Текст книги "Настоящая фантастика – 2010"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Соавторы: Алексей Калугин,Дмитрий Казаков,Андрей Валентинов,Алексей Евтушенко,Дмитрий Володихин,Антон Первушин,Андрей Дашков,Павел (Песах) Амнуэль,Игорь Минаков,Елена Первушина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 41 страниц)
Константин Крапивко
Нечисть
И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом…
А. Галич. «Еще раз о черте»
Мразь. Гнида болтливая.
Мало мне, что эта кикимора кони двинула, пару недель погодить не могла…
Болтливая гнида Волков закинул ногу на ногу и покачивал ногой, рассматривая новую туфлю. Хорошая была туфля, красивая, надо себе похожие взять. Волков рассказывал, и, как водится у вернувшихся с похорон, рассказывал глупости. Про то, что все там будем, про ах, как рано и про как же так. Утупок.
Я подошел к окну, взял сигарету. За окном было пекло, и воздух дрожал над раскаленным асфальтом.
– Люсиновка, однако, едет. Пробка будет попозже, часа через два.
– Вы только подумайте, Роман Михайлович, – говорил Волков. – Ведь во вторник еще, а? Веселая, про таксиста этого странного все удивлялась…
– Про какого таксиста? – сказал я.
– Ну как же? Юбилей отмечали, в нашей кафешке. Засиделись, бармен такси вызвал. Но таксист денег у покойной не взял, когда приехали: это ваше последнее такси, говорит, сударыня, извините. Она все смеялась, что побольше бы таких такси последних… И ведь действительно последнее – вот что странно!
– Ладно, – сказал я. Остановился напротив него и принялся разглядывать, я это умею.
Волков, понятно, потупился и сел прямо.
– Хватит. Хорошо, что на поминки не остался, ты мне нужен. С таможней проблема.
– Роман Михайлович, но ведь странно, правда?
– Ничего странного, – проворчал я. – Баба немолодая, курила как паровоз, а тут жара – инсульт и хватил. Кого вместо думаешь?
– Белкину.
– Полозову, – отрезал я. – Готовь приказ. И если у тебя никаких последних такси не было…
– Такси-то не было… – криво усмехнулся Волков.
– Говори, – велел я.
– Помните, я вам девчонку показывал? Веру, в соседней башне работает?
Я кивнул – он показывал, ловеласик тамбовский. Говорил, познакомиться стесняется. Тощая, ничего особенного.
– Вчера у нее в гостях был, – похвастался ловеласик. – Так там на ягодице татуировка. Красным и синим: «последняя». Я так и обмер!
– Ай-яй-яй, – сказал я тревожно и ласково. – Беда-то какая! Таинственные письмена на жопе, любой бы забеспокоился! И денег она у тебя не взяла?.. Совсем беда. Бафомета на соседней половинке не заметил? Пятен кровавых на луне не видал, нет? Снов вещих? Конь под тобой уж не спотыкался ли?
А потом рявкнул:
– Трахни другую, придурок, и успокойся! Голову тут морочит!
Волков понял, что увертюра закончена, встал и вытянулся.
– Сейчас поскачешь в Карго. На цырлах. Проси, ругайся, топай ногами, умоляй… Одну коробку растаможить неспособны, дожили! Отзвонишься оттуда. Я попробую напрямую с Питером порешать, через свои каналы. Вопросы?
– Патриархия мешается, черти… их сфера… – заныл было Волков, но спохватился и отрапортовал: – Сделаем, Роман Михайлович! В крайнем случае неустойку нам заплатят!
– Волков, у тебя голова в порядке? Клал я на неустойку – товар нужен. Делай!
Волков изобразил поклон и выскользнул, мягко прикрыв за собой дверь.
Патриархия, патриархия… Подвинется патриархия. Я налил минералки, закурил и потребовал соединить с Питером. Но разговора не получилось, не успел – снаружи, перекрывая все звуки, завизжали тормоза, и сразу вслед за этим раздался глухой удар.
Я выскочил в жару первым. У бордюра грустно приткнулся новенький «Форд» с помятым капотом. У капота стояли изящные туфли. Аккуратно так, только левая на бок упала. Рядом с туфлями сидел трясущийся водитель. В десяти шагах лежал отброшенный ударом Волков.
– Ну? – прорычал я на водителя.
