Текст книги "Настоящая фантастика – 2010"

Автор книги: Генри Лайон Олди

Соавторы: Алексей Калугин,Дмитрий Казаков,Андрей Валентинов,Алексей Евтушенко,Дмитрий Володихин,Антон Первушин,Андрей Дашков,Павел (Песах) Амнуэль,Игорь Минаков,Елена Первушина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 41 страниц)

7

Когда Лерочка ушла, я открыла холодную воду и сунула голову под струю. Вода остужала разгоряченные щеки.

Сил никаких нет. Как долька лимона, выжатая в чай.

Проводив будущую невестку, Блонский вернулся, довольный, насвистывая извечный бравурный марш. Он выключил воду, накинул мне на голову полотенце, не обращая особого внимания на мое состояние.

– Результаты я тебе скажу, Женечка, просто потрясающие. Мы такого не ожидали, и, похоже, Ярослав теперь примерно представляет, что нужно с тобой делать, чтобы отправлять туда. За грань. Ты что такая бледная? Хорошо себя чувствуешь?

Я молчала, зная, что разревусь, как только открою рот. Ясь выглянул из подсобки.

– Доктор… А что это с ней?

– Знаете что, ребятки. Сходите-ка вы куда-нибудь пообедать, – напуганный моей реакцией, сказал Блонский. – Мы и так сегодня продвинулись настолько, что нам последние полгода и не снилось. И не возвращайтесь сегодня. Отдыхайте. Результаты до завтра подождут. Ярослав, купи ей шашлыков или хорошую отбивную, чтобы силы восстановить. И позвони, если что.

Мы с братом сидели в полупустом ресторане и молчали, не зная, о чем говорить. Впервые остались наедине за столько лет. Я без аппетита ковыряла вилкой отбивную, он, расправившись быстренько с порцией пельменей, нервно помешивал ложечкой чай в белой чашке.

– Ясь, у тебя когда-нибудь девушка была? – устало спросила я.

Он смущенно пожал плечами.

– Была одна… Намного старше.

– Ты ее любил?

– Да не особо. Нет, в общем. Она относилась ко мне по-матерински вроде, жалела, что ли. Разве за это можно любить?

– Не знаю. Уроды мы с тобой какие-то получились. Никто нас не любит, и мы с тобой тоже любить не умеем. Знаешь, кто сегодня приходил?

Он кивнул.

– Ничего ты не знаешь. Она моего Игоря увела, замуж теперь выходит, а я… – Я хлюпнула носом. Брат подал мне салфетку, озираясь, не видит ли кто. – Короче, я ей только хорошее нарисовала. В общем, приблизительно завтра в это время у меня еще два ужасных знака появятся.

Его брови поехали вверх.

– И ты никак это не можешь проконтролировать?

Я покачала головой, сморкаясь в салфетку. Знакомый страх, сжавший липкими пальцами мое сердце, никак не желал ослабить хватку.

– Зачем тогда ты это сделала?

– Потому что дура последняя! Потому что люблю Игоря до сих пор. Дурацкой любовью, но люблю. А ради любви можно хоть чем пожертвовать, понял? И всю жизнь страдать. Ты вроде всему учился, а таких элементарных вещей не понимаешь.

– Химические процессы в теле – это одно, – пожал он плечами. – А любовь твоя и все такое – понятия расплывчатые, исчислению и изучению не поддаются, а неприятных эмоций приносят море. Зачем это нужно?

– Да если бы я знала, – вздохнула я.

* * *

Звонок раздался без четверти два. Я с трудом разлепила глаза и сняла трубку, пока не проснулась мама.

– Почему так долго не брала? – строго спросил брат.

– Сплю давно. Ты хоть на часы иногда смотришь?

– Некогда. Я знаю, как избавить тебя от новых знаков. Выходи на улицу. Я сейчас за тобой заеду. Нам нужен свежий труп.

Он отключился. Я осталась стоять с раскрытым ртом, лихорадочно соображая: что бы это значило?

Через пятнадцать минут я сидела в такси, с надеждой взирая на брата. Без всяких приветствий Ярослав завел нудным голосом:

– Обряд украшения рук и ног хной, называемый менди, известен с давних времен. Ему более пяти тысяч лет, и появился он не в Индии или на Ближнем Востоке, как принято полагать, а в Древнем Египте. Обряд проводился только в двух случаях. Первый, насколько тебе известно, в случае бракосочетания. А второй в процессе подготовки тела к мумификации.

