Текст книги "Евангелие отца"

Автор книги: Герман Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

Но ведь и христиане чтут Ветхий Завет. Христиане говорят, что Ветхий Завет и Новый Завет едины. Но я говорю о крещении, как начале всего для человека! Это причина и в ней нет единства. Никто не имеет права отрицать веру другого – это должен быть главный закон мира. Это говорю я, Иосиф, в ком течет кровь забытого всеми человека, отдавшего всего себя Тому, кто забыл меня во имя моего сына. Ведь в Ветхом Завете не спрашивали своих детей, когда обрезание им делали и посвящали Богу уже в младенчестве и своей верой отвечали за свое дитя. За все его будущие ошибки и свои деяния, последствия которых переходили на ребенка. Но в Новом Завете обрезание сменилось тем, прообразом чего оно и было – Крещением . «В Нем вы и обрезаны обрезанием нерукотворенным, совлечением греховного тела плоти, обрезанием Христовым; быв погребены с Ним в Крещении в Нем вы и совоскресли верою в силу Бога, Который воскресил Его из мертвых, и вас, которые были мертвы во грехах и в необрезании плоти вашей, оживил вместе с Ним, простив нам все грехи…». И в чем разница, и какая разница, какой народ, как посвящает своего младенца Богу?

О чем ты, Иосиф? Почему ты сейчас думаешь об этом? Дадут ли тебе ответ эти восемь человек, которые сидят у костра? Нет. Разве нет причины думать не о спасении человечества, а о том, как выполнить то, что задумано? Они смущены более чем ты, поэтому смотрят на тебя и молчат. Им надо решить, что с тобой делать – ты стал причиной тишины, которая повисла над Храмовой горой. Им надо решить стоит ли кровь их детей всех их молитв и обрядов. Им надо понять, что важнее: жизнь или смерть во имя Его. А ты смотришь на город, который был твоим и видишь и иудеев, и христиан, и мусульман и не можешь понять, что с ними случилось. Ты видишь, как стоит в этом городе Великий Храм. Это та церковь, которую делят между собой целых шесть христианских конфессий: греко-православная, армянская, эфиопская и сирийская, римская католическая и коптская. Они поделили Христа на части, как разделили церковь на куски – разве так возможно?

– Да, это так. И это возможно. Коптам принадлежит крошечная часовня позади усыпальницы Христа, а часовня у входа принадлежит православным грекам. Пусть так и будет. На скале Голгофы, на которой Иисус был распят, находится греческая православная часовня. В крипте церкви возле Голгофы находится армянская православная часовня, возведенная в память о святой Елене. Каждому есть место. А на крыше церкви глинобитные часовенки образуют небольшую церковь, которая принадлежит эфиопам, одной из старейших христианских общин на Святой Земле. Разве это плохо?

Великая драка за истинную веру! Легко ли смотреть Ему на это?

– Но несколько сотен лет назад, ключ от Храма Гроба Господня, был доверен двум мусульманским семьям Джуди и Нусейбе. Одна семья хранит у себя ключ, другая запирает и отпирает дверь. Каждую ночь представители рода Нусейбе запирают дверь Храма, как делали их предки последние четыреста лет. Пусть так и будет! Пусть это страшно, что веру рвут на куски без стыда и совести, но все-таки она объединяет их и заставляет быть вместе в одном доме, в одном городе, где верят в единого Бога. Где остался только один шаг, чтобы сказать об этом друг другу. И этот шаг должен быть сделан сегодня. Ты знаешь, что когда персы сокрушили вавилонян и позволили евреям вернуться, на месте уничтоженного первого еврейского Храма был построен Второй Храм. В нем Иисус проповедовал милосердие и доброту ко всем живущим. Что осталось? Только ступеньки, по которым в последние дни перед своим распятием Иисус спускался, покидая Храм. И только слова. Веры нет, потому что вера без действия пустынна.