– «Скорую» я уже… – промямлил он. – Так хорошо ехал, волна зеленая… а этот сперва по тротуару шел…
«Скорую» он! Тут не «Скорую», тут труповозку надо… Ладно, без меня разберутся, вон, народ уже собрался, наши в основном. Белкина ручонки заламывает, дура, даже дорогу мне не уступила. Теперь вместо работы будет валерьянку лакать да охать. Обошел, чего уж.
У себя я с отвращением выплеснул степлившуюся минералку и напился свежей, прямо из бутылки… Связался первым делом, конечно, с полковником, велел водилу «фордового» проверить, но ясно, что ничего это не даст… Надо же как! В одну неделю – и главбуха, и коммерческого! Мистика, мать ее!.. Справлюсь, конечно, но помощь понадобится.
И я позвонил Хозяину. Не без злорадства позвонил: придется поднимать ему чресла из шезлонга и скакать к нам со своих Калифорний. Хозяин отнесся спокойно, сказал, что завтра будет. Мужик быстрый, но завтра, понятно, его не будет; к понедельнику, хорошо бы. Стало полегче малость.
Потом поговорил с Карго. Я на них нажал, и нате – оказывается, сейчас в Питере Ваньку Лешего поставили, он и буянит, у всех дело стоит. Как будто сразу сказать нельзя было!.. Вот теперь жизнь действительно начала налаживаться, тут меня совсем отпустило: гора с плеч.
Хотя с Лешим покумекать надо, тут с кондачка не стоит. Да и надраться вдруг захотелось…
Махнул я рукой, обошел отделы со строгим видом, Белкину рыдающую не отпустил – как хочет, а чтобы отчет мне завтра был. Полозову поздравил с назначением, глаза у девки так и заблестели, далеко пойдет. Осадил малость: еще хоть раз опоздает… С охранником новым поговорил, если он мне опять на ночь кондиционеры выключит, пусть не обижается. Так он про инструкцию, и что завтра утром первым делом включит. Быдло тупое. Менять.
Волкова и «Форд» уже убрали, а Люсиновка, слава богу, еще ехала. Пока шел к машине, от земли так и пыхало. И тут она мне навстречу из-за башни к автобусу бежит, тощая эта, Вера с наколкой красно-синей. Остановился на минуту, стало интересно, я суеверный… Если уедет, то и пусть. Не уехала. Автобус из-под носа укатил.
Поплелся к ней. Господи! Солнце в затылок лупит! И ветерок такой… противный ветерок, душный… Тощая стояла на остановке, в зубах сигарета, и расстроенно рылась в сумочке.
– Гадюка, – сказал я про автобус и дал ей прикурить.
– Да, не подождал, – вздохнула она.
Про аварию, похоже, не знала. Хорошо. Скверная тема для знакомства – любовник издохший.
– А и пес с автобусом, все к лучшему. Давайте представимся. Вас, случайно знаю, Вера зовут, а я Роман. Вот этой лавчонкой, – я показал за спину, – рулю.
– А по отчеству? – спросила она.
– Детка, у меня был знакомый, – сказал я. – Давно еще, в семидесятых, физруком в школе работал. И признался однажды, что таки да, было у него пару раз с выпускницами. Но он навсегда зарекся.
– Почему?
– А они его по имени и отчеству называли. Вот ты смеешься, детка, а у человека травма психическая на всю жизнь и проблемы с бабами. Я с машиной, пошли, подвезу…
Короче, подвез, конечно, тощую Веру, я это умею. Она в Митино хотела, но я ее в Ясенево подвез, мне у себя привычнее. Покочевряжилась для виду, мол, не сегодня, мол, праздники у нее как раз, да мне-то чего? Есть, говорю, Вера, много способов – я тебя полюбил, я тебя и научу… Зря старался, все чисто. Нету там никаких наколок, и клянется, что не было никогда. Придумал усопший… Их бармен в забегаловке нашей познакомил; тощая Вера с барменом вместе училась, а Волков поболтать с ним любил, трепло.
Я про аварию рассказал, про мистику, посмеялись, ну и надрался, чего там, раз решил. С ней и надрался. Пустой человечишка Волков был, но дело кое-как делал, теперь замену ищи товарищу…
Выставил тощую Веру уже утром, денег, понятно, дал – «на дорогу», я это умею, да и спокойнее так. А сам еще чуток прикорнул.