– Елки-палки, – не выдержала я. – Ясь, ты меня сорвал сюда среди ночи, чтобы прочитать лекцию о Древнем Египте? Можно ближе к делу? Куда мы едем?

Он недовольно пожевал губами.

– Сперва выслушай. Это важно. Ты никаких параллелей, конечно, не заметила? Тогда продолжаю. Процесс мумификации продолжался семьдесят дней, потому что египтяне верили в то, что тщательная подготовка тела усопшего влияет на его возрождение в жизни, находящейся за гранью земного существования. Другими словами, жрецы проводили свадебный обряд со смертью, способствуя выходу человека за грань этого мира. Понимаешь?

– Ну, тут свадьба, там свадьба. И что дальше-то?

– Египтяне верили, что рисунки на теле обеспечивают будущее человека в той жизни, и поэтому использовали менди для того, чтобы гарантировать человеку приятный переход в другое измерение. Не гарантирую, что все получится так, как надо, но, по крайней мере, мы можем попробовать. Нам нужен свежий труп. Желательно женский.

Таксист покосился на нас в зеркальце заднего вида.

– Рисуешь на его руках те самые два проклятия и отправляешь в загробную жизнь. – Ясь похлопал меня по коленке. – Если все получится, избавишься от грядущих несчастий. Ну, как?

– М-м, типично мужское решение. Допустим, сработает. Но ведь нехорошо как-то, – заволновалась я. – Получается, я ей загробную жизнь испорчу. Карму, или что там бывает?

– Все продумано, – хихикнул Ярослав. – Предположим, что тот свет существует. Рай и ад, все как положено. Ты рисуешь несчастья, и человек попадает в ад. Там его ждут страдания и зубовный скрежет, так, кажется, написано. Ну, или же с точки зрения древних египтян его пожирает чудовище Амт. Так какая разница? Если его и так ждут бесконечные страдания, то лишней парочки несчастий он просто не заметит.

– Сомнительно это все. Ладно, а если она праведница и попадает в рай?

– Где ты таких видела? – скривился Ярослав. – По-моему, нам всем одна дорога.

– И все же.

– Тогда еще проще. В раю или на благодатных Полях Нару, куда отправляет оправданных Осирис, нет ни горя, ни слез, ни наказания. Твои проклятия либо остаются с тобой, либо просто растворяются в добре и благости, как капля чернил в океане. В нашем случае второй вариант, конечно, предпочтительней. Я же не хочу, чтобы моя Енька страдала.

В носу защипало. Ярослав не называл меня так с самого детства. Я засопела.

– Хорошо, а где я найду труп? Мы, что, едем с тобой на кладбище? Откапывать? Жуть какая-то.

– Зачем на кладбище? В больничный морг. Поставим сторожу и санитарам бутылку. Да я уже обо всем договорился. Игорь твой работает сегодня в ночь. Он обещал все устроить.

– Ясь, ты что же, ему обо всем рассказал? Как ты мог? – задохнулась я от возмущения.

– Остынь. Он ничего не знает. Сергей Витальевич наплел ему, что нам нужно собрать какие-то данные. Все путем. Расслабься, сестренка.

8

Игорь встретил нас на дорожке к моргу. Заспанный, замерзший, в накинутой наспех на плечи куртке. Он пожал Ярославу руку, поцеловал меня в щеку.

– Чем расплатиться, захватили? С дядей Лешей договорился, – улыбнулся он мне. – Он вас там ждет не дождется.

– Спасибо, – тихо сказала я. Не глядя на него, пошла по дорожке.

– Женёк… – окликнул он меня и замялся. – Жень, можно с тобой поговорить наедине? Всего лишь пару минут.

– Ясь?

Брат пожал плечами и заскользил по дорожке к моргу.

Игорь закурил, не зная, с чего начать. Я колебалась, спросить или нет, и потом выпалила:

– Ты все знал?

– Что все?

– Обо мне. О проекте своего отца.

Он взъерошил волосы. Кинул сигарету в снег, раздавил носком ботинка.

