Текст книги "Настоящая фантастика – 2010"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Соавторы: Алексей Калугин,Дмитрий Казаков,Андрей Валентинов,Алексей Евтушенко,Дмитрий Володихин,Антон Первушин,Андрей Дашков,Павел (Песах) Амнуэль,Игорь Минаков,Елена Первушина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 41 страниц)
– Артиллерия поддержит? – спросил стоящий рядом с Иваном огнеметчик Седых.
Сержант отрицательно покачал головой.
– Действовать будем вместе с группой Гасаряна. Еще вопросы?
Собравшиеся молчали. Еремин пытливо оглядел каждого из них, словно ища какой-либо изъян в одежде, затем вздохнул и тихо, почти шепотом, сказал: – Идем.
Шесть темных теней беззвучно скрылись в проломе стены.
Площадь 9-го Января, Дом работников облпотребсоюза
– Scheisse! – выругался Дитрих, оступившись при входе в подвал. Не хватало еще сломать ногу, когда цель почти достигнута! Штандартенфюрер посмотрел на перстень, переданный ему Магистром. Камень светился ярко – алым огнем. Это был знак, они пришли именно туда, куда нужно.
Фон Брандт посторонился, пропуская солдат, затаскивающих пленниц в подвал. Эти одурманенные наркотиками коровы даже не понимали, что их ждет.
Штандартенфюрер обвел помещение торжествующим взглядом. Все-таки, несмотря ни на что, они дошли! Он выжил в сталинградском аду, когда смерть подстерегала из-за каждого камня, а солдаты гибли один за другим. От группы оберстлейтенанта Лемке, вместе с которой они сегодня продвигались по городу, осталось едва лишь половина бойцов, но их должно было хватить для защиты дома на время Обряда. А дальше… дальше все изменится!
– Герр Брандт. – Один из эсэсовцев вежливо кашлянул, прервав приятные размышления. – Все готово.
Очнувшись, Дитрих встал в центр очерченного мелом крута. Достав из внутреннего кармана небольшой футляр, штандартенфюрер извлек из него лист бумаги. Медленно, нараспев, он принялся читать слова гиперборейского заклинания.
Случай в Польше дал богатый материал для анализа.
С тех пор эксперты Ордена весьма преуспели в расшифровке древних манускриптов. Теперь, как они утверждали, существо, призванное с Другой Стороны, можно было не только загнать обратно. Заклинания давали возможность управлять демоном.
Грохот взрывов и треск очередей постепенно стихал, подвал заполняла тишина. Вязкая и тяжелая, она понемногу затапливала помещение, в результате чего голос штандартенфюрера звучал все тише и тише.
Где-то бесконечно далеко от Сталинграда, в странном месте, заполненном полумраком и мятущимися тенями, блеснул невесть откуда взявшийся лучик света. Он высветил чью-то фигуру, в ответ раздалось глухое ворчание.
Дитрих произнес последнее слово, которое никто, даже он сам, не услышал. Повинуясь его жесту, эсэсовец, поклонившись, подал синий клинок, лежащий на черной бархатной подушке. Двое других подтащили жертву поближе.
Подняв над головой нож, штандартенфюрер подержал его несколько секунд, затем резко опустил вниз.
Тишину в подвале разорвал девичий крик, вслед за этим в проеме входа возникли чьи-то темные силуэты. Никто из немцев не успел толком среагировать, и через секунду комнату затопили волны огня. Вооруженный ранцевым огнеметом, Седых начал зачистку помещения.
На какой-то миг сердце у Дитриха екнуло, и он чуть было не выхватил из-за пояса «вальтер». Но вовремя одумался. Ничто не могло причинить вред человеку, стоящему в Круге Призыва. Ну, разве что прямое попадание тяжелой авиабомбы.
Словно посторонний зритель, барон наблюдал, как погибают его люди. Сам же он жара не чувствовал. Помимо барона, лишь одному из немцев повезло чуть больше остальных. Круг оказался между ним и огнеметчиком, так что эсэсовца частично прикрыл незримый щит. Немец успел выпустить в солдата очередь из пистолета-пулемета, но и сам упал, сраженный пулями двух русских, ворвавшихся в подвал вслед за огнеметчиком.
