Текст книги "Настоящая фантастика – 2010"

Автор книги: Генри Лайон Олди

Соавторы: Алексей Калугин,Дмитрий Казаков,Андрей Валентинов,Алексей Евтушенко,Дмитрий Володихин,Антон Первушин,Андрей Дашков,Павел (Песах) Амнуэль,Игорь Минаков,Елена Первушина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 41 страниц)

Арина Трой
Пифия

1

Кружевной перчик – долголетие. Имена жениха и невесты, спрятанные в ажурное сердце в тонкой оплетке – супружеская любовь и верность.

Экзотический цветок – дочка.

Звездочка – сын. Еще одна звездочка.

Рука дрогнула, оставив на нежной коже кривую, как безобразный шрам, коричневую линию.

– Что с тобой, Жень? Тебе плохо? На тебе лица нет.

Как разобраться, кто выбирает: ты ли узор, он ли тебя? Кто сплетает невидимые нити судьбы задолго до нашего рождения. Настоящий мендигар видит их, в отличие от тех, кто просто малюет все, что взбредет в голову. Расписывают под хохлому, и не знают, дурочки, что у каждого свой орнамент, сложенный из древних символов. Единственный в мире. Как не бывает двух одинаковых листков, не бывает двух похожих судеб. Узор читать – все равно что открытую книгу. Вспыхивали передо мной неведомые буквицы, светились забытые символы, и я точно знала, как соблюсти равновесие, не задумываясь о будущем.

Но сейчас меня как током ударило.

Шесть к одному. Странное равновесие. Страшное. Как обвести звездочку крошечной змейкой, зная, что каждый изгиб ее тела – это боль и слезы на долгие годы.

– Женька, может, воды? Девчонки, налейте ей, – распорядилась Лёка.

Я покачала головой, аккуратно вытирая ватным кругляшом Лёкину ладонь, чтобы не осталось следа.

Может, ничего еще не случится? И я все придумала? Ведь не проверяла же я, сбывалось ли предначертанное мною. Но откуда рука знает, что и как рисовать, если раньше могла вывести только «палку, палку, огуречик»? Откуда я знаю о равновесии?

Спрятав глаза, чтобы Лёка ничего не разглядела, я застыла над ее ладонью, мучительно думая, как обвести менди вокруг пальца.

2

С самого начала я была против этой затеи с подземным городом.

Хотелось пить разноцветные коктейли и вдыхать исходящие от смуглой, нагретой солнцем кожи Игоря аромат корицы, мяты и чего-то еще, волнующего. Хотелось, забыв о холодах, спокойно нежиться с книжкой на солнце у бассейна, наслаждаясь каждой секундой счастья. Но кого когда волновали мои желания? Жизнь так несправедлива. В отличие от меня, моим друзьям все это было не впервой. Они приехали на Восток за экзотикой, не приглаженной официальным туризмом, за острыми ощущениями. Адреналинозависимые.

– Дура, – прошипела Лёка. – Мужики – как дети. Что увидят, с тем и играют. Если тебе все равно, можешь оставаться, а я Арсюху не отпущу по бабам таскаться.

Игорь улыбнулся, расслышав Лёкины страдания, и взъерошил мои коротко стриженые волосы:

– Купаться и напиваться в баре можно было и дома, Женек. Не стоило из-за этого так далеко забираться. Тебе понравится, вот увидишь, братишка.

Идиотское прозвище. И имя тоже. С детства терпеть не могла.

Игорь не впервые обещал, что мне понравится. Он уже полгода таскал меня по всем экстремальным тусовкам. Ради него я была готова вытерпеть не только унизительное прозвище, но и тихо страдать, делая вид, что моя улыбка вызвана неподдельным восторгом, а не тем, что сердце ухнуло в желудок и теперь они вместе болтаются где-то в районе пяток.

А как еще мне, санитарке, было удержать Дока, от которого фанатела примерно половина женского персонала больницы, независимо от возраста и матримониального статуса. Не мосластым же, пардон, задом, упакованным в потертые джинсы. Все знали о его большой любви к экстриму. И я как-то в курилке брякнула, по дурости, что с детства мечтала спрыгнуть с парашютом. Девки покатились со смеху, а Док впервые за два года посмотрел на меня, как на человека, а не пустое место со шваброй, и взялся организовать. Опсестра Лерочка Михайлова, ревниво стрельнув быстрыми глазками, тут же поспорила со мной на сто баксов, что откажусь. Отпираться было бесполезно.

