, мсье. Я буду ждать. Конечно, мсье, я наблюдаю за домом постоянно, и если кто прибудет, то я немедленно Вам сообщу. Еще раз спасибо, мсье.

Дождь во Франции больше чем дождь. Это проклятие. Нет ни одной страны в мире, где бы дождь имел такое почти мистическое значение. Всегда возникает странное ощущение, что дождь отмывает грехи прадедов – как еще объяснить то, что все это выливается не на головы проклятых англичан? Мотоцикл завелся и, виляя задницей и подпрыгивая на ходу, как дешевая девка в кабаке, выбрался на дорогу, ведущую к деревне. Но какая, в конце концов, кому разница нравятся Клоду англичане или нет – нигде не написано, что нельзя у них брать деньги. Надо же как-то покрыть недостачу в кассе после субботнего покера? Да и пенсия не за горами: всегда полезно подумать о будущем. А триста евро – это всегда триста евро. Если люди платят такие деньги просто за то, чтобы посмотреть за домом – какая мне разница, кто они? И какая мне разница, кто те, что только что уехали? Вопрос только в том, что такого сделать хорошего с деньгами, чтобы и карман не жгли, и попусту не пропали. В банк не положишь – жена узнает, спрятать негде, класть в кассу как-то глупо – потом как-нибудь. Куплю жене сережки, которые ей понравились на ярмарке (кажется что-то около тридцатки), а еще браслетик куплю новой телефонистке – может она согласится выпить по стаканчику в субботу?

Гл. 8

Самолет уже пошел на посадку, и я открыл глаза. Странный сон был: сплошные краски, цвета – ничего больше, а потом только огонь. Много огня и головная боль. Потом еще привкус какой-то металлический во рту. Нельзя есть в самолетах, нельзя. Это не еда – это или остатки от прошлого рейса, мелко порезанные на порции, или подавать эту завернутую в фольгу субстанцию надо вместе с таблетками от диареи. Сами же видели, что когда летишь «туда» порции большие и есть выбор, а когда летишь «обратно» тем же рейсом, и порции меньше и выбора нет.

Дурацкий сон: так было только один раз, когда в детстве мне делали операцию и добрый мсье доктор дал какого-то порошку. «А я пил кофе в аэропорту? Пил. С этим «соседом», черт бы его побрал». Настоящее опять навалилось и я все вспомнил: лучше бы никакого мсье Пико в моей жизни не было. Я жил спокойной жизнью, я никого не трогал, я читал книги, я просто жил – все кончилось слишком быстро, если только это не шутка и не ошибка. Что ошибка? Моя собственная жизнь? Боязнь зеркал? Ощущение постоянного страха людей, меня окружавших? Нет – все логично: так и должно быть. Жил, как все. Может только чуть в стороне от всех, но это не грех, за который надо страдать! Да и надо ли вообще страдать? Но наступает день, когда приходит кто-то и говорит, что ты больше не будешь жить так, как тебе нравится. Они обязательно приходят, приходят ко всем, кто думает, что спрятался от них. Неужели есть люди, которым повезло, к которым не пришли. Неужели есть люди, которые прожили, глядя на солнце, и которых радовала ночь. Вряд ли – обязательно кто-то всегда приходит и прекращает все это…

Стюардесса выдавила из себя улыбку – получилось вымученная гримаса усталости и напряжения. Что-то не так? Хотя, что я спрашиваю – в Израиле все не так. Стрельба, взрывы, угоны, смертники «Хамас», мертвое море, мертвые герои и долгоиграющие легенды. Видели вы лица полицейских в аэропорту «Бен-Гурион»? Нет? Тогда посмотрите на лицо этой стюардессы. Если я ей в ответ улыбаюсь – я что-то не договариваю, если я в ответ хмурюсь – я что-то утаиваю, а если я испуган и напряжен перед посадкой и слегка паникую – то я и что-то утаиваю и в чем-то виноват, а если я прилетел сюда – я вообще потенциальный враг: не достопримечательности же я прилетел осматривать? Их можно понять – все перед ними виноваты, кроме тех, кого уже проверили. Но и эти последние требуют еще большего внимания, так как нет человека без греха, а потаенный грех – самый страшный.