И что это были за уроды! Дитрих брезгливо скривился. У одного вместо левого глаза сплошной ожог, второй, смуглокожий, с высокими скулами и узкими глазами, типичный азиат с печатью вырождения на лице.
– Сволочь! – Еремин выпустил в эсэсовца длинную очередь из ручного пулемета. В полуметре от немца воздух вспыхнул десятком белых огоньков. На обезображенном шрамом лице фашиста мелькнула издевательская улыбка. Он даже не дернулся!
– Сержант. – Тохма указал на небольшое белое облачко, появившееся в центре помещения. Принимая причудливые очертания, оно постепенно увеличивалось в размерах. Ивану стало вдруг жутко до беспамятства. Непонятно откуда в подсознании всплыло паническое ожидание катастрофы.
– Что за… – Договорить Еремин не успел. Перед глазами мелькнула белая вспышка, такая яркая, что на несколько мгновений почти ослепила всех находившихся в подвале.
Дитрих, который точно знал, что произойдет, заранее успел прикрыть глаза рукой и поэтому смог первым разглядеть существо, пришедшее с Той Стороны.
За год до войны, в тридцать восьмом, фон Брандт ездил но делам Ордена в Констанц – городок на берегу Боденского озера, на самой границе со Швейцарией. Так вот, высокое, упирающееся головой в потолок существо, появившееся в комнате, больше всего походило на горгулью, изображенную на стене местного собора Богоматери.
Тварь разительно отличалась от той, которую Орден призвал в Польше. Казалось, что от снежно-белого тела горгульи во все стороны расходятся потоки холода. Температура в подвале разом упала градусов на десять, не меньше. Горгулья медленно повернула голову, оглядываясь по сторонам.
Дитрих покосился на русских. Они не стреляли в демона, оба Ивана стояли с разинутыми от удивления ртами. Казалось, один лишь вид неведомой твари парализовал их.
Штандартенфюрер протянул руку в сторону горгульи и произнес первое из четырех Слов Повеления. Стоило ему начать говорить, как демон встретился с ним взглядом. Дитрих попробовал отвернуться, но не тут-то было! Проклятая тварь не отпускала, и фон Брандту пришлось дочитывать заклинание, вглядываясь в черноту ее глаз.
– Подчинись мне, демон! – возопил Дитрих. – Убей их! – Он махнул рукой, указывая на Иванов.
Горгулья не двинулась с места. Она по-прежнему смотрела на штандартенфюрера.
– Демон! Я приказываю! – В голосе фон Брандта зазвучали истерические нотки.
Тварь чуть прянула ушами и тяжело вздохнула.
– Люди… вы не меняетесь… – В голове эсэсовца зазвучал глухой голос. – Убиваете друг друга, обвиняете во всем нас, а затем призываете… чтобы снова убивать… Надоели…
С того места, где стояли русские, донесся сдавленный стон. Похоже, слова демона услышал не только Дитрих.
– Смертный! Своими жалкими заклинаниями ты потревожил сон Высших! Неужели ты думаешь заставить нас служить тебе?! – Глаза чудовища вспыхнули фиолетовым пламенем.
– Я… ээ… – Дитрих попытался выдавить из себя хоть какой-нибудь ответ. Во рту неожиданно пересохло, фон Брандт никак не мог сообразить, что сказать демону. Все пошло совсем не так, как представлял себе барон раньше.
Горгулья отвернулась и уставилась на русских. Еремин схватился рукой за сердце, захрипел и медленно осел на пол, Тохма же почувствовал, как в его лоб и затылок словно впились тысячи ледяных иголок. Впрочем, это ощущение быстро прошло.
– Остались еще… знающие… надо же… – В голосе чудовища послышалось безмерное удивление. – Как же тут жарко…
Горгулья взмахнула крыльями. Поднявшийся снежный вихрь подхватил Дитриха, вышвырнул его из Круга Призыва и со всего размаха ударил об стену. В спине что-то противно хрустнуло, да так, что от боли перехватило дыхание. Когда снежинки упали на пол, демона уже нигде не было видно. Из последних сил барон взглянул на русского. В глазах азиата читалась беспощадная решимость.