Ты прав. И действие никогда не замедлит случиться, Иосиф. Шестьсот лет спустя, Мухаммед отправился к престолу Господнему со Священного Камня Иерусалимского, где, когда то стоял еврейский Храм. Зная о священных писания евреев и христиан, Мухаммед сказал арабам о едином Боге. И вот, как они поняли его слова: через шесть лет после смерти Мухаммеда, армия его последователей подошла к воротам Иерусалима, заявляя, что город принадлежит им. Какие слова нужны, чтобы тебя правильно поняли? Сколько раз должны были умереть пророки, чтобы те, кто смотрел на их смерть, поняли их слова и поступки? Разве мало того, что под Золотым Куполом Скалы на Храмовой горе, есть священный камень, откуда Мухаммед поднялся на небеса для встречи с Аллахом. На этом же камне, согласно преданию, Авраам готовился принести в жертву Исаака. На нем были построены древние священные Храмы евреев. И здесь был и проповедовал Иисус.

В первой книге Торы – «Берешит» (22,1-18) повествуется о том, как Господь повелел праотцу нашему Аврааму взять своего любимого сына Ицхака и принести его в жертву на вершине горы Мория. Авраам повиновался повелению Всевышнего: он взошел на гору, воздвиг на ней жертвенник, возложил на него Ицхака и уже занес над ним нож, когда ангел, посланный Богом, остановил его руку. В следующий раз ангел не остановил людей. Почему? Иосиф не смог остановить Господа и это преследует род его века. И эта вина лежит на тебе, Иосиф? Нет. Не заблуждайся – все идет, как идет и так должно быть.

– Но, почему они молчат? Разве они, собравшиеся у костра, не знают что делать? Они смотрят на меня и в их глазах страх – они видят перед собой просто человека, но этот человек жив своей кровью и кровь эта приговор их лжи и ненависти.

Когда-то отец рассказал маленькому Иосифу притчу, как величайший еврейский законоучитель рабби Акива вместе с другими мудрецами пришел однажды к руинам разрушенного Храма и увидел, что из развалин, оттуда, где находилась Святая Святых, выбежала лиса. Увидев это, все мудрецы заплакали, но рабби Акива рассмеялся. "Чему ты смеешься? – спросили его. Он ответил: "Пророки предсказывали, что Храм будет разрушен и лисы будут заходить в Святая Святых. Но, Пророки же предсказали, что придет день – и Храм будет восстановлен. Я увидел, что сбылась первая часть пророчества и теперь радуюсь тому, что это означает, что сбудется и вторая его часть". Это стало для Иосифа надеждой на то, что когда случается одно, обязательно случится и другое…

Солнце почти совсем скрылось, и только слабые лучи еще говорили о том, что жизнь отчаянно борется с тьмой. Вокруг костра говорили вполголоса. Иосиф не слышал того, что говорили, но они говорили о нем. Кто они, эти люди? Вчера, когда они спускались по склону горы от хижины, где он прятался несколько дней, он попытался расспросить спутника о том, как все произойдет и что будет потом. Спутник его отвечал очень скупо: то ли потому что не знал, то ли потому что этого не должен был знать Иосиф. Он говорил что-то про то, что будут очень важные люди и что никогда они ранее вот так не встречались, и что эта встреча может все изменить, если они смогут договориться, но очень многие хотят, чтобы всех этих людей убили. И что встреча эта может стать последней для каждого их них, потому что…. Он что-то бормотал еще и Иосиф ощутил страх. Животный страх. Но, если не убьют? Если все будет хорошо, что тогда?

– Хорошо еще никогда не было. – Неожиданно ответил его спутник.

– Тогда зачем вы согласились мне помочь?

– Чтобы эта встреча состоялась, потому что только эти люди могут решить, что делать дальше. И, слава Аллаху, она состоится сегодня вечером. Без них все могло бы быть по-другому. – Если бы Иосиф видел в этот момент усмешку, скользнувшую по лицу его провожатого, он бы понял, что страх, который он почувствовал, появился не случайно.

И вечер наступил. Белые и темные лица костер освещал по-разному. Хотя одежды у всех были просты, Иосиф понимал, что у костра сидят не простые люди. Они облечены огромной властью, связями, финансами. Они и есть власть. Не та, которая наживается на людях, а так, которая дает ей такую возможность.

И только один вопрос беспокоил Иосифа: имел ли он право приходить к тем, кто не знает другого языка, кроме языка боли и страха. Он совершил ошибку? Но, как еще быть услышанным, кроме как через крик? И пусть это будет крик тех, кто должен был его услышать. Он так думал. Теперь, когда ночь пришла, и люди у костра говорили о нем, он чувствовал, что страх не ушел, и нет ощущения победы. Нет радости от того, что его услышали, потому что он понял: те, к кому он пришел, сделали только первый шаг – второй и вероятно последний для многих из тех, кто сидит у костра, а может быть и для него, еще впереди.