«Добро пожаловать в Израиль». Спасибо – знала бы она, как я сюда попал, меня уже у трапа ждали бы машины «Моссада». Хотя…. Может уже и ждут где-нибудь. Фу. Нет – лучше – тьфу, тьфу, тьфу – так вернее.

– Заполните, пожалуйста, иммиграционную карту, мсье де Лонж (какое идиотское имя мне придумали эти два клоуна Жак и Жюль!). – Стюардесса наклонилась ко мне так, что кончик ее форменного платочка на шее почти попал мне в глаз. Знаем мы эти платочки! Уж наверное стюардессы умеют душить ими террористов.

– Мне прибудем в аэропорт «Бен-Гурион» через 30 минут.

– Уже заполнил. Спасибо. А Вы не дадите мне стакан воды?

– Конечно, мсье. – Сказала она, отошла и сразу про меня забыла – в салоне сидели еще триста пятьдесят потенциальных врагов Израиля и сто двадцать два их потенциальных спонсора. И те и другие нужны Израилю, иначе его существование теряет смысл. Всю жизнь я мучился одним глупым вопросом: почему у маленьких государств такие большие самолеты, которые занимают почти половину всей площади страны? Вот и «EL-AL» летает на 747-х Боингах. Большой самолет – большое самомнение или в большой самолет в случае необходимости проще попасть ракетой? Ведь Израиль не договаривается с террористами, и если тебе не повезло, и твой самолет захватили, ты гибнешь с радостью за свою страну вместе с врагами – смерть террористам и да здравствует Израиль. Черт знает что – мои мысли, кажется, расплываются и превращаются в кашу, которую я ненавижу с детства.

Осталось тридцать минут до того момента, когда я окажусь в стране, в которую никогда не собирался вообще. Так часто бывает – ты всегда попадаешь туда, куда меньше всего собирался. А это странно. Можно не приехать в Стамбул, можно не попасть в Дели, можно не увидеть Трою и не пройтись по Риму, но если ты там был – это всегда повод думать, что больше этого не увидишь…. Хотя…. Живут же люди и без Трои, и без Тадж-Махала…. В любом случае – все будет Кока-Кола…. Или не будет.

Какие глупые мысли – вот так всегда перед чем-то новым и неведомым. Я всегда чего-то боялся: мне всегда казалось, что если мне что-то удалось, значит, за это придется заплатить, а если что-то случилось хорошее, значит все остальное еще впереди и это уже плохо. Я был ребенком, как вы. Что это изменило в наших судьбах? Теперь мы сидим, друг напротив друга и считаем свои потери: у кого больше – тот выиграл. А что хорошего в том, что жизнь меня нянчила? Для чего? Родители не знают, что счастливое детство – это не билет в счастье – это неистребимое, горячее и невозможное желание вернуться в детство всю оставшуюся жизнь. И счастливы взрослые дети, у которых не было счастливого детства – у них еще есть шанс стать счастливыми.

Прошло не более суток с того момента, когда я узнал, что та жизнь закончилась, что больше не будет того, что мне нравилось – одиночества, странных и непонятных книг, ветчины, сыра и вина по пятницам в лавке мсье Деловье. Спокойствие, которое длилось более пятнадцати лет, закончилось. Почему мне никогда не хотелось узнать, что давало мне такую странную и мирную жизнь? Меня не беспокоили ни приходящие ежемесячно достаточно большие суммы на мой счет (правда, что я не особенно интересовался их происхождением – были деньги на жизнь, и другое было неинтересно), ни даже наличие каких-либо других счетов в других банках. Не знаю, что лучше – знать о себе правду или пребывать в неведении?