– Он лишь просил меня взять тебя пару раз с собой. В горы, ну и с парашютом тоже.

– Значит, знал. И со мной был лишь потому, что тебя об этом отец попросил, – упавшим голосом сказала я. – А подземный город?

Игорь качнул головой, словно хотел перечеркнуть то, что было.

– Я понятия не имел, где ты и что с тобой. – Он обнял меня за плечи, привлек к себе. Корица, мята и… нотка кайенского перца. Острого, будоражащего. – Жень, поверь мне, я не стал бы делать это только ради отца. Нам же было хорошо вместе. Ты красивая, добрая и смелая. Ты не такая, как остальные. Другая.

Другая. В этом-то все и дело. И мне придется с этим смириться.

– А я большой дурак, что потерял тебя. Глупо все как-то вышло. – Куртка соскользнула с плеч и упала в снег. – Ты прости меня, Жень, за то, что не разыскал тебя, не вернул. И, главное, за то, что…

Зная, что он скажет, я прижала холодные пальцы к его обветренным губам.

– Не надо. – Я набрала побольше воздуху и сказала то, что должна была сказать: – Я простила уже. Вчера простила.

Я зажмурилась, чтобы навсегда задержать этот миг. И вдруг разом все странные тексты, которые меня заставляли зубрить, обрели смысл. Прогноз погоды во всех точках планеты на ближайшие лет сто стал очевиден, как таблица умножения.

Предутреннее небо качнулось, мигнуло побледневшими звездами, надвинулось на меня, словно я взмыла вверх, поднимаясь над городом. Я росла, расширялась над Игорем и старым зданием больницы, тополями, посаженными вдоль дорожки. Становилась все больше и больше, заполняя весь город, талый снег на полях, дым из печных труб, заиндевевшие деревья в парке.

Мир вокруг меня съежился до размеров раскрытой книги. И, бросив на него взгляд, я с удивлением поняла, что слышу отзвуки давней войны в нашем городе; вижу молодого Блонского, склонившегося над чашками Петри; маму с искаженным лицом от родовых мук; себя, съезжающую с горы на лыжах; седого Игоря, встречающего в аэропорту дочку с внуком.

Все страницы реальности, яркие и бледные, четкие и расплывчатые, переворачивались передо мной, рассказывая одну большую историю, в которой все события сплетались в один сложнейший узор. Люди, уже ушедшие, живущие ныне и те, что еще только придут, все одновременно, тянули светлые и темные нити, через века касаясь судьбами друг друга, сами того не ведая.

Я поднималась все выше над горами вероятностных событий, и теперь все: и прошлое, и настоящее, и будущее – лежало подо мной, как топографическая съемка из космоса. И вдруг я поняла, что каждый человек принимает ежеминутно решения, которые неизбежно влияют на его жизнь. Каждый отвечает за то, что происходит с ним и с другими вокруг него. И всеми своими знаками я не могла бы сделать их жизнь хуже, чем то, что они сами делают с собой и друг с другом.

Я хотела изменить мир, но боялась измениться. Балансируя, как на канате, на границе времени и вневременья, теперь я видела оба мира. Большой, похожий на огромный хрустальный шар, он состоял из бесконечного количества граней и переливался красотой и гармонией. Трусливая мышь пискнула напоследок и растворилась в их свете навсегда.

Поднявшись на цыпочки, я легонько коснулась губами губ Игоря.

– Ты проживешь долгую, счастливую жизнь, – прошептала я. – Благословляю.

Я повернулась и пошла к воротам больницы, а он так и остался стоять на дорожке, недоуменно глядя мне вслед.

Свободна! Больше не боюсь. И вся моя жизнь не просто дым в трубу, а как дрова в камине. Пусть сгорит, но хоть кого-то согреет.

Там, куда теперь могла войти и я, существовали совсем другие законы мироздания, которых ни понять, ни объяснить пока я была не в силах. Знала лишь одно: в маленьком, привычном и ставшем тесным для меня мире ни один самый дурной знак больше не имел для меня никакого значения.

Антон Тудаков
Возвращение вождя

Павел Петрович Ильичев был агентом КГБ и очень этим гордился.