– Ловушка для армии. Для меня. Зачем… – Выпущенная из автомата пуля оборвала мысли штандартенфюрера.
Эпилог22 сентября 1942 года к дому на площади подошла рота сержанта Якова Павлова и заняла позицию. Через три дня прибыло подкрепление: пулеметный взвод под командованием лейтенанта И.Ф. Афанасьева, который, как старший по званию, возглавил оборону. Несмотря на это, во всех учебниках истории дом был назван по имени человека, укрепившегося в нем первым. Так бывшее жилище работников облпотребсоюза стало домом Павлова.
Гарнизон, состоящий из двадцати пяти бойцов, удерживал позиции в течение пятидесяти восьми дней, отражая атаки значительно превосходящих сил противника. На личной карте командующего 6-й немецкой армией генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса этот дом был отмечен как крепость.
Когда генерал был пленен, то на первом же допросе он чистосердечно признался, что при попытках захватить дом на площади 9-го Января Германия потеряла больше своих солдат, чем при завоевании Франции.
Дмитрий Лукин
Луна исчезла
За окном его маленькой комнаты было темно и лил дождь. Мама любила, когда такие вечера выпадали на выходные и не надо было работать. Она называла их уютными. Но восьмилетний Гай не видел в них никакого уюта (может быть, оттого, что у мамы уже несколько лет не было выходных).
Разыгравшееся воображение загнало его под одеяло (что толку учить уроки, когда поджилки трясутся?) и наводнило комнату страшными чудовищами.
Мама с папой уже спали (им рано вставать на работу), Рыцари Девяти Лун тоже ничем не могли помочь, и Гаю пришлось бороться со своими страхами в одиночку.
Он схватил одеяло обеими руками и закрылся им с головой – только восемь пальчиков остались снаружи. Но чудовища не нападали. Гай подумал, что они затаились и теперь дожидаются удобного момента. Стоит ему немного расслабиться – и они тут же этим воспользуются: напугают его до полусмерти.
Гай осторожно высунул голову из-под одеяла и огляделся. Справа от кровати – шифоньер, слева – стол и стул, на который он торопливо бросил одежду перед тем, как лечь спать (брюки висят на спинке, а рубашка съехала на пол). В сумраке комнаты было пусто, а в шифоньере, под столом или под кроватью огромные чудовища просто не поместились бы. Значит, ему опять показалось и в комнате никого не было. А может быть, пока он прятался под одеялом, они улетели в черную ночь на поиски другой жертвы. Гай посмотрел в окно, плотно зашторенное дождем с той стороны: никого не видать.
На подоконнике стоял телескоп-рефрактор – его любимый друг. Это был мамин подарок. Ясными ночами Гай смотрел в него, разглядывая все девять лун (мама говорила, что там живут добрые рыцари), и тогда луны становились ближе, точно их притягивала неведомая сила. Телескоп казался Гаю волшебным подарком. Знание геометрической и физической оптики вполне мирно уживалось в его маленькой голове с представлениями о волшебной природе телескопа и не вызывало никаких противоречий.
А сейчас шел дождь и телескоп стоял бесполезный и понурый, точно сам не понимал, что происходит и куда вдруг делось все его волшебство. Но, увидев телескоп, Гай улыбнулся и немного успокоился. Он будет хранить и беречь мамин подарок, даже если тот сломается и в него вообще ничего не увидишь.
Отец не хотел покупать телескоп. Гай слышал однажды из-за двери, что родители чуть не поругались. До сих пор в его голове крутились обрывки того разговора.
– Он же такой глупый, что ему уже ничего не…
– Не смей называть моего сына глупым!
– Посмотри правде в глаза: он даже не может учиться в нормальной школе, его мозг…
– Прекрати! Он не глупый, он просто не такой, как остальные. Он особенный.