Чем это соседка шуршит? Подпевает…. Красивая грудь…. О чем я думаю? О еврейской груди. Идиотизм – меня засунули в самолет и отправили в Израиль, а я думаю…. Она подпевает? Ага, у них тут есть музыка – какого черта я сидел столько времени и не слушал? Но сон оказался сильнее музыки – всегда спишь спокойно, когда сам начинаешь в собственную историю. Еще немного и я и вправду стану Люсьеном даже в собственном сне под убаюкивающие звуки «Серенады Солнечной долины»…

«Если ты видел когда-нибудь свет – ты сможешь меня понять. Я говорю о ярком свете: не о свете солнца. Что ж, солнце! Отрывок и отблеск, не более. И звезды – осколки. Я говорю о свете, который дает тебе утренний вздох – когда ты чувствуешь, что тебе опять повезло, и сон отпустил, и ты опять вернулся. В этот раз смог. Завтра – посмотрим, завтра – еще попытка и случай может стать не твоим. Ты потихоньку устаешь…. И красный уже не красный и синий предпочитаешь голубому, и волны мешают лежать на воде. Ты становишься старым, и сон твой становится короче, но это обман: твои дни, сколько бы ты за них не цеплялся, уже не будут радовать тебя: ты отдаляешь сон, но есть то, что неотдалимо – ты просто об этом забыл еще в детстве. Твоя мать никогда не говорила тебе, что все, что есть в твоей жизни – лишнее? Что прошлое не заменит того, что произойдет через пять минут? Что все кончится быстрее, чем начиналось…. Что потом?» Это очень плохая песня. Потом твой самолет потеряют радары и диспетчер, устало утерев вспотевший лоб, сможет сказать себе только несколько слов и в них не будет ничего про тебя. Как тебя зовут, ушедший? Кто ты? «Покажи мне, Просветленный, суть вещей, какими они есть на самом деле. Гато, Гато, парогато, паросамгато, бодхи свах ОМ» и все – конец. Ты так и не успел получить от Него точной информации о будущем. Или наоборот – тебе повезло, и ты упросил Его, и Он ускорил свершение твоей мечты: познать Истину...?

Быстро погасли огни, и человек в плаще допил свой бокал. Завтра у него трудный день: завтра надо опять выходить на работу…. Тебе не надо. Твоя работа еще впереди. Твой самолет садится в аэропорту Бен-Гурион. Уже загорелась табличка, и капитан вспомнил, что обещал Таше купить тонкие кожаные перчатки: «Опять будет сцена». Он устал от этих сцен. Но ты не думай о капитане – тебе хватит своих проблем. Просыпайся, Люсьен, тебя уже ждут гости. Начинается их праздник. Только помни: гости уйдут, а тебе за ними убирать.

Гл. 9

Я – Бальтазар и мое каждое новое утро в Танжере похоже на каждое прошедшее. Все одновременно и всего понемногу. Немного свежо, немного жарко, немного пыльно, немного надежды на дождь, которого не будет. Немного того, немного этого и сплошное похмелье. Но Ахмеду все равно – его рабочий день – это его жизнь. Все уже написано – мактуб. Все будет так, как должно быть. Пусть пьют белые люди – они глупы. Мы выпьем потом, когда семьдесят девственниц запоют свою первую песню, когда реки станут прохладны и полны воды и берега укроют от зноя, когда станем счастливыми и вспомним о Нем, который возвращает своих детей домой…. Пусть они пьют – мы выпьем потом. Сладок будет этот вечный праздник сытой и счастливой жизни. А пока…. Пока надо жить так, как написано. А этот француз смешной. Этот француз не настоящий – пусть играется – ему недолго.

– Ты – луковый суп, Бальтазар. Ты – луковый суп.… В тебе нет ни горечи, ни зла, ни вкуса – ты просто холодная жидкость странного цвета. – Ахмед сидел на корточках напротив, покачиваясь и улыбаясь, как мягкий фаршированный баклажан, который не доели пьяные соседи.

– Сколько раз я тебе говорил, Ахмед, что я не француз – причем здесь луковый суп?

– Все. Молчи. Молчи всегда. Ты – луковый суп и погремушка. – Ахмед перестал раскачиваться и медленно сполз с корточек на землю.

– И никакой я не Бальтазар. – Я смотрел на его улыбающуюся физиономию, в которой отражалось блаженство совершенно счастливого человека. – Что за дурацкое имя?

– Ты – Бальтазар. Я – Ахмед. Ты – не умеешь пить. – Он растянулся на ковре и закрыл глаза.