Проспал в итоге до часу, на работу после обеда пришел. А в кабинете у меня, надо же, уже Хозяин сидит, как и не уезжал никуда. В шлепанцах на босу ногу, семейных с цветочками, майке нетрадиционной… Грузный, сутулый, печальный.
– Господин Мороз, – говорит, – не напомните, со скольких мы работаем? Знаете?
– Чего? – спрашиваю. – Чего-чего?
– Понимаю, – печально говорит. – Ты был на встрече. Важные переговоры. Но это был должен озвучить не я?
– Важнейшие, – сказал я, пожимая ему лапу. – Здравствуй, Хозяин! Как долетел?
– Привет, привет. Кряхтя долетел.
– Слушай, дай мне десять минут, а? Текучку кое-какую разгребу, и все обговорим. Лады?
– Зря мы в это дело полезли, – вздохнул Хозяин. – Там у попов испокон все схвачено. Не будет товару. Знаешь, какие у них черти на подхвате?
– Подвинутся, – проворчал я. – Хозяин, десять минут, всего десять!
– Я кушать очень хочу, – сказал Хозяин совсем уж грустно.
– Ну и отлично! У нас в доме кабачок открыли. Дешевка стеклянная, но кормят пока сносно. Ты иди, а я к тебе чуть погодя присоединюсь.
– Не заработайся только, – сказал Хозяин, поднимаясь. – Не перетрудись. Жду. Да, ты водителей проверил?
– Проверяю… Почему водителей? Водителя! Одного. – Я для убедительности показал палец.
– Таксиста тоже проверь, – буркнул Хозяин, выходя. – Понимаешь, я, если кого еще из наших молния убьет, тучи трясти стану. Мне не до шуток.
Я даже сплюнул от досады – и этот туда же! Сдает старик. Черти чужие мерещатся… Да я один сотни их чертей стою, а я не один у него! Съедят старика с такими настроениями, надо подумать, к кому перейти, если чего… сам тогда и съем. Но это не сейчас, это погодит.
Я сосредоточился и сел за письмо к Ваньке Лешему. Друг по оружию, так сказать, по кинжалу с плащом… Таких друзей, да в музей! Всегда он был туповат и сентиментален, потому и поднялся. Это хорошо. Только надо помягче ему, той Зимой скверно вышло, припомнит мне еще мальчиков кровавых… да и заломит втрое, гад.
Может быть, и впрямь дураки и дороги беды, но они меня не напрягают. Дураков доить надо, а по дорогам мой «Хаммер» уж проползет как-нибудь. Но вот как отцам нашим родным, благодетелям и кормильцам, так предложить, чтобы и не обидеть, и не переплачивать… Вот это – всем бедам беда!
Сделал, конечно, я это умею, но не за десять минут, все тридцать угробил. Теперь вечером надо быть готовым – его секретарша позвонит, после такого письма – точно позвонит!
Побежал к Хозяину хвастаться. Даже жара мне теперь нипочем: будет товар! У меня и покупатели расписаны – а там такие люди… хорошо все будет теперь!
Хозяин стоял на лесенке у входа в кафе. Рассматривал чек.
– Что, Михаил Потапович! – крикнул я ему весело. – Проверяешь, не обсчитали ли, часом, бедного человека? С каких это пор ты в чеки смотришь?
– С младенчества, – грустно сказал Хозяин. – Понимаешь, там у них мальчишка. Бармен, заодно и за кассира. Странный какой-то.
– Ахтунг? – спросил я, смеясь.
– Этого не скажу, не знаю. Понимаешь, я ему пятитысячную дал, он мне сдачу в книжечке. Я не посчитал, но, кажется, там пять бумажек было. Тысячных. Странно. И листик этот – тоже странный какой-то.
– Дай поглядеть. – Я отобрал у него листик.
На листике было написано:
СЧЕТ (ПОСЛЕДНИЙ)
И снизу нули, много нулей – и за греческий нули, и за мясо, и за морс, и даже скидка – нуль-нуль руб. нуль-нуль коп.
А вот тут я разозлился… до белых пятен в глазах, зубами заскрежетал, я это умею. Хозяин в сторону шагнул, почуял… Нельзя меня сердить! Опасно для жизни.
Бармен. Копперфильд сраный! Тварь. Сопля. Я тебе покажу мистику…
– Бери ключи, – прорычал я, протягивая Хозяину свои. – Медленно иди к машине, глядя по сторонам, садись и жди. Заведись и кондей вруби. У меня – дело!