– Хорошо! Если ты думаешь, что нашему особенному чуду так нужна эта дорогущая штука, то покупай, но я в твоей глупости не участвую! Вы уж как-нибудь без меня!
Так и отложилось в его детской головке, что для папы он глупый, а для мамы – особенный. Почему-то быть особенным ему нравилось больше, чем глупым. Разницу между этими словами он понимал нечетко, но твердо знал, что она есть. Мамино «особенный» было приятней и теплее, чем папино «глупый». Поэтому Гай и сам считал себя особенным. И еще он считал, что мама права, а папа ошибся.
За окном все так же лил дождь. Капли стучали по стеклу, Гай не мог уснуть, и ему снова стало страшно. Опять засосало под ложечкой, опять казалось, что комната вот-вот наполнится невесомыми чудовищами. Дыхание перехватило. Сердце забилось чаще. Он сел на кроватке, надел тапочки и уже собрался пойти к маме с папой, но в последний момент передумал. Вспомнил, как папа смеялся и называл его «иррациональным» трусом. Что такое «иррациональный», Гай не знал, но спрашивать не стал. А потом под утро мама с папой опять поругались из-за него. Он не мог заснуть и слушал через дверь их взволнованный шепот:
– Он же до сих пор боится темноты! Придумывает каких-то чудовищ! – возмущался отец.
– Ну и что. У каждого свои страхи. Зато он совсем не боится потерять работу и не посылает меня к холодильнику, придумывая себе, что вместо продуктов там окажется бомба, – заступалась мать.
– Послушай, чудовищ не существует…
– Для тебя, а для него не существует работы. Так что если он и трус, то не больше, чем ты.
Гай знал, что если папа не спит, то опять не избежать ругани, но усиливающийся страх перед темнотой все настойчивее гнал его из комнаты.
Ему удалось приоткрыть дверь неслышно, без единого скрипа, и так же беззвучно просунуть голову в спальню родителей. Он застыл, держась одной рукой за стену, а другой – за дверную ручку, готовый в любой момент убежать к себе в кровать и спрятаться под одеяло.
В родительской спальне царила беспросветная тьма. На ночь они зашторивали окно, и, когда выключали свет, комната заливалась непроглядной чернотой. Но звук дождя был слышен и тут. Гай знал, что если постоит так минуты две и откроет дверь пошире, то в конце концов сможет разглядеть какие-то контуры. Но ждать две минуты в полной темноте было слишком страшно. Впрочем, он и так помнил, где что стоит и как дойти до мамы.
Слева, сразу же возле двери – мамин платяной шкаф с папиными костюмами, дальше по стене до самого окна – снова шкафы с посудой, бельем и запасными осьминогами. У противоположной стены – кровать мамы с папой. Гай представил, как отец спит: лежит на животе, руки под подушкой, голова повернута к окну. А потом он представил маму. Мама не спала, она улыбалась и, приложив палец к губам, смотрела прямо на него. Затем она жестом поманила его к себе. Он уже собрался идти, но вовремя вспомнил, что ничего не видит и все это ему только кажется. Правее кровати, со стороны папы, – тумбочка и дверь в кухню, а левее, на стороне мамы, – стол для всякой ерунды, под которым прятался маленький осьминог, купленный «специально для обучения Гая», когда еще не знали, что он – особенный.
В центре комнаты – два больших кресла-осьминога, которые, как ему казалось, каждый день вытягивали из его родителей жизнь, а взамен наполняли холодильник продуктами. Эти осьминоги и представляли главную опасность. Врежешься в них – и будет много шума. Папа проснется и начнет ругаться, а потом мама опять будет плакать, но так, чтобы Гай этого не увидел. У папы с мамой что-то не ладилось, и Гай знал, что виновата в этом его особенность, поэтому он и боялся лишний раз попадаться папе на глаза.
Мысли его вернулись к маленькому осьминогу, и неприятные воспоминания опять закрались в голову.