Я оставил его в покое – пусть спит, бедный и счастливый Ахмед – человек, готовый умереть каждую минуты. Человек, который ждет смерти и надеется на ее скорый приход. Человек, который сделал все, чтобы ничего не иметь и ни к чему не привязываться, чтобы уйти незаметно, как только будет такая возможность. И, кажется, он видит эту возможность во мне. Бедный, счастливый Ахмед, я завидую тебе – осталось совсем немного. Уже одели свои нарядные платья твои девственницы, уже горит огонь в очаге, на котором твои братья приготовят тебе молодого барашка. Я обещаю тебе, что все будет так, как ты того хочешь – тебе уготована дорога героя. А названное тобой мое имя Бальтазар я оставлю себе – оно мне нравится. Пусть так меня зовут. Оно напоминает мне детство и пиратов, которые были счастливы и беспечны ровно столько сколько длился путь стопушечного королевского фрегата к их старому, повидавшему многие бури кораблю под веселым, но очень мертвым Роджером.

Танжер просыпался – у всех есть дела: базар просыпался – у всех есть дела. Я шел в никуда по узкой улице досыпающего города. Все чего мне хотелось – заснуть, как Ахмед и спать, спать, спать и улыбаться во сне – он живет, когда спит. Он счастливый и очень хитрый человек. Почему он работает на меня? Ему все равно: пока плачу я – он работает на меня. Потом будет платить другой, а я не хочу увидеть Ахмеда в стане моих врагов. Но и это неправда, а вы поверили. Он такой же Ахмед, как я Бальтазар.

Я иду – пять утра. Гудит голова – очень пусто внутри…. Совсем…. И собака вот проводила меня укоризненным взглядом – у нее есть дела – скоро встанет хозяин и прошамкает босиком по сырому от влаги глиняному полу, поджимая теплые со сна ноги, к медному чайнику с чистой водой…

Скоро в его доме запахнет хлебом – у него есть жена – она еще спит. Но пока есть жена – есть кому печь хлеб. Больше жен – больше хлеба. Все просто. Больше жен – больше мальчиков, которые вырастут и будут кормить на старости лет своего отца. А говорят, Он несправедливо создал этот мир! Все справедливо: женщина должна рожать мальчиков и печь хлеб, а мы будем молиться, чтобы мир не изменился. Если случайно родятся девочки – это тоже ничего, потому что должен же кто-то рожать мальчиков? Чтобы белые люди, которые поклоняются смерти и несчастью, преклоняют колени перед страданием и болью, не желая снять Его с креста, так и остались в невежестве и темноте…

Сколько прошло дней? Этот вопрос очень повеселил бы Ахмеда. У него один отсчет: время – это расстояние между двумя кольцами, которых у него шесть. А расстояние между кольцами – это разница в возрасте жен, которых только три. Поэтому, если колец шесть, а жен три, а денег не хватает, то время – это только количество денег – не более того. Мы считаем время и его становится меньше, и деньги мы считаем, и их становится меньше – поэтому смысл жизни в увеличении денег, тогда и время начнет крутиться в обратную сторону, и жен станет шесть, как колец, и колец может стать девять…. Почему нет? Аллах будет только радоваться, глядя на Ахмеда. А меня, наверное, Аллах не замечает и это плохо, когда тебя видит только один из Богов – ты что-то теряешь от этого. Я помню – прошло три недели. И эти три недели стоили жизни не только мне. Когда смерть становится реальностью, а жизнь вымыслом, многое видится не так, как ранее. Прошло всего три недели…

…Надо выпить. Очень надо. И не воды. И я, конечно, выпью. Потому что зол на Алла-Эд-Дина, который обещал забрать меня с этой «золотой» баржи еще вчера вечером. Надоело два месяца болтаться в море даже на такой роскошной посудине, как эта. Два месяца рядом с толстым, старым, вечно потным и постоянно что-то жующим принцем.