Летя с Игорем в тандеме над землей, я спиной поняла, что сразу на несколько пунктов обошла наших медицинских гламурных дам. А потом пришлось держать марку, подогревая в Доке веру в то, что я крутая экстремалка. Куда деваться, когда девицы и тетки всех мастей так и тянут руки, чтобы откусить кусочек твоего «пирога»?

Несколько минут у входа в подземный город я, как могла, упиралась, пытаясь выдавить из безжалостного Дока хоть каплю сочувствия. Темнота страшила меня еще с тех времен, когда мой умник-братец подвывал на разные лады, пока мы ждали лифт в неосвещенном подъезде. Игорь и слушать не желал моих сбивчивых «ну, я тут вас подожду», тем более что местные проводники, глумливо хихикая, начинали поглядывать в нашу сторону. Док, не терпя возражений, схватил меня в охапку и потащил вниз по высоким неровным ступеням, вырезанным в породе.

Каменный мешок облапил меня склизкими стенами и сводами, насквозь пропитанными копотью чадящих масляных светильников. По ногам тонкими, как паутина, нитями сочилась вязкая сырость, поднимаясь с нижних ярусов. Мы, едва привыкшие к сумраку, шли по узким галереям, притихшие, словно придавленные древней каменной подушкой.

Многочисленным обитателям подземелья не было до нас никакого дела. Одни валялись по углам, пыхтя пряными кальянами. Гашиш не оставил им ни воли, ни желаний. Другие неспешными тенями бродили по длинным разветвленным галереям, пытаясь выторговать на мелкие нефритовые зерна очередную порцию зелья, держащего их здесь, как на привязи. Один, доведенный до крайности бесплодностью древней породы, униженно, но настойчиво клянчил денег у иностранца с бледным, как луна, испуганным лицом.

За мной увязался тщедушный старик, пытаясь всучить мне грязную тряпицу с мелкими зеленоватыми камешками размером с фасолинку. Минут пять он шел за нами, потешно складывал руку щепотью под белой, будто приклеенной бороденкой, умоляя купить хоть один из них. Я никак не могла вспомнить, кого он мне напоминает, и пройти мимо тоже не получилось. Лишь на мгновение остановилась и выпустила руку Игоря, чтобы дать оборванному деду монетку в обмен на камешек с продетой в него веревочкой.

Откуда-то из темноты послышался восторженный писк Лёки: «А-а-а! Идите скорей сюда!» Низкий голос Игоря позвал меня в темноту, убегая в глубь галереи.

Старик, получив монету, радостно закудахтал, схватил меня за руку и, пытаясь пропихнуть мне что-то еще, начал рыться в складках одежды.

Кое-как отделавшись от него, я бросилась вслед за друзьями. Оступилась на склизком полу, и, неуклюже ухватившись за стену, вся перемазалась жирной сажей. После нескольких минут бестолковой беготни за эхом, которое летучей мышью металось по переходам и лестницам, я очутилась под одиноко горящим светильником, окончательно потерявшись в складках бездонного каменного чрева.

В горле что-то сжалось, холодный пот заструился между лопатками. Мне казалось, что из темноты за мной внимательно следят призрачные глаза. Я хотела позвать Дока, но боялась таящихся в сумраке жителей города.

В бесконечных переходах подземелья время шло совсем по-другому. Все казалось, что Игорь сейчас выскочит из-за угла, прикалываясь над моими страхами. Но часы тикали, и с каждой секундой отпуск, на который я возлагала большие надежды, становился все хуже. Силясь хоть что-нибудь разглядеть в мутном сумраке галереи, я терзалась липкими подозрениями. Неужели Игорь нарочно бросил меня тут? Хотел посмотреть, как я буду выпутываться?

Опять? Сколько это будет продолжаться? Я же не лабораторная мышь, в конце концов.

– Мышь, трусливая и белая, – гадливенько пропищал внутренний голос. – А он на тебе опыты ставит. Забыла, как месяц назад Док, стоя на вершине горы, сделал тебе ручкой и умчался вниз по свежему снегу? Как ты корячилась тогда несколько часов, на потеху всем, кто поднимался на канатке! А он за это же время еще пять раз мимо проехал. Только вспомни, как он тебя называет.

Крыть было нечем. Так мне и надо. Отчего я не плюнула на Игоревы уговоры и не осталась в отеле? Ведь знала же, что, когда он обещает, что мне понравится, затея обязательно кончится чем-нибудь этаким.