Неожиданно ярко сверкнула луна и стала небом. Все окрасилось в белое: одежды людей сидевших у костра, земля и Золотой Купол Храма. Крысы на секунду прислушались, и муравьи на секунду прекратили свою вечернюю работу. Они подняли головы в небо и принюхались, но никакой опасности не почувствовали. Не пахло дождем, а значит, не стоило уж слишком торопиться: дом близко и они успеют спокойно дойти и улечься спать.

Звука не было, появился только странный свет, как будто где-то очень далеко началась сильная гроза. Но, вот и звук появился, и Иосиф увидел удивленные лица, обращенные на него. Они что-то спрашивали – они как будто кричали ему что-то все вместе. Он улыбнулся им в ответ: «Все хорошо», хотелось ему сказать. Все хорошо, Иосиф. Все уже хорошо, потому что тихо и спокойно. И так теперь будет всегда.

Гл. 46

Бальтазар предвкушал реакцию Никоса, сидевшего за столиком в кафе, когда осторожно подошел к нему со спины и бросил монетку на салфетку, лежавшую на его коленях. Никос автоматически поднял голову вверх и Бальтазар вышел из-за спины и, смеясь, сел в соседнее кресло.

– Нет, нет, нет, дорогой! Нельзя быть настолько уверенным в своей избранности: кому-то только дождь с неба, кому-то кирпичи на голову сыплются, а Вы даже мысли другой не допускаете, как ждать от Него финансовых благ.

– Кто Вы? – Реакция Никоса была смешанной: испуг, смущение и агрессия сразу.

– Скажу. Только вот что Вам это даст? Вы, мой таинственный Никос-Лео-Барт, так всех запутали, что мне поручено все эти безобразия прекратить.

– Вы киллер?

– Я – киллер? Нет. Киллер приедет минут через пятнадцать. Он просил извиниться, что задерживается – семейные обстоятельства. Но не переживайте – он человек слова. Так что у нас есть еще четверть часа, чтобы разобраться кое с чем и понять: нужно отрывать занятого человека от других дел, или пусть уж приезжает.

– Неожиданная форма исполнения приказа. Почему я?

– А почему не Вы? Почему других убивать можно, а Вас нельзя?

– Знаете. – Никос встал. – Мне не до шуток. Я жду делового партнера, и у меня нет желания портить себе настроение и вызывать полицию, что бы они разобрались с Вашими играми.

– Партнера, говорите? Не мистера ли Дюпона? Так он не придет и тоже просил извиниться. Кардинал так мило за ним ухаживает, что мистер или мсье, как Вам будет угодно, Дюпон-Дюпри подумывает вообще остаться в Ватикане в качестве фрилансера при пресс-службе.

– Значит, Вы именно ко мне. – Никос медленно сел. – Итак? Если серьезно – что Вам от меня надо?

– Я же уже доложил: заказ получен, наряд – в смысле, чек, – выписан, остается выполнить работу.

– Значит, Вы действительно собираетесь меня убить? Смысл? Кому я помешал?

– Вот в этом и надо разобраться быстро, пока не приехал человек, отвечающий за исполнение заказа. Так что у нас нет времени даже на кофе. Давайте быстренько закончим наше дело, и тогда, может быть, не будет необходимости портить частное имущество.

– Вы меня имеете в виду?

– И Вас и пулю. Все стоит денег, Никос. И Вы в том числе. Тем более, когда Вас заказывают, Вы уже можете точно узнать, сколько стоит собственная жизнь

– И сколько, если не секрет.

– Не секрет. Ваша нисколько, увы. Дружеская услуга. Так, только – командировочные и не более того.

– Обидно.

– Переживете. Итак, вопрос первый: Вы знаете, почему Вас хочет убрать Ваш начальник?

– Мистер Ной? Что за бред! Зачем ему это?

– Вот и я не понимаю пока. Но, значит, надо, раз я сюда приехал.

– Могу спросить еще раз: кто Вы?

– Можете. Итак: вопрос второй. Цель Вашей встречи с Дюпоном?