Когда Гая впервые подключили к этому чудовищу, он вообще перестал что-либо понимать и потерял сознание. Потом, после долгих медицинских процедур, выяснилось, что его мозг не способен к аппаратному ускорению. При подключении происходило замыкание – и мышление прекращалось. Причина – слишком тонкие ткани головного мозга. Теоретически их можно было бы укрепить, но практически таких операций никто не делал. Врачи участливо качали головами, понимая, что, в общем-то, не глупый парнишка обречен всю жизнь мыслить с естественной скоростью. И все же дело дошло до операции. Гаю все очень подробно объяснили, он все очень хорошо понял. «Если хочешь ускорить свое мышление в тысячи раз, придется немного потерпеть». Что уж тут непонятного? Но Гай не хотел «ускорять свое мышление». Ни в десять раз, ни в тысячу. Зачем? Чтобы потом осьминоги высасывали из него жизнь, как из мамы с папой? Спасибо, не надо! Он и так неплохо соображает! Ну, старается, по крайней мере… Ведь перечитал же он все папины книжки, и ни на одной больше дня не задерживался! Когда пришло время операции и за ним зашел доктор, на Гая напал панический страх, он закричал на всю клинику истошным воплем и стал рваться к матери. Ему вкололи успокоительное, и он тут же затих. Руки безвольно упали, глаза затуманились, а рот так и остался открытым. Гай не помнил, как мать вырвала его из рук врачей, прижала к себе и побежала с ним к лифту, как привезла домой, уложила в большую кровать и, нашептывая ласковые слова, легла рядом. Он помнил только ее лицо, расплывающееся в тумане, ее тепло и запах.
Даже сейчас при мысли о той клинике Гая затрясло.
Но постепенно страх темноты вытеснил неприятные воспоминания.
Гай сделал несколько осторожных, неуверенных шажков, касаясь левой рукой шкафа, и остановился, потом еще шаг и еще. Теперь требовалась особая осторожность, чтобы попасть в узкий проход между шкафами и осьминогами. Он вытянул правую руку – нащупать осьминогов – и боязливо шагнул вперед. Пальцы встретили пустоту. Гай повернулся и попытался снова коснуться шкафа, но и левая рука, ничего не встретив, утонула в черноте. Гай в ужасе сделал еще пару шагов и окончательно заблудился. Теперь он боялся, что неизбежно разбудит отца. Страх этот оказался сильнее чудовищ, и Гай решил вернуться к себе. Он повернулся, попробовал сделать шаг, но с ужасом понял, что совершенно потерял ориентацию в этой темноте и теперь не сможет попасть даже к чудовищам. Слезы навернулись ему на глаза, и он продолжал стоять, не решаясь шагнуть ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево.
Он уже видел, как отец будет смеяться над ним. Заблудился в собственной комнате! Какой глупый мальчик! И какой смелый!
Ему казалось, что вся мебель и мама с папой куда-то исчезли, и кресла-осьминоги тоже исчезли, что он остался один в этой пустой темноте и темнота начинает сгущаться и наполняется чудовищами, у которых нет ни клыков, ни когтей, ни пасти, ни лап, ни крыльев, а есть что-то непонятное, невидимое и от этого еще более жуткое. Он в страхе опустился на пол и закрыл голову руками.
А потом где-то сзади послышался шелест простыни и приближающиеся шаги босых ног. Гай сразу понял, что это мама, и поэтому даже не вздрогнул, когда в темноте над собой услышал ее успокаивающий шепот. Потом она поставила его на ноги и нежно похлопала по спине. Темнота кругом не стала светлей, но теперь она пахла мамой, и Гай перестал бояться. Мама взяла его на руки и отнесла обратно в его комнату. А он обвил руками ее шею и ни за что не хотел отпускать. Наконец матери удалось высвободиться и усадить Гая на кровать. Здесь темнота отступала, и Гай смог разглядеть добрую улыбку на мамином лице, когда она потрепала его волосы и шепотом спросила:
– Страшно?
Он молча кивнул.
– А как же отважные Рыцари Девяти Лун?
– Дождь, – так же шепотом ответил Гай, показывая за окно. – Они меня не видят.
– Ну, тогда пойдем к нам, потому что на твоей кроватке я не умещусь. Только тихо.