Вы видели когда-нибудь человека весом в сто пятьдесят килограммов, в розовом шелковом пиджаке, синем галстуке, и оранжевых шелковых штанах и желтой рубашке, которая постоянно вылезает из штанов и не сходится на пузе? Уже нехорошо? А если добавим золотые украшения на толстые пальцы и шею, которая отсутствует? А я ем рядом с ним пять раз в день. Вернее, он ест и чаще всего баранину, а я, наблюдая все это, давно на диете. Именно передо мной он пять раз в день стоит коленками на восток, и именно я вижу его огромную задницу пять раз в день во время молитвы, потому что я не должен выходить из его каюты (если можно каютой назвать зал, в котором можно, не мешая друг другу, проводить одновременно съезды республиканцев и демократов, а сбоку еще и международный Конгресс партии «зеленых», если бы не шест для стриптиза посредине).

Я, конечно, весь в черном. Конечно. А в чем еще я могу быть в сорокаградусную жару в центре Средиземного моря? Черный костюм, белая рубашка, галстук и обязательно лакированные туфли. Ну, вы понимаете: как на похоронах, в начале корпоративных вечеринок и на торжественных обедах у мэром небольших городков. Слава Богу, я ношу черные очки – это ему нравится – мне тоже, потому что солнце днем на палубе светит в глаза именно мне, а не ему. Мистеру Андреасу (какой он Андреас – он стопроцентный не Андреас – он все что угодно, только не Андреас – что это еще за имя для еврея?) хочется, чтобы я был не за его спиной, а за спиной его гостей. И вот – он сидит спиной к солнцу – я стою лицом к солнцу и ни черта не вижу. Я не вижу ни его гостей, ни их очаровательные груди, ни их плоские животы, ни их практическое отсутствие трусиков, ни даже их уставшие рты – я вижу перед собой тушку, которая не заслоняет солнце, но блестит не хуже. Вчера я попытался стать чуть сбоку (вы понимаете) – он заверещал, как пустой миксер и я встал на свое место. Правда, я шел эти два шага очень медленно, потому, что камушек каратов на пять в пупке одной гостьи и два бриллиантовых колечка в розовых сосках другой, заставили меня вспомнить, как мне все это надоело. Я хочу задушить мистера Андреаса, отлепить от себя костюм (французский модельер постарался сделать так, чтобы тончайшая верблюжья шерсть моего костюма за три тысячи евро навсегда уничтожила во мне малейшие намеки на доброе отношение к достойному, в целом, животному). Я хочу перенять у этого животного только одну его замечательную привычку плеваться. А еще больше я хочу взять этих двух гостей и еще двух, отсыпающихся от ночных игр с мистером Андреасом, и плюхнуться с ними бассейн, около которого мы все сейчас и находимся. Уверен – мне было бы проще смириться с присутствием мистера Андреаса и с его любимым жестом (это когда он вытирает своим пятисотдолларовым галстуком свои толстые губы после того, как очередной жирный кусочек баранины отправлен в рот), если оставшиеся 3 недели, я буду стоять за его спиной и очень внимательно (я вам обещаю) наблюдать за гостями. Тем более что вчера капитан предупредил меня, что сегодня вечером ожидается вертолет с новой партией блондинок (брюнетки сейчас не идут – не сезон – брюнетки хороши зимой). «А этих куда?» Это я спросил. «Этих в отпуск» – сказал капитан. Так можно сойти с ума: нельзя привозить по пять красавиц каждые две недели – они могут просто не выдержать (не все любят запах потной баранины). «Их надо менять чаще». «А чаще нельзя» – сказал мне капитан вчера. Если чаще менять – они идут уже по розничной цене – то есть по штукам. А мистер Андреас любит все покупать партиями и отгружать партиями – так он экономит на транспорте.

Я все это понимаю – я не понимаю только одного – зачем я здесь? От кого я его охраняю? Я же ночью рядом не сижу в его будуаре, когда все самое такое и происходит. А днем его топить у гостей уже нет сил…. Что он с ними, интересно, делает? Тишина ночью на палубе стоит, как рыбки в море плещутся слышно, а гостей не слышно. Вот ведь – загадка, а вы мне про воскрешение…

Ночью на палубе тихо. Хотел бы сказать, что матросы поют, что я в легкой майке и шортах со стаканом «гибсона» в руке…. Картинка из старого мюзикла. Слава Богу, никто не поет и я в костюме, и «гибсон» невозможен – мистер Андреас учует запах маринованной луковицы за милю. Как это возможно после баранины – не спрашивайте, не знаю. А вот звезды есть, и сигарета есть, и еще три недели есть, чтобы попытаться придумать, что я буду делать, когда мне отдадут последний чек. Когда заберут костюм, который стал моей второй кожей (хотя, костюмов, кажется штук семь – я их просто меняю каждое утро), и я вернусь в Танжер к своей проблеме: что делать дальше? Что я буду делать дальше?