Объяснялась его гордость просто – в период максимального накала столкновения миров развитого социализма и загнивающего капитализма каждый советский гражданин считал своим долгом приложить все усилия для оказания помощи родной стране. А Ильичев мог принести пользу вдвое, а то и втрое большую, чем рядовой гражданин. Потому что полковник Ильичев служил в должности заместителя командира полка ракетной дивизии Группы советских войск на Кубе. Куба же образца 2017 года, как известно любому октябренку из политинформаций, находится на острие вышеупомянутого столкновения с тех самых пор, как по указанию Никиты Сергеевича Хрущева здесь разместили часть ядерного арсенала СССР. Сколько после этого американцы ни грозили стратегической инициативе Страны Советов, руководство партии на провокации не поддалось, решительно отметая возможность убрать ракеты с Острова свободы. И вот уже не за горами сотая годовщина Великого Октября, а ракеты и Группа войск здесь и никуда не двигаются.

Что, собственно говоря, и означало, что ЦРУ, РУМО и иже с ними проявляют повышенный интерес к городку Хибара, где дислоцировалась часть, в которой служил полковник Ильичев.

Надо сказать, что не всегда Ильичев относился к статусу агента КГБ серьезно и в беседах со своим куратором майором Железняковым позволял себе всякие шутки на предмет того, что он-де стукачок маленький. Но в этот раз Железняков, выставив на стол явочной квартиры бутылку дефицитного в этих краях армянского коньяка, принялся объяснять Ильичеву ошибочность подобных ВЗГЛЯДОВ.

– Ты, Петрович, сколько уже в партии? – вопрошал особист, разливая коньяк по рюмкам.

– Так, почитай, с двадцати восьми лет, – пожал плечами Ильичев.

– А несешь ерунду, как какой-нибудь битник с Калининского проспекта. Вот в чем, по-твоему, разница между агентом и стукачом?

– Да ни в чем.

– Ясно, Петрович. Давай-ка по одной вздрогнем, а потом я тебе разъясню ошибочность твоих убеждений.

Они вздрогнули и закусили лаймом.

Железняков выложил из кейса на стол шумодав, надежно защищавшее от прослушки новейшее изделие Министерства среднего машиностроения. Которое, как известно, на самом деле объединяло все советские закрытые НИИ. Из соседних с явочной квартирой окон, раскрытых нараспашку, мгновенно донеслась забористая ругань. Аппаратура надежно глушила не только потенциальные вражеские шпионские устройства, но и все телевизоры, сотовые телефоны и компьютеры в радиусе пары сотен метров.

– Так вот, Петрович, – начал Железняков, раскуривая сигару. – Разница между двумя этими понятиями огромная. Стукач, Петрович, это такой человек, который для органов государственной безопасности не только не полезен, но даже и вреден. Потому что стукач только и делает, что стучит. На соседей, на сослуживцев там… А чего он нужного рассказывает? Да ничего. Кто с женой комдива из младшего офицерского состава переспал, кто скабрезные журнальчики почитывает…

При этих словах Железняков пристально посмотрел на Ильичева.

– Ты, кстати, Петрович, «Плейбой»-то, что третьего дня у командира второй роты Ивашкина отобрал, куда дел?

Ильичев покраснел как рак и потянулся за бутылкой.

– Я это… – промямлил он.

– Да что ты как маленький, Петрович, чуть что, сразу «я это». Так и скажи – не дочитал еще. Прочитаешь – доложишь мне сообщением о содержании, особенно о тех местах, где антисоветские идеи излагаются. И отдашь вместе с журналом. Только смотри, чтобы как в прошлый раз не получилось, когда твои орлы всех баб повырывали и под штабную карту прицепили. А комдиву пришло в голову новую карту повесить. Помнишь, как он удивился?

Ильичев мрачно кивнул. От стыда он готов был сквозь землю провалиться.

А Железняков, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Так вот, стукачи, Петрович, они силы и средства органов безопасности отвлекают на всякие пустяки. Органы, Петрович, ты должен сам понимать, умные люди возглавляют. Они же понимают, что каждому надо дать кусочек запретного плода попробовать – ну нужна же даже советскому гражданину какая-то отдушина. Члены ЦК, чай, сам знаешь, в Интернете не только по домену su шарятся.