За окном все так же барабанил дождь. Но Гаю было хорошо и уютно лежать под одним одеялом с мамой. Страхи исчезли, как будто их и не было. Гай слушал дождь и улыбался, чувствуя на своей шее дыхание матери, такой большой и теплой, а потом незаметно уснул.
Он проснулся в своей комнате (наверное, мама отнесла его под утро, чтобы не увидел папа) и стал собираться в школу.
Мама с папой уже сидели в креслах, а от их головы и рук тянулись черные щупальца к осьминогам под креслами. Щупальца на руках все время шевелились. Сидение в этих креслах называлось работой. Мама была одета в красивую зеленую блузку и черную юбку до колен, на ногах – новенькие черные туфли. Она всегда перед креслом одевались почти так же, как на ежемесячные физические встречи. По дому мама ходила в тапках, или в старых сносившихся босоножках, или вообще босиком, но для осьминоги каждый раз доставала из коробки свои единственные туфли, а потом, когда рабочее время заканчивалось, прятали их обратно в коробку, чтобы они «подольше были новыми». Она и папу заставляла перед работой надевать парадный костюм, чтобы «держать форму и не разлагаться». Папа нехотя подчинялся, но всегда, как говорила мама, бухтел, потому что считал это «очередной глупостью, которая только отнимает время и никому не нужна».
Сейчас на папе были только трусы. Значит, мама опять ушла на работу раньше.
Гай прошел на кухню, совершенно забыв о своих ночных страхах, открыл и закрыл холодильник (нет ли там бомбы?), подошел к плите (посмотреть, какой мама приготовила завтрак), взял сковородку с запеканкой и, довольный, уселся за стол.
Перед тем как уйти в школу, прощаясь, он потрогал маму за коленку и дождался, когда мамина нога два раза дрогнет в ответ. Проверять холодильник и трогать маму за коленку перед выходом стало его привычкой. К папе, сидящему в кресле, Гай не подходил.
Год назад он увидел, как отец сидя в кресле открывает и закрывает рот, а все лицо у него покраснело и покрылось потом. Гай подумал, что отцу жарко и он хочет пить. В холодильнике нашлась бутылка с минеральной водой. Гай достал трубочку, взял эту бутылку и пошел к отцу. Отец дышал часто-часто, будто ему не хватало воздуха, и Гай подумал, что папе плохо. Тогда он решил вызвать маму. Подошел к ней и начал ритмично стучать кулачком по ее коленке. А когда мама освободилась от осьминога, он показал на отца и сказал, что папе плохо. Мать встала, посмотрела на отца и побледнела. Она отвела Гая в его комнату и попросила не выходить, пока не позовут. Он просидел минут двадцать в полной тишине, а потом к нему зашла мама.
– Папе было плохо? – спросил он.
– Когда я его вытащила – да, а как ему было до этого, я не знаю и знать не хочу. Но сейчас с ним все в порядке. Только ты больше не подходи к папе, когда он в кресле, хорошо? Вообще не подходи.
– И поить не надо?
– И поить, ему так лучше.
– Хорошо. Мам, это оттого, что папа много работает, с ним творится что-то плохое? Давай попросим его меньше работать.
– Послушай, сыночек. – Голос матери дрожал, и Гай понял, что ей очень трудно говорить. – Послушай. Мальчики должны учиться. Мужчины должны работать. И твой отец тоже. Плохо ему вовсе не от работы. Наоборот, если он будет работать меньше или вообще перестанет, то ему станет еще хуже, а то, что ты видел сегодня, будет повторяться снова и снова.
– Мам?
– Да.
– А к тебе можно подходить, когда ты работаешь?
– Конечно. – Мама ласково улыбнулась. – Ко мне можно, в любое время. Должен же кто-то поить меня из бутылочки, когда у меня пересыхают губы, и еще я должна знать, когда этот кто-то уходит в школу, а потом возвращается, чтобы порадовать маму хорошими оценками. – Она улыбнулась и обняла Гая, но он заметил, что мама плачет. После этого он не подходил к отцу. Не хотел, чтобы мама плакала. И еще Гай понял, что маме не нравятся вопросы про папу, и он перестал их задавать.