Хозяин, умница, молча взял ключи, а я, через три ступеньки, зашагал в кабак. Внутри официанточка на пути попалась – так ее как ветром унесло.
– Стеллы, – приказал я бармену, с грохотом отшвырнув табуретку, мешавшую стать у стойки.
Оперся локтями, уставился на него. В упор.
Бармен, щенок щенком, тоже уставился на меня. Доброжелательно, с любопытством. То ли жизни не видел, то ли из динозавров. Из динозавров – это которым я голову уже откусил, а у них нервная система длинная, они еще не понимают, разговаривают, шутить пытаются, как равные себя ведут. Большая редкость.
Потом бармен взял кружку, повернул ручку крана и начал наливать пиво. И руки у него были щенячьи, тощие, в черненькой шерстке… Я расслабил мышцы и прикинул, как лучше прыгнуть через стойку, чтобы сразу кадык гаду разбить, я это умею. Чтобы пивные краны не задеть, их там пять штук было – три справа, два слева…
А вот это он понял – отшатнулся, кружку недолитую уронил – не разбилась, прогрохотала по кафелю:
– Вы что, вы что?!
Нет, даже не щенок… Мордочка со скошенным подбородком, кучерявенький, бакенбардики жиденькие, носик картошечкой… ножонки тощие, как у кузнечика, в джинсиках назад выгибаются. Козленок он был. И даже не козленок – козленыш.
– Мое пиво, – напомнил я.
Козленыш, глядя в пол, труся, взял другую кружку, подошел, открыл кран, и пиво тоненькой струйкой потекло по стеклу.
Слишком близко подошел.
Я поймал козленыша левой за загривок и притянул вплотную.
– Мальчик, – дохнул я нежно и страстно ему на ушко, я это умею. – Мальчик, если старичок, которому ты счетик клоунский сунул, ходит в тапочках и без охраны… он потому так ходит, мальчик, что от него другим охрана нужна. Скажи, мальчик с тоненькой шейкой, как ты думаешь: если я тебя к себе еще чуть притяну и в лобик ладошкой толкну, что будет?
– Какой счетик? – в панике проблеял козленыш; пиво переливалось у него через край, но он не замечал, короткие толстые пальчики-копытца тряслись. – Не знаю счетиков, что вы хотите…
Козленыш теперь был гадкий, потный от ужаса, вонючий, того гляди – обделается. А я наоборот – успокоился малость.
– Вот такой. – Я положил на стойку «последний» счет.
Козленыш близоруко сощурился, и тогда я пригнул его к стойке почти вплотную, с трудом удержавшись, чтобы не приложить прыщавым лбом.
Дал время проникнуться, а потом обхватил ладонью скошенную мордочку и толкнул, другой рукой приняв у него наполненную кружку. И кран текущий закрыл.
Козленыш заелозил на мокром кафельном полу, пуская кровавые пузыри разбитым носиком.
– Встать! – приказал я.
Козленыш встал, плача и хлюпая.
– Я человек простой, как видишь! – проорал я во всю глотку. – Суеверный! И если таксист, которого ты вызовешь, скажет, что его такси последнее, я сверну ему шею – я умею! – чтобы не ошибался! А сам уеду на другом! И если я увижу надпись «последняя» на бабе, с которой ты меня познакомишь! – тогда я сделаю так, что ни один мужик ее больше не захочет, а сам поимею следующую!.. и очень быстро, будь это хоть в пустыне! А когда я вижу счет, который ты дал Хозяину, – то либо ты его перебиваешь, либо я сам, сидя на твоем трупе!
Козленыш молчал. Козленыш проникся до селезенок, бздел сказать не то, нехорошо было козленышу.
– Быстро! – каркнул я.
Козленыш сгреб трясущимся копытцем счет со стойки и сделал на подгибающихся ножках два шага к кассе – та стояла тут же, в баре, совсем рядом.
– Вы не понимаете… – проблеял он. – Я ни в чем… я все могу…
– Заткнись, – приказал я. – И не забудь включить в счет и мое пиво.
А сам полез за мобилой. Найдя номер, ткнул кнопку, ну и припал к кружке, пока соединялось. На вчерашние дрожжи хорошо пошло, в семь глотков кружечка в меня ухнула… Подняли бы сегодня на мне бабки гаишники, да что-то последние годы тормозить стесняются.
Как раз и в мобиле ответили.