А агент, Петрович, это очень нужный и полезный государству человек. Потому как занимает он важную должность и является объектом потенциального устремления иностранных спецслужб. Или может помочь нам незаметно проконтролировать сложную ситуацию. Или даже сообщить нечто такое, что на совет офицерского собрания не вынесешь. Помнишь, у тебя в части Ковальчук повадился патроны таскать? И что ты сделал? Правильно, мне рассказал. Потому как комдив, доложи ты ему об этом, тебя же и затоптал бы. Сам знаешь – Ковальчук на его племяннице женат. А дойди его дело до суда, получил бы дурак за свою любовь по бутылкам пострелять срок в Мордве. Так у него жена и двое детей. А так провел я с ним профилактическую беседу, быстренько написал он рапорт и уехал дослуживать до пенсии на Дальний Восток. Вот так и дивизии от тебя польза приключилась, и человека не сгубили.

– Давайте за справедливость, а? – Ильичев к Железнякову всегда на «вы» обращался, потому как уважал его.

– Ну, давай. – Железняков принял рюмку и они выпили.

– Сергей Иваныч, я все осознал, – сообщил Ильичев, прожевав дольку лайма. – Впредь обязуюсь не порочить достойное звание агента органов.

– Вот и хорошо, Петрович. Но я тебя не для того сюда позвал, чтобы твоим политическим воспитанием заниматься. Тут дело серьезное. Прибывает к нам завтра делегация товарищей из компартии республики Гаити. Контингент, не скрою, сложный, необычный. Пугать заранее не буду – сам все увидишь. И завтра же прибывает для работы с ними группа ответственных работников одного из наших «абонентских ящиков». Цель визита и тех и других строго засекречена, и даже тебе, Петрович, знать ее ни к чему. Спать лучше будешь. Наших из «ящика» встречу я, а вот гаитян тебе поручаю. По легенде, они прибывают для ознакомления с передовым опытом кубинских товарищей. Так вот, твоя задача – чтобы ни один кубинец к ним не подошел и близко, не говоря уж об иностранцах, которых тут полно. Обрядишь роту своих орлов в гражданские тряпки, детишек возьмешь с десяток… Они у тебя все так загорели, что от местных не отличишь. Вывезешь всю эту компанию завтра утром на аэродром, там уже будут журналисты. Все наши, проверенные. Встретишь делегацию, рассадишь по автобусам – и в часть. Но так, чтобы не сразу, а попетляете по городу для вида. А в часть прибудете – сразу в особый отдел всех сдавай.

– Что, Сергей Иваныч, все так серьезно?

– Серьезно, Петрович, серьезней некуда. По нашим данным, в город уже прибыл ряд американских агентов. Кой черт ЦК дернул разрешить свободное посещение кубинских курортов туристами из капстран! Проблем теперь выше крыши. В общем, ожидаем всего, начиная от диверсии и заканчивая ракетной атакой. Давай, Петрович, по последней, и действуем, время не ждет.

Они хлопнули еще по стопке и засобирались.

– Сергей Иваныч… – Собравшийся было уходить Ильичев замялся. – А можно просьбу личного характера?

– Валяй, Петрович. – Рука Железнякова, потянувшаяся было к шумодаву, замерла на полпути.

– Мне бы это… Ну не мне, точнее, а жене… Ноет вот последнее время, домой хочет…

– Петрович. – Железняков нахмурил брови. – Домой нам сейчас с тобой нельзя никак. Здесь, можно сказать, судьба мира решается, так что никаких «домой».

– Да я не об этом, – сконфузился Ильичев. – Мне даже и неудобно, просто жена борщеца хочет сварить, а то надоела местная жратва. Особенно гадость эта, авокадо…

– Ничего, Петрович, это не смертельно. Я тебя понял, завтра с начсклада поговорю, у него, точно помню, был ящик борща в банках.

Ильичев представил себе сверкающую краской ребристую пластиковую банку с колечком самоподогрева. Яркая наклейка сообщала, что в банке находится «Борщ свекольный», ГОСТ 33343-71, цена 45 копеек для третьего пояса. Воображение разыгралось так, что у полковника только что слюнки еще не потекли.

– Так, Сергей Иваныч, – вздохнул Ильичев. – Я уже у него спрашивал, говорит – нет.