Я знаю только два места в мире, где мне было также нехорошо, как сейчас: в большом казенном доме на берегу Потомака и в кафе на окраине Рима, когда на жирный и липкий пластиковый стол постелили вчерашнюю «Carriere della sera», поставили трехлитровый графин с дешевым вином и тарелку маленьких маринованных осьминогов. Последствия от этого обеда были такие же, как ежедневные ноющие и липкие ощущения предательства своих граждан собственной родиной все двенадцать лет службы в «конторе».

Я не говорю, что мне не нравилось ощущения собственной избранности, причастности к практически «неприкасаемым», ощущение вседозволенности, возможности испортить чужую жизнь, придумать судьбу любому человеку и искалечить ее же. Иметь в кармане телефон и несколько номеров, по которым достаточно только позвонить и твои проблемы станут проблемами других. Мне нравилась возможность входить в любую дверь и закрывать ее перед другими, заставлять одним только видом твоего документа впадать в транс любого служителя закона, чиновника, превращая его в его же глазах в швейцара дешевого отеля, унижать любого заслуженного и известного человека, если мне казалось, что он кое в чем замешан (а кое в чем замешан любой). Мне это нравилось. Мне это нравилось в молодости, когда нет мозгов, мне это нравилось и позже, когда мозги превратились в камень, а лоб был еще цел.

Какая цена за все это? За возможность быть временно «избранным»? Это, как кредит – берешь сейчас – платишь потом. Это такая игра с простыми правилами: оттянуть срок выплаты до тех пор, пока сам «банк» не лопнет. И действия просты: если придут кредиторы – бах, а тебя нету. Они опять за тобой – бах, бах, а ты опять в другом месте. В общем, игра в прятки с собственной жизнью. Главное, чтобы эти «бах» были не в пустоту. Главное, чтобы кредиторы обязательно в кого-то попадали – тогда они временно от тебя отстают. До следующей «кормежки». Можно этой беготни с металлическим свистом избежать? Можно. Это как в балете – начинать надо с раннего детства. Простое признание самому себе, что ты идеален – и все. И чем скорее ты это себе скажешь – тем быстрее начнется твоя карьера. Надо начинать лет в десять, надо практиковаться на одноклассниках, на друзьях, провоцировать, запоминать, вести дневник и никогда не говорить то, что думаешь. Никому. Даже классному руководителю. Ему только правду про друзей, а о нем самом уже правду директору школы, а о нем уже дальше…. Правда превыше всего! Только надо выбрать какую правду, кому и о ком. И не надо ни о чем много думать – не надо терять на это время. А желательно и перестать думать вообще: до добра доводят не собственные мысли, а распоряжения начальства – это простой закон. Агент секретной службы не думает – он действует. Желательно после письменного указания, чтобы было на кого сослаться в случае появления встречной силы.

Кто думает в детстве, что будет больно и трудно жить? Кто верит, что плохое случится именно с ним? Кто, выбрав в качестве мечты путь в сотрудники специальной службы, думает о справедливости, вере и законе? Юноши верят только в то, что если есть такая работа, которая позволяет не получить сдачи в ответ на удар – такая работа стоит всех идеалов и ценностей. А правильным словам научат! Правильные слова легко запоминаются – их не так много. Главное ведь – прожить спокойно и сытно, правда? А ни то, ни другое мозгами не достичь – нужны приемы самбо и карате, крепкие мускулы, гибкое тело, быстрая речь и ничего не выражающее лицо.

Поэтому, если вы увидели мальчика, который стучится в двери секретного заведения, а не в университет – бейте его палкой – это плохой мальчик. Если ему дать возможность вырасти и стать взрослым – он захочет власти и многим придется туго.