– Полковник, – распорядился я в трубку. – Возьми кого посмышленей и дуй ко мне. Надо. Денежку отработаешь, хорошую денежку!
И тут снаружи оглушительно грохнули выстрелы, судя по звуку – штуцер: тррах!.. тррах!..
Хозяин! Я было вскинулся, но…
Хозяин…
Тогда я просто склонил голову, прямо над выпитой кружкой.
На дне ее были выпуклые циферки «05». Вокруг них, полукружьями, слова – слово «ГОСТ» и слово «ПОСЛЕДНЯЯ».
– Еще одну, быстро! – гаркнул я козленышу, но от того толку было – как, сами понимаете…
Забился он на своем стульчике у кассы в угол, в кассовый аппарат не глядя копытцем тычет, лужа под ним натекает, хвост голый поджат, рожки крохотные черные – и те трясутся; только глазками красными на меня посверкивает. Правильно посверкивает, смерть свою видит…
Но смерть подождет минуту, смерти не к спеху…
– Черт!
Я швырнул в черта квакающей тревожно мобилой, а сам перегнулся через стойку, схватил другую кружку, без проклятой мистики на дне, и ребром ладони свернул рукоятку ближайшего пивного крана. Тугая черная струя хлынула из крана, я сунул кружку, пиво ударилось о дно и выплеснулось пеной. Тогда я наклонил кружку, и она мигом наполнилась…
Врете, врете! Я успею, всегда первым успевал, уж это-то я умею!
Я уже поднес кружку ко рту, я уже почувствовал на губах влагу – но щелкнуло, звонко треснула за спиной стеклянная стена кабака, мне обожгло щеку горячим, а кружку у рта разнесло вдребезги.
Только ручка в кулаке осталась – сжимаю ее, как лох.
И тогда я зарычал… нет, не зарычал. Даже не завыл.
Тогда – оказалось, что и это умею! – тогда я проскулил:
– Суукииии…
Дмитрий Лукин
Тюремщик
Солнечный коридор. Стеклянные, невероятно прочные стены и потолок. Белый, идеально гладкий мраморный пол. Огненные отблески, и ни одной тени.
Я иду медленно, чтобы как можно дольше побыть в царстве света, чтобы вдоволь налюбоваться восходящим солнцем и еще хотя бы минуту ни о чем не думать.
Светло-зеленая трава, ослепительно-красное солнце и небо, у самой земли розовое, чуть выше нежно-голубое, а еще выше ярко-синее. Никаких облаков. Даже здесь, в заповеднике, такой восход увидишь не каждый день. Просто мне сегодня везет. Я не спускаю глаз с этой живительной картины. Она необходима мне, как воздух, как последнее желание смертнику.
– Доброе утро, Константин Андреич! – Громовой бас охранника настигает меня ровно на середине коридора. Отвечать я не собираюсь, даже не смотрю в его сторону. Успеется. Сейчас для меня существуют только зеленая трава, красное солнце и разноцветное небо. Я упиваюсь естественными красками и светом. Только трава, солнце и небо.
Пока я не пройду коридор.
Я иду медленно, еще медленнее и… останавливаюсь. Первый раз за пять лет работы смотрителем я остановился в солнечном коридоре. Трава, солнце, небо. Небо, солнце, трава. Это чистой воды расточительство. Я знаю, что драгоценные мгновения уходят, что у меня есть время только до заката. Если не успею, мне отсюда не выбраться. Я все это знаю. И стою не двигаясь. Как зачарованный смотрю на солнце, впитывая тепло и свет. Интуиция? Иммунитет? И то и другое вместе? Я прикоснулся ладонями к стеклу. Убежало еще несколько минут. Ничего, догоним. Солнце, небо, трава…
Вот теперь можно идти. Последний взгляд на половинку огненного шара, заторможенный взмах рукой, глубокий вдох – и я продолжаю свой путь. До свидания, солнце. Или прощай?
– Доброе утро, Алексей, – запоздало отвечаю я и расписываюсь в журнале.
– Что-то вы сегодня рано. – Фраза, брошенная в никуда, сказанная только для того, чтобы сотрясти воздух и развеять скуку. Ему предстоит восемь или девять часов полного ничегонеделания, так почему бы не поболтать?! Он протягивает мне ключ и зевает, обнажая крепкие белые зубы, а потом вдруг пытается превратить широко открытый рот в очаровательную дружескую улыбку. Лучше бы не пытался.