– Выход на кардинала.

– Вы сказали Дюпону, что Ваш контакт организовал мистер Ной?

– Конечно.

– А зачем врать? Это же Ваша собственная инициатива и Ваша собственная игра. Что-то мне кажется, что мистеру Ною не нужна еще одна команда внутри его собственной. Может, в этом причина?

– Как он узнал?

– Мистер знает все, на то он и Ной. – Бальтазар усмехнулся. – Вам ли не знать этого.

– Почему же Вы не исполняете заказ? Что Вас сдерживает?

– Да, если честно, ничего. Просто кардинал попросил сначала с Вами поговорить.

– Вы знаете кардинала.

– Да ну, Вас! Неужели за несколько минут до смерти Вам все еще хочется заниматься такими пустяками, как выяснение кто кого знает? Это же не шоу-бизнес, в конце концов. Вопрос третий: зачем Вы самостоятельно ввязались в эту странную историю? Или не самостоятельно?

– Деваться некуда, да?

– Это точно.

– Меня попросили.

С улицы, рядом с кафе, послышался визг тормозов. Никос оглянулся и увидел подъехавшую красную «Феррари».

– Ну, вот, дорогой Никос, киллер подъехал. У нас остается все меньше времени.

– Ваш киллер ездит на красном «Феррари»?

– Говорит, что желтого не было. А Вам не нравиться?

– Странно для человека такой профессии. Слишком заметно.

– Очень даже наоборот: кто заподозрит в идиоте, заплатившем двести тысяч евро за кусок пусть качественного, но очень капризного железа и выставляющем себя напоказ, что у него такая работа? Как по мне, так никому и в голову не придет. Тем не менее, давайте договорим.

– А он подождет?

– Конечно. Он воспитанный человек и не будет прерывать нашу беседу.

– Бред какой-то!

– У каждого свои странности. Вот Вы, например, что-то знаете, а мне не говорите – и это еще больший бред, потому как это Вы, а не я сейчас в очень сложном положении.

– Я сказал, что меня попросили.

– И кто?

– Мистер Гутьерес.

– Вот как?

– Не верите?

– Нет.

– Почему?

– Да потому что я знаю мистера Гутьереса достаточно хорошо, чтобы представить его просящим хоть что-нибудь у кого-нибудь. Обычно, все происходит наоборот.

– Тем не менее, это так.

– Ладно. Тогда придется мне самому отвечать за Вас на мои вопросы.

– Вы действительно странный киллер.

– Я уже сказал, что киллер сидит в «Феррари» и жует сэндвич с тунцом, пока Вы тут водите меня за нос. А я свободный гражданин, который хочет быть уверен, что не свершится ошибка и каждый получит по заслугам.

– То есть, Вы вроде судьи?

– Что-то в этом роде. Кстати! Скоро Вы сможете увидеться с Вашим другом.

– Не понял…

– Ну, Вы же сказали Дюпону, что ждете от него информации – вот Вам и будет информация. Но, до этого еще надо дожить в прямом смысле этого слова.

– Насколько я понимаю, Вы не только не хотите меня убивать, но, скорее, Вы намерены меня защищать от мистера Ноя, я правильно Вас понял?

– Отчасти. Убивать Вас лично я действительно не собираюсь, но это собирается сделать мистер Ной. И если сегодня, через час, он не узнает, что работа сделана, он найдет кого-то, кто будет искать уже не только Вас, но и меня. А зачем мне Ваши проблемы? Потому, я предлагаю срочненько сменить место разговора и перебраться, скажем, все в тот же Ватикан. Удивлены? – Бальтазар с удовольствием наблюдал игру чувств на лице Никоса. Вот чего-чего, а этого Никос-Лео-Барт точно не ожидал. Ангел-хранитель на красном «Феррари» – прямая дорога в психушку. – И чего мы замолчали?

– Лучше я буду делать то, что Вы предлагаете. Что-то мне подсказывает, что не стоит с Вами спорить.

– Пока точно не стоит. Чуть позже, под оливой, мы нальем вина и поспорим с удовольствием. А пока на это нет времени.