– Петрович, – Железняков похлопал Ильичева по плечу, – я ему такое «нет» устрою, он у меня небо в овчинку увидит. Можно подумать, его одного ностальгия по родине замучила. Завтра, как гаитян встретишь, заходи к нему, скажешь, что от меня.

Не понравилась компания эта с Гаити Ильичеву, сразу не понравилась. То, что точно это никакие не товарищи из компартии, он просек быстро. Ибо в сопровождении бравурного марша с трапа реактивного стратоплана «ТУ-544» спускался столь разношерстый сброд, что впору детей пугать. А они, собственно, и испугались и, вместо того чтобы встречать прилетевших с радостными по сценарию лицами, быстро посовали им цветы и спрятались за спины родителей.

Во главе прибывших шествовал наряженный в рваные штаны и кеды двухметрового роста негр, сверкающий ослепительной белизны зубами. Шоколадного цвета кожу делегата покрывали многочисленные разноцветные линии и знаки, а с шеи свисало несколько рядов бус, перемежающихся пучками перьев и иссохшими цыплячьими головами. В руках негр тащил помело из облезлых перьев, которым постоянно махал, равно поп кадилом. Ильичев определил его как главу делегации. За «главой» следовал еще один негр, облаченный в джинсовый костюм с обрезанными до колен брюками. Башку его украшали собранные в луковый хвост косички-дреды, на болтающихся концах дредов звенели крошечные колокольчики. Типчик щеголял огромными солнцезащитными очками, в зубах у него дымилась цигарка, и он непрерывно трещал по сотовому телефону, прижимая его к уху правой рукой, волоча левой плетеный сундук.

Но и на нем приезжий цирк не заканчивался – далее следовала пара разрисованных гаитянских товарищей, отчаянно лупящих в пузатые барабаны, болтающиеся у них на груди. Завершали процессию еще два сотрясавшихся в диких припадках полуголых негра в жутких масках и с палками в руках. Венчавшие их штуковины, в которых Ильичев, к вящему ужасу, признал мумифицированные человеческие головы, издавали зловещий треск, заглушавший оркестр.

В общем, будь на то воля Ильичева, вся эта компания отправилась бы у него в полковую парикмахерскую бриться наголо, а потом на гауптвахту суток на несколько. С последующим выходом на общественно-полезные работы. А главное – он понятия не имел, как надо было приветствовать застывшую у трапа делегацию.

Возникла заминка.

Единственным нормальным человеком в этой компании выглядел щупленький субъект в очках, облаченный в мятый серый костюм, показавшийся из люка стратоплана последним. Он только что не кубарем скатился по трапу и подбежал к Ильичеву, одетому в панаму, гавайку и шорты. В тени на улице было около сорока.

– С-средин, Митрофан Каземирович. – Товарищ в костюме отчаянно заикался. – Младший научный сотрудник, состою в качестве переводчика при делегации.

– Мне что делать-то? – прошипел Ильичев, не сводя взора с делегации.

– В смысле, что делать? – Средин промокнул лоб платком. – Я-я думал, в-вас проинструктировали…

– Приветствовать мне его как?

– A-а, понял! – Лицо Средина расплылось в улыбке. – Одну м-минуту.

Он повернулся к гаитянам и резво затараторил на птичьем языке, причем, похоже, без малейшей запинки.

В ответ на тираду Средина глава делегации расплылся в широченной улыбке и полез обниматься с обалдевшим Ильичевым. Облапив его пару раз, негр принялся охаживать воздух над его головой своей палкой и что-то лопотать по-птичьи.

– Самеди Преваль г-говорит, что р-рад встрече с вами, – принялся переводить Средин. – Он т-также р-рад встрече с одним из т-тех людей, что изменят м-мир и в-в-внесут в него г-гармонию и п-порядок.

– Чо это он такое несет? – опешил Ильичев. – Вы все правильно переводите?

– Вы что! – замахал руками Средин, мгновенно забыв про заикание. – Улыбайтесь и делайте вид, что рады это слышать! Вы ему своими грубыми эмоциями весь настрой перед работой собьете! Думаете, раз он по-русски ни бельмеса, значит, и ничего не чувствует? Он же потомственный ганган!