Белоснежная рубашка с короткими рукавами, черные брюки. Никаких устрашающих нашивок, никакого оружия. Короткие русые волосы, доверчивое лицо.
Это хорошо, что у него нет оружия. Пока я справляюсь со своей работой, ему ничего не угрожает. Если же я ошибусь, то мне в принципе будет уже все равно, только вот умирать застреленным почему-то не хочется. Хочется жить.
А выставлять любопытных и выдавать мне ключ можно и без оружия.
– Мы с Ольгой вечером пойдем в ресторан, так что я и уйду пораньше. – Слова сами слетели с губ. Зачем? Чтобы развеселить охранника или это надо мне? Или я просто давно не был в ресторане?
– А-а, – понимающая довольная улыбка.
Что тут, спрашивается, смешного? Человек идет в ресторан со своей женой. Ну да ладно. Все это – ложь. Какой ресторан?! Мне бы просто выйти отсюда живым и здоровым. О большем я не мечтаю.
Изо всех сил сжимая в правой ладони холодный металлический ключ (здесь все по-старому), я быстро иду к неосвещенной лестнице. Догоняю нелепо истраченные минуты. Может быть, получится.
Мрак. Черные мраморные ступени. Я чувствую, как меняется мое лицо. Оно становится жестким и непроницаемым. Кожа твердеет, превращаясь в каменную маску. В такой маске не улыбнешься, даже рта не раскроешь. Зато удобно работать. Чувствую, как…
– Удачи, Константин Андреич! – Все тот же громовой бас. Я останавливаюсь, оглушенный и растерянный. Кожа на лице снова становится мягкой. Первый раз за пять лет работы смотрителем я остановился на черной лестнице. Две остановки за один день. Тревожный знак.
Охранник пожелал мне удачи. Значит, жди неприятностей. Что же он такое почувствовал? Что же произошло внизу, если даже охранник нервничает? «Удачи!», а ведь мы с ним потенциальные враги. Когда-нибудь, если я не справлюсь, то попытаюсь его убить. Это неизбежно. Может быть, даже сегодня. Мы оба это знаем. Что он пожелает мне тогда? Но сейчас голос искренний. «Удачи, Константин Андреич!»
– Спасибо, Алеша. Спасибо, – пробормотал я себе под нос и еще быстрее прежнего зашагал вниз, в кромешную тьму. – Только зачем ты это сделал? Неужели не знал?
Теперь придется работать без маски. На новую нет времени. Удружил охранник. Позаботился, нечего сказать.
Лестница закончилась. Дальше – узкий коридор. Двенадцать шагов до входа в хранилище. Окружающая тьма – такая же необходимая часть ритуала, как и солнечный коридор наверху. Только у нее совсем другое назначение. Она помогает сосредоточиться на работе, выбросить из головы все лишнее, спрятать поглубже самое ценное и… приготовиться к смерти. Каждое посещение хранилища может стать последним. Тьма ощутимо об этом напоминает. Обволакивает тебя и пробует на вкус. Не расслабляйся, мол, или зажую целиком.
(Я тетка прожорливая – не подавлюсь. Ты уверен, что хочешь ТУДА войти?)
Каждый раз нужно быть уверенным.
(Даже без маски?)
Я слушаю гулкие отзвуки собственных шагов. Ритмичные, как метроном. Тук, тук, тук…
Даже без маски.
Я уверен. Только все равно страшно.
Ну вот и пришли. Огромная, обитая черной кожей дверь. А за ней – параллельные миры, научные открытия, далекие звезды, маньяки и монстры, море крови и ужаса, торжество пороков, царство насилия, вечная тьма… А за ней – просто человеческие фантазии.
Я поворачиваю ключ, переступаю порог, нащупываю выключатель – и хранилище заливается ровным электрическим светом. Только после этого я закрываю дверь. И в то же мгновение чувствую, как 120 000 книг впиваются в меня своим взглядом.
Ощущение то еще. Особенно без маски.
– Доброе утро, – здороваюсь с книгами, но они, слава богу, молчат.
Пора начинать. Два часа я буду мыть шваброй пол (занятие, сбивающее любую спесь), а потом еще час протирать стеллажи от пыли…
Здесь нет окон. Эти книги не выносят дневного света. Они начинают рассыпаться. Выпадают и желтеют страницы, а переплет приходит в полную негодность.