На стеклянной двери огромного здания, куда он зашел, красовалась табличка «Школа для детей с ограниченными умственными способностями». Гай радовался каждый раз, когда ее видел. Он очень гордился, что учится в такой особенной школе и что у него ограниченные умственные способности. Но Гай был добрым мальчиком и никогда не смеялся над теми детьми, у которых умственные способности ничем не ограничивались. Иногда, глядя на табличку, он представлял себе этих несчастных, и ему становилось жаль их до слез. Бедные, они же ничего не могут и не знают! Стоит им задуматься над какой-то темой или ситуацией, и мозг их тут же начнет разрабатывать ее до бесконечности, придумывать все возможные варианты развития, а из этих вариантов делать какие-то глубокие выводы, а из каждого вывода формулировать новые утверждения, а из тех утверждений выводить новые варианты развития… и так до бесконечности, пока кто-то не остановит, потому что, как говорил учитель философии, нет границ познания. Гай представлял себе, что произойдет с таким ребенком, если его никто не остановит. Он будет вечно познавать какое-либо явление или какую-то тему, но так никогда ее и не познает. До самой смерти этот бедолага с неограниченными умственными способностями будет брести по бесконечной дороге познания. Вот из глаз его текут слезы, из носа – сопли ручьем, но он забывает их вытирать, рубашка вылезла из брюк, развязались шнурки, вся его одежда испачкана соплями и прочей гадостью, все тело в синяках и ссадинах, но он ничего этого не видит, а только продолжает переставлять ноги. Да, тяжек путь познания! Бедняжка уже и сам не рад, что пошел этой дорогой. Ему хочется к маме, домой, хочется есть, но он все идет вперед и не может остановиться. Только время ограничит эти мучения. Обычно после таких кошмарных видений Гая передергивала судорога в плечах, и он старался поскорее задуматься о чем-нибудь другом. И еще он был страшно рад, что его умственные способности ограниченны, что рядом с ним не нужно ставить дядечку или тетечку с часами, которая бы в нужный момент говорила ему, о чем перестать думать, а о чем начать, не нужно было для этих целей надевать осьминога на голову. Его мозг сам устанавливал границы. У него особенный мозг!
Из его класса на пятом этаже была отчетливо видна черта, разрезающая город на две половины. Слева от нее находился район Серых Башен – невзрачные однородные высотки, стоящие в клетках дорог на равном расстоянии друг от друга. Красоты никакой, зато проезды удобные. Справа, просто в Районах, нарушая всякий порядок, стояли дома поменьше, между которыми теснилось множество магазинов, кинотеатров, развлекательных клубов, яркой рекламы, мелких киосков и всевозможных лотков. В районе Серых Башен жили люди-осьминоги, а в другой части города – те, кто их обслуживал. И тут уже не было нужды в домах с хладо– и товаропроводами: у здешних обитателей было достаточно времени, чтобы каждый день выходить на улицу и самим заглянуть в магазин.
Гай оказался единственным осьминогом в классе. Поэтому, когда остальные ученики, глядя в окна, с восхищением разглядывали Серые Башни, он с интересом смотрел на Районы. Возможно, это было еще и оттого, что он ощущал себя неполноценным осьминогом и в глубине души понимал, что скорее всего не сможет работать головой, как папа и мама, а значит, ему придется зарабатывать на жизнь физическим трудом и переехать в Районы.
Это был день физики. Но последним уроком поставили астрономию.
Учитель – седовласый мужчина с короткими усиками и вечно отсутствующим взглядом – не отличался многословием. Приветствие его ограничивалось тяжелым вздохом и протяжным, заунывным «ну, что же, давайте начнем, раз пришли, включайте машины», после чего следовал еще один тяжелый вздох.