Средин покосился на радостно лыбящегося Преваля и полушепотом добавил:

– К тому же у него необычайно развит дар предвидения – он никогда не ошибается! Если Самеди Преваль сказал, что вам уготована важная роль в предстоящих событиях, значит, так тому и быть! Хорошо еще, что он в свое время у Патриса Лумумбы обучался. Не представляю, что случилось бы, перехвати его американцы.

С этими словами Средин ухватил Преваля за руку и потащил в «Икарус», подогнанный на взлетно-посадочную полосу, оставив озадаченного Ильичева наедине с деловито засобиравшимися журналистами. Как и обещал Железняков, текст репортажа они получили заранее и, сделав пару снимков прибытия, могли спокойно слать их в редакции.

Неожиданно из кармана гавайки Ильичева полился голос нестареющего Кобзона, напевавшего «Не думай о минутах свысока». Ильичев вытащил мобильник (не хухры-мухры, кстати, а подарок офицеров части на сорок лет – новейшая «Электроника»).

– Слушаю, Сергей Иванович.

– Петрович, тут такая фигня… – донесся из трубы голос Железнякова. – Ситуация осложняется. Тебе Преваль что говорил?

– Да как вам сказать, – Ильичев вздохнул. – Странный он какой-то. Тут при них толмач прибыл, Средин, так вот он…

– Значит, говорил, – нетерпеливо перебил Железняков, не дослушав, чего на памяти Ильичева не приключалось ни разу. – Ты вези, давай, гаитян в часть, как договаривались, а как сдашь в отдел, иди к себе и меня жди. Разговор есть.

– Понял, Сергей Иванович. – Ильичев совсем растерялся.

– Товарищ полковник, мы едем? – Из полковой «Волги» высунулся водитель, узбек Турсунбаев, наряженный по случаю в шорты и футболку с портретом Че Гевары. – Однако в части скоро обед, макароны по-флотски давать будут!

Ильичев сообразил, что без него автобусы с делегацией и встречающими не тронутся с места, сунул мобильник в карман и поспешил к машине.

На всем Острове свободы наступила послеполуденная сиеста. В такую жару работать все равно было невозможно, поэтому в части царил «тихий час». Нежданной расслабухе все новоприбывшие удивлялись со страшной силой, но, столкнувшись с местными погодными реалиями, быстро приобщались к дневному отдыху.

В кабинете Ильичева тишину нарушали только периодически просыпающийся кондиционер да приглушенное хрюканье Интернет-радио «Маяк». На радио второй день наводили помехи натовские хакеры, так что слушать его было невозможно – вместо родной речи из колонок компьютера неслась какая-то похабщина. Но Ильичев канал не отключал, надеялся, что трансляцию восстановят.

В ожидании Железнякова полковник листал экспроприированный «Плейбой». Он не сомневался в том, что советские комсомолки и спортсменки легко дадут прикурить подретушированным заморским красавицам, но втайне печалился, что ни в «Работнице», ни в «Крестьянке» в таком виде их не напечатают. Так что прав, видимо, был Железняков, когда говорил, что даже советскому человеку надо дать вкусить немного запретного плода. Чтобы не чувствовать себя обиженным жизнью.

В дверь постучали. Ильичев лихорадочно зашарил по ящикам стола. Вытащив недельной давности номер «Красной Звезды», он уложил его поверх томно изогнувшейся ударницы модельного бизнеса.

– Разрешите, товарищ полковник? – В кабинет просунулась голова майора Кошкина, стоявшего сегодня дежурным по части.

– Тебе чего? – Майор появился не вовремя.

– Товарищ полковник. – Кошкин протиснулся в едва приоткрытую дверь. – Жалоба поступила от местных… местной.

Ильичев посмотрел на часы.

– Излагай давай быстро, – вздохнул он.

Кошкин сунулся обратно за дверь, оттуда донеслись звуки спора и яростные выкрики на испанском. Затем раздался сочный шлепок, дверь распахнулась и в кабинет ворвалась тропическая буря.

Буря оказалось дородной кубинкой лет сорока, непрерывно и громогласно вопящей. За руку матрона волокла свою более мелкую и изящную копию. Копия выглядела зареванной, но миленькой.