Самое смешное, что такие люди и в самом деле не хотят денег – они патриоты, идеалисты и бессребреники. Они следуют только закону, который им внушили: Закон – это ты…. Хорошо – не ты – твой начальник. Если убрали твоего начальника – твой новый начальник. Главное в этом, чтобы не убрали тебя . Молчи и слушай, веди дневник, провоцируй таких же, как ты, тренируй свои навыки на друзьях и мечтай дожить только до завтрашнего дня…. Правда, эта мечта приходит с опытом. Если бы в фильмах про агентов разведок показывали не горы трупов врагов, а Страх, который они испытывают всю свою жизнь. Если бы умели показывать страх.… Не ужас, а животный страх маленького человечка, накачивающего бицепсы в спортивном клубе, маленького человечка, умеющего убивать одним ударом, но не умеющего чувствовать чужое горе, любить и жить, как живут люди. Человечка, для которого даже мать может стать врагом. Это было бы кино про правду, но, такая правда, никому не нужна, и фильм бы провалился в прокате.

Я бы написал такой сценарий, если бы не боялся. Не маленьких человечков в черных костюмах, а самого себя – я слишком много лет боялся, чтобы перестать это делать. Это стало сутью и смыслом существования – испытывать страх. Когда уходит страх – тебя уничтожают. И наступает конец. Всему. А главное, становится ненужным завтрашний день – так умирают служебные псы, которых учили убивать и служить хозяину. Если дать такому псу все что ему надо, но перестать использовать его по назначению – он или подохнет, или убьет своего хозяина – таких псов, уничтожают пока они еще сильны.

У людей есть еще один выход – спиться и исчезнуть. Я выбрал этот путь. Когда наступил день, которого все боятся – день, когда надо решить: умирать или жить – я выбрал первое. Прав я или нет – я смогу понять потом, когда может быть уже будет поздно…

А мистер Андреас прекрасен в своих шелковых трусах. В руках тонкая сигарета, на ногах желтые шелковые туфли…. Что я привязался к его шелку? Какая мне разница? Не в шерстяных же трусах ему ходить, а мне осталось совсем недолго это видеть.

Яхта пристанет в последнем порту на одну ночь, когда хозяин спит – терпеть он не может вонь и грязь портов, крики людей, грохот и всякое другое, что напоминает ему о том, что есть еще кто-то, кто может неожиданно для него надеть такие же шелковые трусы. Мы пополним запасы топлива, воды и пищи и отойдем еще на 3 недели в море. Где-то у какого-то греческого острова (это держится в секрете) кто-то очень важный должен прилететь на яхту, поэтому последняя партия белокурых птичек будет в этом сезоне последней.

Чем занимается этот шелковый человек? Пустой вопрос. Зачем я рассказываю о нем? Еще более глупый вопрос: а как рассказать о себе, не противопоставив себя хорошего, кому-то плохому? Вы делаете не так? Ну, конечно, я поверил.

Что может приносить большие деньги, а их владелец старается находиться только посреди моря, постоянно передвигаясь в нейтральных водах? Сами думайте – мне за это не платят. Но когда такому человеку приходится все время двигаться по морю и не иметь постоянного адреса, когда навигационные приборы его корабля зашифрованы так, что вычислить местонахождение его не представляется возможным, что можно думать о таком человеке? Правильно – он умный бизнесмен.

Он сократил все возможные личные неприятности до минимума – чтобы с ним встретиться, нужен вертолет – у вас есть вертолет? Чтобы его уничтожить – нужна подводная лодка или крейсер – у вас есть? Ну, если человек все время перемещается – значит, есть те, кто интересуется, где он. Ну, или он – идиот. Но это вряд ли.

Кстати, когда прилетит тот, кто должен прилететь – я уже улечу. В смысле, что меня куда-то денут, чтобы я не видел того, кто прилетит. Жду, не дождусь этого дня. Улететь желаю с последней партией белочек, но я уже видел улетающих – у них на лицах написано, что они еще месяца три не захотят видеть мужчин. Ни в шелковых трусах, ни без оных.

Осталось еще три недели.… А стоит ли ждать? Впереди последний порт и последняя ночь, когда есть шанс уйти. Мне просто надоело…