Никос положил под тарелку пятьдесят евро, и они встали. Как только они вышли из кафе «Феррари» с визгом сорвалась с места и оставила о себе только воспоминания и несбывшиеся надежды в пустой головке блондинки, пытавшейся уже пятнадцать минут обратить на себя внимание ее владельца. Подъехало такси, они сели и водитель, ни слова не говоря, отъехал от тротуара.

Гл. 47

– Проблема не в том, что нас не устраивает цена вопроса, мистер Гутьерес. Проблема в том, что нас в принципе не может устраивать положение дел, которое сложилось на сегодняшний день. – Шрайбер говорил по телефону, сидя на столе и вытянув ноги перед собой. Рассматривая новые туфли, купленные вчера в небольшом магазинчике на Rämistrasse, он заметил кое-что, что совершенно выбило его из колеи. В одном месте вставка из кожи была худшего качества, чем вся остальная кожа, и это было просто невероятно! Ехать в магазин совершенно не хотелось, но он собирался позвонить и сказать хозяину, что так дело не пойдет. И дело не в том, что кто-то это заметит – дело в том, что теперь он будет об этом думать все время. Шестьсот семьдесят пять евро и тридцать центов за пару туфель, чтобы остаться при этом недовольным? Увольте! Обувщик взял все до последнего цента, приговаривая, что тридцать центов не должны обанкротить Шрайбера, а ему они как раз пригодятся, чтобы добавить к имеющимся семидесяти и получить еще один евро. Еще одна монета к приданому его созревшей дочери, а на кусочке кожи сэкономил и думал, что Шрайбер не заметит, а Шрайбер не таков, потому он и Шрайбер, а не какой-нибудь Мюллер. Настроение портил и несколько взвинченный тон разговора, который длился уже минут десять. Утро не получилось, и кофе остыл.

– Я признаю, что мы не всегда ставили Вас в известность о наших действиях. Да, конечно. Я признаю. Но, и Вы в последнее время предприняли несколько шагов, которые вряд ли возможно назвать партнерскими…

– Да, мистер Гутьерес, Вы правы – мы действительно хотим работать вместе с Вами. Какие могут быть сомнения?..

– Да, мистер Гутьерес. Конечно. Но, Вы должны признать, что хотя церковь и противится нашему проекту, мы уже достаточно близки к достижению цели…

– Верно. И, как и всегда, мы признаем Ваши заслуги и Вашу помощь в нашем общем деле…

– Хорошо, мистер Гутьерес! Я обязательно передам Высшему Совету Ваше недовольство…. Безусловно, в форме рекомендаций. Всего доброго и до скорой связи, мистер Гутьерес. – Шрайбер положил трубку. Не самое простое дело разговаривать с человеком, который всегда разговаривает только сам с собой.

Этот невозможный человек хоть и отвратителен в своих привычках, но крайне полезен в своих возможностях. С точки зрения основной массы обывателей, мистер Гутьерес очевидное зло. Он продает оружие всем, кто в нем нуждается. Он не спрашивает кто и зачем – он спрашивает: сколько и когда. И у него есть собственные принципы. Он искренне верит в то, что баланс в мире крайне необходим и этот баланс создается только одним правилом: нельзя одним продавать намного больше оружия, чем другим. Немного больше можно, если того требует ситуация. Немного лучшего качества и немного более совершенного. Это – да. Это – можно. Но! Только тогда и только тем, кто в данную минуту находится в более сложном положении, чем их соперник. Или в случае, если он твой временный партнер в проекте. С мистером Гутьересом любят иметь дело поставщики, поскольку он точно знает, кому и сколько надо в настоящий момент. Мистер Гутьерес не подводит – он, как жена Цезаря: всегда знает, кого приблизить и ублажить, чтобы на следующий день шоу с казнями продолжилось. Чтобы зрители получили то, что хотят и участники были не в обиде.

В этом мире нельзя прожить, принимая только одну из сторон этой жизни. Если хочешь быть успешным – умей играть на оба фронта. Это трудно, это сложно, но возможно и тому пример – мистер Гутьерес, господа! Но, партнеры не всегда живут долго: партнеры – не родственники. Если уж родные люди предают друг друга, то, что говорить о тех, кого связывает только бизнес? Если уж семьи распадаются из-за мелочной ерунды, готовые убить друг друга (иносказательно, конечно!), то, как можно обвинять партнеров, если один хочет убить другого в прямом смысле этого слова? Шрайберу сейчас хотелось убить двух сразу: обувщика и мистера Гутьереса, который последние десять минут позволял себе разговаривать с ним, как с посыльным.