Они включали машины – раскладные персональные экраны, прятавшиеся в парте. Учитель что-то нажимал у себя на столе, а потом весь урок смотрел в окно. Экран все делал сам: показывал картинки, объяснял темы, разбирал задачи. Скорость ученики регулировали по желанию. Кто как успевал. Текст можно было останавливать, проматывать вперед и назад. В конце каждой темы – контрольные вопросы. Ответил – и переходи к следующей. Впрочем, иногда учитель отворачивал седовласую голову от окна и смотрел на своих учеников с неподдельной жалостью. Сам он привык работать со множеством ускоренных информационных потоков, разгоняя свой мозг в осьминоге, и простые экраны казались ему анахронизмом пещерных веков. Один час в осьминоге заменял ему тысячу часов обычного экранного времени. Иногда он представлял себя на месте своих учеников, и тогда на весь класс раздавался очередной вздох, после которого учитель опять смотрел в окно отсутствующим взглядом.
Но в этот день обычный график урока был смят в самом начале, когда после привычного «ну, что же, давайте начнем, раз пришли, включайте машины» выяснилось, что машины не очень-то хотят включаться. В конце концов после непонятных проблесков экраны засветились ровным белым цветом и замерли в автономном режиме информационного ожидания. Они выглядели бестолково и растерянно. Но еще более бестолково и растерянно выглядел учитель. С его экраном тоже творилось неладное, и понимание происходящего приходило медленно.
– Не работает, – сказал учитель, тяжко вздохнул и ссутулился.
Молчание длилось несколько минут, пока учитель усиленно соображал, как ему быть и что предпринять. Вечно отсутствующее выражение лица то вдруг становилось осмысленным, то растерянным. Глаза перебегали с одного ученика на другого и остановились на Гае.
– Что будем делать? – спросил учитель сухим от нервного напряжения голосом.
– Учиться! – ответил Гай. – Расскажите нам что-нибудь интересное по предмету… о рождении квазаров и сопутствующих физических процессах, например! Записать уравнения мы сможем и без сети. Или о галактиках-призраках, или о «чудовище в центре галактики»! Ну… хоть о чем-нибудь!
– Я???
– Вы же наш учитель, – улыбнулся Гай.
– Я… – Тяжелый вздох. – Я… Я подумаю, что мне сделать. Сейчас… Посидите немного тихо и не мешайте.
Класс замер в тишине, боясь пошевелиться, и во все глаза смотрел, как учитель думает. Это зрелище того стоило. Такое не часто увидишь. Мысли протекали в учительской голове очень медленно и неуверенно. Зато зримо. Каждая мысль отражалась на лице мучительной гримасой. Мозг, привыкший к форсированному режиму, явно чувствовал себя неудобно. Наконец после нескольких мучительных гримас, нелепых движений руками, потираний затылка и подбородка учитель набрел на спасительную идею. Лицо его просияло.
– Сидите здесь тихо, а я пойду в хранилище. Может, там остались древние бумажные задачники. Будет вам хоть какое-то занятие. Почувствуете себя кабинетными учеными. Ха-ха! – С этим словами он быстренько вышел из класса.
Прошло пять минут.
Учитель вернулся в обнимку со стопкой древних фолиантов и раздал каждому по книге. Детские глаза заблестели от восторга, пальцы вцепились в пыльные переплеты и начали шелестеть страницами. Учитель, довольный, что так удачно выкрутился из щекотливой ситуации, разулыбался и уселся за свой стол. Ситуация снова была под контролем.
– Решайте любые задачи, какие вам понравятся или какие сможете. Обращайте внимание на номер задачи, тогда в конце книги по нему вы найдете ответ. А к нашей программе вернемся в следующий раз.
Гай взял книжку в руки и обо всем забыл. Наверху бледными, едва различимыми буквами было написано: «Сборник задач по астрономии и астрофизике для студентов технических вузов».
Гай, открыв рот и почти не дыша, дрожащими пальцами переворачивал хрупкие, пожелтевшие страницы. Сначала он читал все задачи подряд. Ответы сами рождались в его голове, как только он дочитывал условие. Гай очень этому удивлялся и поначалу сравнивал свои ответы с ответами на последних страницах задачника. Все сходилось, и он продолжал без остановок читать одну задачу за другой, уже не заглядывая в ответы.