Чтобы перестать давиться жалостью, я чуть не силой заставила себя шагнуть из светлого пятна. Это еще со школы, когда я паниковала, в голове как будто что-то отключалось. Вдоль по стеночке, на ощупь, как ночной мотылек, я в надежде отыскать выход пробиралась от светильника к светильнику, отчаянно боясь наступить на кого-нибудь.

Город обращался ко мне разными голосами. Тихим говором на незнакомом гортанном наречии; монотонной песней, которую выводил тонкий, не то женский, не то мужской голос; и тут же сладострастными стонами и горячим шепотом, вплетающимися ржавыми нитками в ее незатейливую мелодию; сосредоточенным пыхтеньем курящих кальян существ без пола и возраста; и лязганьем металла о камень где-то внизу. Каждый находил здесь то, что искал. Я прислушивалась к голосам, отчаянно боясь привлечь к себе внимание людей-призраков.

Кто-то тронул меня за рюкзак, заставив вздрогнуть. Я резко повернулась, готовясь, если нужно, бить в кадык и пах, как учил меня Игорь.

Протягивая руку в ажурной перчатке, выщербленным ртом мне улыбалась неопрятная, расплывшаяся, как квашня, старуха. Она неслышно выскользнула из одного из многочисленных карманов, выдолбленных в камне, в которых ютились подземные жители с иссохшими, изъеденными болезнями телами и отрешенным видом. Как нелепо она выглядела здесь среди них. Почти вызывающе. Нелепой была жесткая щетка волос на подбородке и под крючковатым носом и множество юбок, из-за которых женщина казалась толще, чем была. Это же старая цыганка-путана, одна из тех баб, о которых говорила Лёка. Вот ведь, перчатки нацепила. Неужели еще надеется подцепить клиента?

Не угасшее в старухе желание нравиться меня насмешило.

Старуха заговорила на странном оркском наречии. Низкий певучий голос не сочетался с ее слезящимися глазами и изрезанным морщинами лицом. Погадать, что ли, хочет или милостыню просит?

– Не понимаю, – покачала я головой, порываясь уйти. И только тут до меня дошло, что перчатки были нарисованы на коже. Тонкий узор из пересекающихся линий, цветов и фигур коричневым кружевом покрывал морщинистые кисти, убегая под рукава.

Женщина с готовностью задрала рукава до локтя, дав мне полюбоваться вязью из хны. Что-то довольно залопотала, приговаривая «менди, мендигар», тыча в мои руки. Потом, кряхтя, знаками стала приглашать за занавеску в свою каморку.

– Нет, спасибо. I don't want, – силилась я вспомнить фразы из разговорника.

Старуха по-английски явно не говорила, но контекст поняла. Она прижала правую руку к большой колышущейся груди, а потом, отняв ее, тихонько коснулась моей, там, где сердце.

В каморке висел тяжелый сладковатый запах тлеющих ароматических палочек. Огонек масляного светильника дрожал, отражаясь в сотне зеркалец, вшитых в лоскутный коврик, висящий на стене. Пятна света прыгали по каморке, и от этого казалось, что стены колышутся, как живые.

Старуха знаком предложила мне сесть. Я брезгливо опустилась на грязный соломенный тюфяк, предусмотрительно подсунув под себя рюкзак. Паразитов бы не подцепить. И зачем мне это? При желании такой рисунок можно было бы нанести и в отеле, и даже в нашем городке в тату-салоне.

Старуха ловко разложила перед собой плошки с ароматическими маслами и темным порошком. Отмерив их специальной ложечкой, она выжала в плошку половинку лимона и начала быстро смешивать кашицу тонкой деревянной палочкой, бормоча заклинания. От душного тяжелого воздуха и монотонного голоса у меня начала кружиться голова. И снова бросило в пот.

Старуха взяла мою правую руку, и поставила первую точку на ладони. Ну, ладно, пусть нарисует что-нибудь.

Бормотание внезапно прекратилось. Я открыла глаза. Палочки все еще курились, светильник догорал. В одиночестве я лежала на тюфяке. Как это меня сморило? Я вскочила, ужасаясь своей легкомысленности.

По крайней мере, жива, меня не изнасиловали и не ограбили, пока спала. Или все же… Я нервно рванула молнию. Та противно вжикнула и разошлась. Фу-у! Слава богу! Фотоаппарат, а главное, кошелек с паспортом на месте.