Мистер Гутьерес надоел всем со своими принципами. Если бы он продолжал заниматься лишь снабжение, как того требовал договор, заключенный давным-давно между организациями, то проблем было бы меньше. Нравиться ему корчить из себя ангела по снабжению – давай. Но мистер Гутьерес захотел инвестировать во власть, а политика не предполагает участие в ней снабженцев и ростовщиков. Политика – чистое искусство, хотя существует на грязные деньги. Но, если ты создаешь шедевр, какая разница из чьей кожи смастерили тебе полотно для твоей картины и чьи кости пошли на рамку! Этого мистера можно было бы утопить вместе с его яхтой, мулатками, шоколадками, охранниками и прилетающим с живым товаром вертолетом. Можно было бы найти вместо него другого спонсора, потому что деньги не только не пахнут, но и не тонут – всегда найдется тот, кому они будут принадлежать после смерти предыдущего хозяина. Можно было бы договориться и с мистером Ноем, хотя они слишком давно и успешно дополняли друг друга, как политика и финансы, и так же крепко ненавидели друг друга, но уже не могли жить в одиночестве. Если бы не одно «но». Это «но» заключалось в том, что мистер Гутьерес был крестным отцом Люсьена – тем самым мсье Пико, с которого, собственно, все и началось. Которого ни Люсьен, ни многие другие никогда не видели, но который финансировал многие из предприятий, организованных мистером Ноем и его компанией «Ковчег».

Со стороны может показаться, что все это слишком запутано, но оглянитесь! Вы представляете себе мир иным? Вам кажется, что Ваша жизнь проще? Конечно, да, если сводите человеческие отношения только к примитивному траху и, как следствие, порождению себе подобных. Конечно, да, если Вы настолько глупы, не понимая, что, используя партнера против его воли, Вы насилуете Вселенную (если верить Будде и прочим философам). А Вселенной это может и не понравиться и вот тогда она уж точно поимеет Вас, и я не уверен, что Вам это понравиться и совершенно не хочу оказаться на Вашем месте в эту минуту. Если не верите – вспомните свою последнюю жену в качестве доказательства справедливости моих слов.

Ехать надо было к обувщику, чтобы сказать ему в глаза, что он нехороший человек, но ехать пришлось совсем в другую сторону. Если добраться до остановки Rudolf-Brun-Brücke на трамвае номер четыре, то немного в стороне от остановки увидите ресторанчик «Walliserkeller». Зайдете – сядьте слева – там меньше дует от входной двери, и закажите немного мясного фондю – bourguignonne. Поверьте на слово: не помешает, чтобы поднять себе настроение.

Пока Шрайбер делал заказ, Люсьен вошел и остановился, оглядывая зал. Шрайбер поднял руку, вытер губы салфеткой и встал, сделав пару шагов навстречу молодому человеку.

– Ну, как? Нормально себя чувствуешь? Не устал?

– Нормально. Только этот Великий Мастер действительно зануда, как ты и говорил. В Израиле он не производил такого впечатления. – Люсьен сел, отломил себе кусочек хлеба и обмакнул его в тарелку Шрайбера. – А вкусно, черт побери.

– Куда деваются годы работы? – Шрайбер покачал головой и усмехнулся. – Хотя, за столько лет вранья, ты должно быть сам привык к роли чокнутого чудика. Ты опровергаешь закон молодости: слишком тебе легко все дается – все эти превращения туда-сюда.

– К этому нельзя привыкнуть, Шрайбер. Если ты поставишь на стол ветчину и то французское столовое вино, меня точно вывернет наизнанку. И все эти люди, с которыми мне пришлось встретиться за это время, и одиночество в сыром доме, и соседи, что б их пробрало в осеннее-зимний период. Надоело до ужаса.

– Совсем немного осталось, Люсьен.

– А очень надо продолжать меня называть этим диким именем?

– Ну, еще какое-то время. А что имя? Нормальное имя. Вот я же привык к Шрайберу и ничего.

– Когда мы летим в Рим?

– Сегодня. А пока расскажи мне, как все прошло с Тизом.