Я не спешу. Мне нельзя суетиться. Влажная уборка требует сосредоточенности и особого настроя. Все должно быть сделано на совесть. И я стараюсь, как могу: не пропускаю ни одного квадратного сантиметра серых мраморных плит, часто меняю воду в ведре, долго полощу тряпку, туго ее отжимаю, когда вытираю вымытый участок… Я очень хорошо осознаю всю важность своего занятия. Я люблю свою работу…
Старики-смотрители (редкие везунчики) рассказывали, будто не всегда книги служили клетками для людских пороков, будто существовали когда-то и светлые книги, которые не рассыпались от солнечных лучей. Ни доказать, ни опровергнуть эти легенды уже нельзя. Я не видел светлых книг, зато я твердо знаю, что даже самая порочная человеческая фантазия так и останется фантазией, если ее вовремя заключить в книгу. Правда, есть множество условий… Хотя бы раз в год книгу надо брать в руки, а в течение остального времени она должна ощущать человеческую заботу и внимание. Она должна чувствовать себя востребованной. Любые обнаруженные повреждения надо устранять тотчас же. У каждой книги может быть только один смотритель. Разумеется, эти книги нельзя читать. И это лишь некоторые из условий. Но если нарушить хотя бы одно, то клетка сломается, а освободившаяся фантазия влезет кому-нибудь в голову и воплотится в жизнь. Таким бедолагой может оказаться кто угодно: сам смотритель, допустивший роковую ошибку, человек, находившийся ближе всех к хранилищу, любой другой. Фантазия сама выбирает своего исполнителя, но чаще всего им становится смотритель. Его судьба предрешена в девяти из десяти случаев. Наш брат редко доживает до пенсии. То ли бумага – слишком ненадежная клетка, то ли человек – слишком ненадежный смотритель.
Наконец-то с уборкой покончено.
Десять рядов стеллажей, по 12 000 книг в каждом вопросительно уставились на меня. Я невольно вздрагиваю и направляюсь к западной стене хранилища. Постепенно тупая боль разливается по затылку.
Эта неделя должна стать самой сложной. Вчера я пролистал и подклеил последнюю книгу на полке с надписью «ИЗВРАЩЕНИЯ». Сейчас прямо перед моими глазами расплывается надпись «УБИЙСТВО».
Я аккуратно беру с полки первую книгу. По спине пробежал холодок, и только. Руки не дрожат. Значит, пока все нормально.
Твердый переплет. На черной кожаной обложке кровавыми буквами выведено:
КАК УБИВАТЬ, НАСЛАЖДАЯСЬ
руководство для начинающих
• может освоить даже ребенок!
• самое полное издание!
• советы профессионалов!
• пошаговые инструкции!
• психологическая подготовка!
• удовольствие гарантируем!
Я смотрю год издания, читаю оглавление и бережно ставлю книгу на место. Для нее достаточно. Она хорошо себя чувствует. Переходим к следующей…
Я люблю свои книги. Я дал клятву защищать их ценой собственной жизни. Бумага не виновата. Можно ненавидеть зло, но нельзя ненавидеть клетку, сдерживающую это зло, мешающую ему броситься на людей.
Я люблю книги и ненавижу человеческую фантазию. Если бы не старая добрая бумага, то планета Земля давно бы превратилась в космическую пыль. Теперь не нужны бомбы и новое оружие: чтобы уничтожить планету, достаточно сжечь хотя бы одно хранилище. Но должно обойтись: эта фантазия уже поймана.
Все-таки случилось.
Никакое везение не может длиться вечно.
Пятьдесят первая книга. «Ритуальные убийства». Я пролистал ее, положил на полку и сразу же почувствовал, как утихает боль в висках. Значит, я что-то пропустил. Снова беру «Ритуальные убийства». Боль сразу усиливается. Дрожащими руками перелистываю страницы. Вот оно! Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.
Ржавчина!!!
Что же там за фантазия, если она сжигает книгу?!
Я со всех ног бегу к письменному столу. Подкладываю под зараженную страницу чистый лист, чтобы ржавчина не перешла дальше, срываю чехол с машинки и начинаю перепечатывать текст.
Последнее слово верхней строки уже не видно. Нет… все-таки видно! Еле-еле.
Ржавчина съедает страницу сверху и снизу одновременно. Бока не тронуты.