И тут я заметила, что обе руки были мастерски расписаны тончайшим узором. Мелкие детальки переплетались в ажурную сетку, окружали браслетом запястье, рассыпаясь в конце на микроскопические цветочки. Рисунки приятно холодили кожу.

Так и не успев за несколько дней разобраться в местной валюте, я вытащила цветастую бумажку. Пусть старуха порадуется. Не дождавшись ее, я бросила деньги на тюфяк и уверенно пошла по темным галереям к лестнице, ведущей к свету.

Как меня угораздило заблудиться? Ноги сами несли меня к выходу. Точно каждый день ходила по подземелью на работу и домой. Не прошло и пятнадцати минут, как я вылезала наружу в фиолетовые вечерние сумерки. Неподалеку от «ворот» проводники, сидя кружком на корточках, бурно обсуждали что-то. Один из них, лениво чесавший волосатое пузо, оглянувшись, увидел мою лохматую голову и презрительно хмыкнул. Но потом вдруг, изменившись в лице, вскочил и стал назойливо предлагать свою помощь. Я с независимым видом проигнорировала его и, выбравшись, пошла искать дорогу в отель. Разве нужна чья-то помощь девушке, самостоятельно нашедшей дорогу из подземелья?

Поцеловав запертую дверь (где шатается этот подлый гад?), я сунулась в Лёкин номер. В ванной шумела вода. Ужасно хотелось в душ, есть и прибить кого-нибудь ненароком. По крайней мере, придушить. Вытащив из минибара пиво, я залпом выдула целую банку. Потом принялась за вторую, представляя, как я буду мстить Игорю.

Но додумать я не успела.

– Женька! – орала, как полоумная, Лёка, прыгая вокруг меня в тюрбане из полотенца. – Живая! Дура, куда ты пропала?!

– Пропала? Это вы, сволочи, меня одну кинули! Ломанулись куда-то, дети подземелья! Док где?

– Они с Арсеном с утра в местном участке торчат. Сперва сами там все облазали, потом с полицией. Спасателей собирались вызывать. С собаками. В посольство звонили. Мы чуть с катушек не съехали. Ты не представляешь, как он с ума сходил. Буквально на стенку лез.

Переживает, значит. Прекрасно! Значит, я для него не только «свой парень». Гад. Бездушный крокодил. Милый. Сердце защемило, и я решила на время отложить свою месть.

– Мы что только себе не представляли. И что на органы, и в рабство. Ты где была?

– Плутала, как дура, по этому подземелью в поисках выхода. А потом менди делала. – Я показала свои ладони.

– Двое суток? Совсем офигела, да?

– Как… – выдохнула я, не веря своим ушам. Но Лёка уже с неподдельным восторгом рассматривала рисунки на моих руках.

– Слу-у-ушай, смотрится обалденно, как у Мадонны в клипе «Frozen». Просто потрясно! Я тоже хочу. Обязательно нарисую такие, когда замуж выходить буду…

В номер ввалились парни. Игорь чуть не сбил меня с ног. Закружил по комнате, зацеловал. Весь вечер и следующие несколько дней он не отходил от меня ни на шаг, глядя преданными глазами лабрадора. В самолете, когда до посадки оставалось не больше получаса, Док вытащил из рюкзака ключи и протянул мне дубликат.

– Перебирайся ко мне, завтра же, ладно?

«Так не бывает, – подумала я, задохнувшись от счастья. – Опять он экспериментирует? Ну и пусть».

Ради этого стоило недолго пострадать в темноте. Ради Дока стоило умирать от страха тысячу раз. Мама меня, конечно, убьет. Зато наши медицинские тетки точно лопнут от зависти.

3

Рисунки на руках не смылись ни через неделю, ни через месяц, чем я их ни оттирала. Не помогли ни мыло, ни скипидар, ни ацетон. Первое время все косились, особенно на работе. Дико смотрелись мои ориентальные узоры в нашем заштатном городишке. Впрочем, скоро мне стало все равно. Однажды утром я проснулась и поняла, что могу видеть нити судьбы и рисовать на нежных девичьих руках зашифрованные древние символы, отпугивающие злых духов и привлекающие добрые божества, сулящие богатство и здоровье.

У меня никогда не было способностей. Никаких. Ни энциклопедических знаний, как у моего братца-вундеркинда, ни атлетических способностей, ни музыкального дарования. Учителя ставили «тройки» из жалости, сокрушаясь, что на мне природа отдохнула. В их глазах я была лишь бледной зажеванной ксерокопией брата-близнеца.