– Он смотрел на меня, как смотрят лошади на ананасы – с удивлением и непониманием, как такая фигня могла вообще появиться на свет. Я ему рассказал всю свою историю, вплоть до момента, когда Роб вывез меня из Иерусалима. Словом, он совершенно ничего не подозревает и, как мне кажется, совершенно поверил в то, что ты ему говорил.

– Это хорошо. Теперь вот что: сегодня в Иерусалиме произойдет небольшой взрыв, при котором погибнет несколько туристов, непонятно каким образом ночью забредших на Храмовую гору. Кажется, кто-то из них разведет костер, и никто не заметит, что на этом месте лежит неразорвавшийся палестинский самодельный снаряд. Словом, глупая случайность и ничего более. Жалко, конечно, но что тут поделаешь. Ночью в Иерусалиме совсем не безопасно. Тебе надо успеть до взрыва на самолет. Будет хорошо, если когда кто-то копнет поглубже…. Я имею в виду всех этих полицейских, политиков и церковников. Пусть ты будешь на рейсе из Цюриха в Рим, чтобы никто даже и не подумал, что ты как-то в этом замешан.

– Ты кого-то конкретного имеешь в виду?

– Ну, в Риме достаточно умных людей, которые отслеживают ситуацию. Еще вот что. Не забудь, что в аэропорту тебя встретят, и ты передашь этому человеку рукопись Евангелия Иосифа. Оно в газете слева от тебя.

– Тоненькое какое-то. Не видно даже. Ты хочешь сказать, что оно действительно существует?

– Естественно. Конечно, существует, что-то же в газете лежит. Тоненькое! Это же не «Война и Мир». Хотя, возможно, эффект произведет не меньший. – Шрайбер улыбнулся. – Давай, бери еще фондю. Удивительно, сколько всего вкусного можно сделать из куска сырого мяса. Так вот, передашь, ок?

– Ты мне скажи: это действительно рукопись этого старика? Он, что, сумел что-то написать сам? Жаль его: погибнет и ничего не поймет.

– И мне жаль, но что делать? Он не первый и не последний. А по поводу рукописи, то нет, конечно. Мы сами умеем – зачем нам авторы? С авторами мороки не оберешься. Сейчас время не писателей, а редакторов: можно вообще ничего не знать и не уметь писать, но хорошая редактура чужих произведений запросто даст тебе какую-нибудь литературную премию. Ну, а мы за премиями не гонимся – у нас другая цель. – Шрайбер положил в рот кусочек и прожевывая так скривил физиономию, что Люсьен засмеялся. – Только осторожнее с этим: лаборатории мистера Ноя пришлось много поработать, чтобы ни один углеродный анализ не докопался до истины. Бумага просто идеальная, словно ей действительно две тысячи лет.

– Будете издавать?

– Уже. В Нью-Йорке запустили в печать несколько глав. У тебя единственный рукописный экземпляр, так что…. Ну, ты понимаешь. Слушай, тут такое дело. Ты не обижайся, конечно, но я должен спросить ты понимаешь, что в Риме все может пойти не так красиво, как было до этого? Там такие волки вокруг церкви есть: если что почувствуют, то мало не покажется.

– Да я понимаю, но куда отступать-то? Думаю, что я смогу.

– Ну, дай Бог.

– А вот у меня тоже есть один вопрос. Давно назрел. Ты сам-то как относишься ко всему этому?

– Знаешь, я так скажу. Я только одно знаю: нельзя всерьез влезать во все эти религиозные хитросплетения. Иначе точно начнутся глюки и чудеса. Я стараюсь находиться в стороне и смотреть на это как на очередной сложный проект, вроде политической войны нескольких стран по поводу строительства разных нефтепроводов. Это только со стороны кажется, что речь идет об отоплении квартир и заправке автомобилей, как и в нашем случае о душах паствы. На самом деле идет война, в которой страны воюют вот таким способом. С одной стороны оно и понятно: сейчас и согреваются и уничтожают друг друга одним и тем же химическим составом – очень удобно. А вот с другой стороны не хочется думать, что мы все к этому причастны.

– Кто мы? Ты нас конкретно имеешь в виду или…?