Начинается гонка. Только я перепечатываю строку, как она исчезает. Строка сверху. Строка снизу. Сверху. Снизу. Пока мне удается не вникать в смысл. Иммунитет работает на пределе. Руки не дрожат. В голове – удивительная ясность.
Крайние абзацы уже съедены. Два желтых неровных края приближаются к середине. Приближаются быстро. Слишком быстро.
Я не успеваю. Пальцы строчат по клавишам, но хищные желтые клыки вот-вот сомкнутся, поглотив последний оставшийся абзац.
Впиваюсь глазами в уцелевшие строки и прекращаю печатать. Ржавчина останавливается. Стоит мне только отвести взгляд или прикоснуться к машинке, как абзац исчезнет. Мне придется не просто читать, а заучивать текст наизусть. Если после этого я успею его напечатать, то все обойдется. Но я могу и не успеть. Я могу забыть про текст и задуматься совершенно о другом.
Активированная фантазия способна на многое. Хватит ли ей короткого мига свободы, чтобы найти своего исполнителя? Скорее всего да. Я еще не встречал такой агрессии. Бедный Алешка. Но другого выхода у меня нет.
Я читаю злополучный абзац. Внимательно, запоминая каждый знак препинания. Резко поворачиваюсь к машинке и печатаю, печатаю, печатаю…
Даже не глядя на страницу, я знаю, что абзац исчез.
Боевой нож – волнистое лезвие, полуторная заточка, кровосток. Странно все это… Как будто из другой книги. Почему не ритуальный кинжал?
Две строки. Я должен успеть…
Нож угрожающе блеснул и нырнул к моей шее. Кожей чувствую холодный металл. Алая кровь стекает по лезвию и льется на пол. Голова кружится, в глазах все плывет. Ничего, это мы уже проходили, а чтобы печатать, мне глаза не нужны…
Одна строка…
Ольга. Золотистые волосы спадают на плечи. Тонкая, длинная шея. Нож летит именно туда. Пусть. Это не страшно. У нее защита лучше моей. Она слишком добрая, слишком светлая, слишком яркая личность. А я таким быть не могу. Не имею права. Эти книги не выносят света. Но за Ольгу я спокоен. Ни одна даже самая агрессивная фантазия не станет ломиться в ее голову. Теоретически неприкасаемых нет. Любую волю можно сломить, любое сознание – затуманить, любую душу – испачкать (хотя насчет последнего терзают меня смутные сомнения). Вопрос только во времени. Один «ломается» за секунду, другой – через несколько минут или часов, третий сможет продержаться неделю. Чтобы «обработать» Ольгу, понадобится не один год (уж я-то знаю свою жену!). А вот времени у активированной фантазии очень мало. Каждую секунду ее могут поймать и опять заточить в клетку.
Словно прочитав мои мысли, нож устремляется к входной двери. Алешка! Текст вылетает у меня из головы, но пальцы все еще бьют по клавишам. Активированная фантазия. Беззащитный охранник. Все ясно как дважды два…
У самой двери нож падает на пол и растворяется в воздухе. Я смотрю на машинку. Успел. Опять иммунитет. Тютелька в тютельку.
Холод. На мгновение темнеет в глазах – месть пойманной фантазии. Руки дрожат от холода, но ждать я не могу. Меняю лист в машинке, настраиваю ее под формат книги и печатаю строки в правильном порядке. Потом вклеиваю готовый текст на место исчезнувшей страницы, обрезаю лишние поля, вынимаю лист-подложку – и готово. Получилось очень аккуратно. Все использованные листы кладу в печку и поджигаю. Они сгорают за несколько секунд. Синим пламенем.
Беру книгу и возвращаюсь к рабочей полке. Руки все еще дрожат.
Пол заливается кровью. Она доходит мне до колен и мешает идти. В нос бьет запомнившийся навсегда запах. Но это видение не активировано. Просто очередная месть обидевшейся фантазии.
Ничего. Пройдем.
Руки уже не дрожат, и не холодно.
(119-я книга.) Нож – это глупость. Лучше яд. Подсыпать охраннику, и никто не узнает, даже следов не… Ольга!..
(181-я книга.) Острая бритва слетела с обложки и полоснула меня по обеим рукам. Боль жуткая. Главное – не выронить книгу. Боль, кровь и бритва исчезают…
(233-я книга.) На руках у меня – противная зеленая слизь, в ушах – предсмертные крики детей. Нестерпимая боль во лбу…