Наши с Ярославом жизни разошлись окончательно примерно года в четыре. Нас в очередной раз повели к какому-то «доктору». Он долго занимался братом, пока я скучала в уголочке. Потом доктор подозвал меня, что-то спрашивал, и, повернувшись к маме, сказал: «Совершенно здоровый ребенок, но типичная заурядность».

Мама с диагнозом не согласилась, промаявшись со мной еще годик. А потом махнула на меня рукой, сосредоточив все усилия на талантливом Ярославе. «Ни мозгов, ни рожи. Дым в трубу, – вздыхала она. – Ладно, лишь бы человеком стала хорошим». Под «хорошим» она имела в виду «не приносящим проблем». Я и привыкла не высовываться и врать, чтобы, не дай бог, не огорчить матушку и не опорочить светлое имя брата. Да и высовываться было не с чем. Даже крестиком вышивать не научилась.

А тут такой подарок мне жизнь преподнесла. Впервые. И без всяких усилий с моей стороны. Читать узоры было легко, как дышать. Я и приняла этот дар, не задумываясь, за что это мне и с какой радости. Об одном лишь жалела. Прочитать узоры на своих руках я не могла. Весь Интернет облазила в поисках хоть какого-то объяснения, но ничего не нашла.

Но, даже несмотря на это, знаки словно повернули во мне какой-то ключик. Мои внутренние запреты, годами упорного труда возводившиеся матушкой и мной самой, рухнули в один момент. Трусливая лабораторная мышь, жившая до сих пор в клетке моего сердца, сдохла, не сопротивляясь.

А может, это были не узоры вовсе, а Игорь…

Нанизывая менди, как бусы, я вылавливала элементы судьбы из взбаламученной лужи вероятных событий. Я не могла бы сказать, когда это произойдет. Одно было понятно, что это наверняка случится. Я словно смотрела на горную гряду. Один пик поднимался за другим, скрывая от моих глаз, что лежит между ними. Ущелья, реки, водопады, поляны – все принадлежало им, тем, кто творил свою судьбу. Но как бы они ни поступали, неминуемо все приводило к следующей вершине, запечатленной мною хной на ладонях.

Я блюла равновесие, следя за тем, чтобы хорошее и плохое доставалось всем поровну. Шесть к одному. Чтобы не было обиженных судьбой, не было любимцев фортуны. Наконец-то все было по справедливости, как я всегда об этом мечтала.

– Никаких рисунков и образцов. Я выбираю для вас индивидуальный узор. По-другому не работаю.

Они удивлялись, подозрительно оглядывая мою нескладную фигуру, но соглашались.

Цен я тоже никаких не называла. Но с радостью бросила швабру и утки в больнице, как только убедилась, что этим можно зарабатывать на жизнь. И чем известнее я становилась, тем больше мне предлагали.

Увлечение менди, как эпидемия гриппа, пронеслось по нашему городу, достигнув пика в августе, когда на девичнике за день до Лёкиной свадьбы я нарушила равновесие. Хоть раньше, не задумываясь, десятки раз проделывала это с другими, нарисовать несчастья на руках подруги со спокойным сердцем я не смогла.

* * *

Перешагивать через несчастья оказалось так просто. Сутки прошли, и ничего плохого со мной не произошло! Абсолютно ничего.

Я водила пальцем по груди Игоря, без умолку рассказывая о венчании. Док курил, что бывало с ним редко, лишь когда он сильно нервничал или выматывался на дежурствах. Он рассеянно слушал меня, думая о чем-то своем. Он всегда напоминал мне закрытую картонную коробочку. Лишь иногда щелочка приоткрывалась. Я сердилась, но прочитать его судьбу не могла. Впрочем, другие мужчины тоже оставались для меня загадкой. Может, потому что их судьбы запечатаны в женских? А с матерью Игорь знакомить меня не торопился. Да и я не настаивала.

Я решила сменить тему.

– Док, как ты думаешь, чего в мире больше – добра или зла?

Он удивленно посмотрел на меня, будто проснулся:

– С чего это тебя на философию потянуло?

– Подумалось. Ты скажи.

Он затянулся в последний раз и, загасив сигарету, бросил небрежно:

– Зла.

– Почему?

– А жизнь хреновая, Женёк. – Он устроился поудобнее, заложив руки за голову. – Сегодня, например, привезли пацана восьмилетнего. Нашли где-то коробку китайских фейерверков. Старшие подожгли и отбежали, а он рядом стоял. Ба-бах – и пол-лица нет, ожоги по всему телу.