Следом показались Кошкин и один из прапорщиков, фамилии которого Ильичев не помнил. Лицо Кошкина украшал пунцовый отпечаток пятерни.

– Это что за цирк, Кошкин?

– Товарищ полковник, гражданка Мария Амелиа. Пришла с жалобой на прапорщика Петрова. Говорит, что только что от el doctor и ее дочь берёменна от Петрова.

Ну вот, только этого не хватало, мысленно вздохнул Ильичев. Железняков должен был появиться с минуты на минуту.

– Майор. – Ильичев открыл ящик стола и незаметно смахнул туда «Плейбой». – Вы что, сами разобраться не можете? Это что, в первый раз? Быстренько провели суд офицерской чести… Вы, кажется, один из его членов? Осудили товарища, после чего он, осознав свою вину, на гражданке … как вас там?

Матрона выстрелила пулеметной фразой, которую не понял даже Ильичев.

– Не важно, – махнул он рукой. – В общем, осознав проступок, товарищ Петров женится на гражданке.

«Я бы и сам не отказался жениться на такой, – добавил он про себя. – Ишь как глазки строит. А глазки-то карие, томные. Не то что у моей Светки».

– Товарищ полковник, а он не… – начал было Кошкин, но тут дверь снова открылась.

– Опаньки, Петрович, – растерянно развел руками появившийся Железняков. – А вас тут много.

– Так, Кошкин. – Ильичев почувствовал резкий приступ раздражения. – Я что, неясно выражаюсь? Суд офицерской чести, и жениться, ясно? Петров, ты меня понял?

– А я не буду, – вдруг заявил Петров, беззастенчиво уставившись на Ильичева.

– Это как «не буду»? – опешил тот.

– У него в Союзе уже жена есть, – виновато развел руками Кошкин.

– А даже если бы и не было? – Петров явно отказывался осознавать свою вину. – Я ее насильно под пальмы не тащил. И не виноват я, что в этой деревне ни в одной аптеке этого… средств защиты нет. Пусть идет аборт делает.

Горячая волна ударила в голову Ильичева.

– Ах ты, мерзавец! – Полковник трясущимися руками полез за табельным бластером Алферова. – Да я… Да я… Да я тебя по всей строгости кодекса строителя коммунизма, без суда и следствия, лично сам!

Кобура никак не желала открываться.

– Эй, Петрович, ты давай с этим завязывай. – Тяжелая длань особиста легла на кобуру. – Это тебе не тридцать седьмой год!

Из Ильичева сразу как будто выпустили воздух.

– Сергей Иваныч, ну ты глянь, до чего скатились! Советский офицер, а ни стыда ни совести. И ладно бы еще не женат был…

Ильичев в сердцах махнул рукой и рухнул в кресло.

За дело взялся Железняков.

– Петров. – Интонация, с которой особист произнес фамилию провинившегося, заставила умолкнуть даже матрону, непрестанно причитавшую с момента появления. – Через час ты сидишь в моем кабинете в особом отделе, ты понял? Разбираться с тобой буду лично.

– Так точно, товарищ майор. – Петров побледнел ужасно, моментом растеряв весь гонор.

– А теперь все вон, – не терпящим возражений тоном добавил Железняков.

Повторять по-испански не пришлось. Матрона и ее юная копия испарились едва не быстрее Петрова.

– Сергей Иваныч, ну куда мы катимся, а? – Ильичев отстегнул форменный галстук и полез в сейф, где хранилась початая бутылка «Гавана Клаб». – Ты посмотри, что творится. Никаких моральных устоев у нынешней молодежи, дожили. Что наши деды бы сказали, что в сорок пятом брали Берлин, глядя на них?

– Сильно расстроился, Петрович? – Железняков сел напротив.

– А то. Ты ведь глянь на них – с детства все подают на блюдечке с голубой каемочкой, школа, институт, профсоюзы… А в армии? Любая дура мечтает за офицера выйти, а им все мало. Местный, так сказать, колорит подавай. Да у этого Петрова жена небось первая красавица на селе, да еще и МГИМО закончила. А он что? Тьфу, лишь бы присунуть. Бездуховность полнейшая. Этак мы скоро докатимся до того, что офицеры отсюда ром да сигары начнут возить и торговать ими. Будете?