– Или. Собственно, одно и успокаивает, что народ заслуживает тех, кто ими правит, и жалеть эти народы нет особенной необходимости. Да и возможность выжить пока еще есть, только вот ждать времени нет. Приходится действовать, как действует хирург, а не терапевт. Грубо говоря, терапия уже совершенно ни к чему – пора резать по живому.

– Террор не приводит ни к каким результатам.

– Кто говорит о терроре? Террор тут не причем. Но хуже всего то, что мы все ему способствуем.

– Ты хочешь сказать, что то, что произошло в Иерусалиме…

– Произойдет.

– То, что произойдет в Иерусалиме сегодня ночью – ошибка?

– Если честно, то – да. И дело даже не в том, что твой крестный собирается убрать своего давнего партнера мистера Ноя вот таким способом. Я понимаю, что мистер Ной не агнец Божий – туда ему и дорога, но…. И твой крестный выполняет задачу финансистов, а не политиков, которые уже, кажется, готовы на все, лишь бы навечно закрепиться в своих креслах. Я все понимаю. И мои начальники всячески помогают твоему крестному, потому что военным тоже не интересно тушить пожар на Ближнем Востоке. Тут и мешки с деньгами, и автоматы в одном багаже. Ладно: не наше дело решать – наше дело исполнять. Наша задача не допустить переместиться центру веры в Палестину из Рима. И заодно, не дать им там между собой договориться, потому, что потом в Риме надо будет устраивать музей религии вместо Святого Престола. Рим этого допустить не может, биржи этого допустить не могут, банки не могут, правительства европейские не могут. Почему? Да потому что две тысячи лет назад Прокуратор Иудеи наблюдал за выполнением проекта «Иисус». Он был послан туда именно для того, чтобы это произошло. И Пилат сделал все, чтобы он воскрес. Мы с тобой не знаем, но есть всего два варианта: или он действительно погиб на кресте и Пилат уже потом все обставил надлежащим образом, или, то, что ему дали выпить, усыпило его и потом он просто испарился и Пилат все сделал уже без него. Ведь никто, конечно, кроме пары сомнительных заявлений, не видел Иисуса после смерти, и потому нет никаких доказательств ни его смерти, ни вполне возможной жизни после якобы смерти. Разумные головы в Риме делали все, что бы была создана новая вера, и она была создана. Прошли столетия и появились Книги, последователи, поклонники и почитатели и, говоря современным языком, спонсоры проекта, которые увидели прямую выгоду для будущего усиления власти Рима. И, в конце концов, Рим принял христианство. Ты представляешь всю силу организации, которая находилась внутри языческого Рима, чтобы столько времени продвигать идею и победить. Волхвы были сильнее и умнее, чем о них думали государственные деятели. Правителям вообще стоит оглядываться, когда они поверили в свое могущество. Потому что, как только ты достиг цели, наступает самое сложное – удержаться. И вот тут-то все и прокалываются и совершают глупые поступки. Так что, была крайне сложная и хитрая операция, которая успешно завершилась. И теперь все это должно рухнуть? Отношения с Римом выстроены совершенно у всех западных правительств. Не могут они признать центром мира Иерусалим. Потому что тогда надо не только обедать в арабских ресторанах и восхищаться чудесами восточной цивилизации – надо вернуть всем этим странам украденное у них, признать их истоками человечества, признать все свои ошибки, признать, что они не ниже, а выше или равные по уровню своего развития и имеет право на достоинство, уважение и, главное, что они имеют свой собственный голос, к которому должны прислушиваться все западные страны. Могут это сделать те, кто руководит нами? Им не хватает мозгов, потому что их жизнью руководит страх лишь за собственную жизнь и благополучие. Представь себе, Люсьен, что Большая восьмерка будет состоять совершенно из других государств, а прежние ее члены станут простыми наблюдателями – вот какие дела. Но, посмотри на толпы стоящих часами под дождем и солнцем туристов, которые хотят попасть в Лувр, в Прадо, в музеи Лондона и США. Зачем они стоят? Чтобы увидеть то, что европейцы привезли из Палестины, Ирана, Ирака, Афганистана, Индии и других стран. А потом посмотри на музей в Каире: насколько он беднее английских музеев. Все именно потому, что все его реликвии в Европе и Америке. А ведь, люди, чтобы увидеть и понять должны ехать не в Париж, а в Каир, Дамаск, Тегеран.