– Жуть.

– Михайлова в приемном дежурила, когда его привезли. Увидела и в обморок хлопнулась. Прикинь, это с ее-то опытом.

– В больнице зло всегда виднее. Оно там, как уксусная эссенция, в концентрированном виде. – Я погладила его по заросшей щеке. – Знаешь, а добра все равно больше, только мы его воспринимаем как должное. Смотри, довезли же его? Довезли. А разве ты, лучший хирург города, был там случайно…

– Умер он. Я ничего не успел. – Игорь демонстративно зевнул и, сняв мою руку, отвернулся, не желая больше продолжать разговор.

Слушая, как Док похрапывает, я завидовала его способности отрубаться, как только голова коснется подушки. Мне заснуть не удавалось. Мысли скакали, как блохи, от Лёки к погибшему мальчику и обратно.

Змейка. Лежит, свернувшись, годами, а потом кусает, когда меньше всего ждешь. С Лёкиным будущим сыном тоже могло что-то такое случиться, как с этим мальчиком. Но не произойдет, потому что я набралась наглости и нарушила справедливое равновесие. Просто не стала писать хной несчастья.

Равновесие, справедливость. Как их измерить? Если бы я раздавала жизни нам с братом, то, конечно, выиграла бы, если бы способности и удача достались нам поровну. Но что кажется справедливым одному, возмутительно для другого. Так, может, дело и не в справедливости. Вдруг я получила этот дар вовсе не ради равновесия? А для того, чтобы спасти одних от несчастий, не доставляя горя другим?

Кровь прилила к щекам. Я чуть не задохнулась от дерзкой мысли.

А ведь все так и есть. Я уже спасла Лёкиного будущего сына. А в нем и его будущих детей. Как Игорь спасает людей на операционном столе. Только я сделала это заранее, еще до рождения. Я могу спасать несчастных мальчиков и девочек, и их родителей. И Дока, которому не придется, пряча глаза, сообщать ужасные новости родственникам.

В горле пересохло. Я осторожно выползла из постели, чтобы не потревожить Игоря, и скользнула на кухню напиться.

По рукам побежал знакомый холодок. Обычно я ощущала его каждый раз, когда собиралась рисовать. Может, рисунок начинает сходить?

Как бы не так!

Включив свет, я обнаружила два свежих, как будто только что появившихся символа чуть пониже правого запястья, там, где бился пульс. Тройная свастика и несколько закорючек, похожих на арабскую вязь, о значении которых я, как и прежде, не имела ни малейшего представления.

Послюнявив палец, я терла их, пока кожа не покраснела.

Подбородок задрожал. Вот, значит, как соблюдается равновесие!

Щедро сыпанув на кожу чистящего средства, я лихорадочно сдирала кожу проволочной губкой, догадываясь, что это совершенно бесполезно.

Значит, зло не перепрыгнуть, не обойти, не обмануть? Это мне в наказание за те двенадцать благопожеланий, оставшихся у Лёки на руках. Почему кто-то обязательно должен расплачиваться, чтобы добра было больше, чем зла? Кто следит за всем этим с маниакальным упорством?

Черт! А что, если вырезать их ножом, нафиг? Может, обойдется?

Я вспомнила руки старухи-цыганки, покрытые рисунками до локтя, и волосы зашевелились у меня на голове. Неужели и она вот так же пыталась обмануть судьбу всю свою долгую жизнь, принимая на себя бремя боли и несчастий за других женщин? Вон где она закончила свои дни, в грязном, вонючем подземелье. Вряд ли она просто так вышла из каморки. Она передала мне тайны мастерства и ушла умирать, на нижние ярусы, как остальные.

Засосало под ложечкой.

Значит, и я? Мне тоже суждены такие жизнь и смерть? Я представила себя никому не нужной старухой, измученной постоянным ожиданием горя.

В носу захлюпало.

Не хочу! Не буду просто сидеть и ждать, когда по мне шарахнут эти знаки. Это несправедливо! Дура! Размечталась, собралась спасать чужих людей. Задаром мы все герои.

Но я же не знала!

Передо мной маячили счастливые Лёкины глаза во время венчания и дурацкая змейка, которую я не нарисовала.

А если б знала?

Сидя на полу у мойки с кухонным ножом в руке, я умерла от страха в тысячу первый раз.