Текст книги "Настоящая фантастика – 2010"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Соавторы: Алексей Калугин,Дмитрий Казаков,Андрей Валентинов,Алексей Евтушенко,Дмитрий Володихин,Антон Первушин,Андрей Дашков,Павел (Песах) Амнуэль,Игорь Минаков,Елена Первушина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 41 страниц)
Ильичев выудил бутылку из недр сейфа.
Железняков покачал головой.
– И тебе тоже не советую. Нам с тобой сейчас этим увлекаться нельзя, у нас есть дела поважней. Тут надо твердость духа проявить. И главное, Петрович, не отступать и не сдаваться. Вот если бы в шестьдесят втором Никита Сергеевич пошел на поводу у Кеннеди и ракеты с Кубы убрал – где бы мы сейчас были? Сначала ракеты им с Кубы убери, потом дай независимость какой-нибудь Прибалтаке, а там дальше что? Вообще весь Союз отдать, чтобы по кусочкам растащили? Не будет такого, Петрович, и мы с тобой все усилия к тому приложим. А о Петрове не волнуйся, я его так воспитаю, мало не покажется.
– Так их, таких, с каждым днем все больше. Ну скажите мне, Сергей Иваныч, чего им не хватает?
– Серьезно мыслишь, Петрович, – расплылся в улыбке Железняков.
А следующие его слова и вовсе озадачили Ильичева:
– Не ошибся в тебе колдуняка. Знай, Петрович, что не одного тебя эта проблема волнует. ЦК тоже об этом думает и знает, в чем дело. Нет в жизни нашей молодежи трудностей, и нет у нее примера перед глазами для подражания. Веры нет, если хочешь, Петрович, в марксистско-ленинские постулаты. Атам, где вера в светлое будущее кончается, начинается фрейдистская трясина, направленная на удовлетворение низменных желаний… Не понимаешь, да?
Ильичев отчаянно затряс головой. Если бы он не знал Железнякова много лет, то подумал бы, что его берут на галимую провокацию. Но провокаторством особист никогда не страдал, да и самому Ильичеву строго-настрого запретил даже касаться этой темы. Органы госбезопасности, говорил всегда Железняков, человека, балансирующего на грани, должны потянуть к себе и в общество вернуть, а не толкнуть на преступление. Потому как раскрытое преступление, если преступника можно было спрофилактировать и не допустить злодейства, для чекиста считается браком в работе.
– Значит, рано тебе еще, Петрович, все знать. Операция здесь проводится серьезная, и в случае ее провала последствия могут быть пострашней атомного взрыва. Потому всех на Кубу и свезли – если что не так пойдет, все будут валить на американскую провокацию. Я тебе доложу, что «ящичные» у нас размещены, заперты надежно и уже приступили к работе. А вот с гаитянскими товарищами мы так поступить не имеем права. Потому им предоставлен режим свободного перемещения по городу, и ты, Петрович, должен будешь их сопровождать везде и всюду, понял?
Ильичев кивнул.
– Это не моя прихоть, и наша опергруппа за вами присмотрит. Но Преваль хочет, чтобы ты с ним это время был. Так что переодевайся в «гражданку», и вперед. Считай, что на задании.
– Пал Петрович, закажите еще по одной. – Приняв на грудь пол-литра, мэнээс Средин абсолютно забывал про заикание. – Барон Самеди, чтоб его, требует.
Ильичев опасливо покосился на отчаянно двоящегося в его глазах колдуна.
– А точно еще? – уточнил он. – А то мне после вчерашнего, когда мы мимо кладбища шли, и так начало казаться, что мертвые вдоль дороги стоят.
– Не показалось вам. – Средин тоже покосился на колдуна. – Это все он, наподнимал останков батистовских прихвостней из могил.
– А зачем? – Ильичев с трудом сфокусировал взор на собеседнике.
– Скучно ему было.
Гаитянская делегация провела в Хибаре уже неделю. Каждый день колдуна забирали в особый отдел, где в тайном подземном бункере «ящичники» вешали на него паутину проводов, что-то замеряли, записывали и высчитывали. Преваль в это время замогильным голосом исполнял какие-то гаитянские напевы, от которых у Ильичева мурашки по коже бегали. В качестве аккомпанемента колдуну выступала делегация. И чего только рьяный материалист Ильичев за эти дни не нагляделся – и стулья-то по комнате летали, и сам колдун светился, что твой праздничный салют. Несколько раз помещение наполнялась странными звуками, шедшими, казалось, ниоткуда. Но больше всего Ильичев перепугался, когда после очередной порции песнопений в лаборатории появился туман, и он готов был поклясться, что в этом тумане возникли нечеловеческие фигуры, говорившие на том же языке, что и колдун.
Так что известие о подъеме из могил десятка-другого terratenientes Ильичев уже не относил к выдающимся явлениям.
И каждый день после опытов полковник вынужден был таскаться с колдуном по всем городским забегаловкам, в которых они глушили ром с перцем и кофе в неописуемых количествах.
Но все это время мозг Ильичева терзал один вопрос – зачем это нужно? Железняков на него отвечать отказался, сославшись на секретность. Так что сегодня он решил идти напролом.
Заказав еще три порции, Ильичев взял под локоть Средина и подтащил его к колдуну.
– Каземирыч, ну-ка, переведи ему. – Ильичев подвинул стакан к колдуну.
– Чего перевести? – насторожился Средин.
До этого Ильичев обычно старался держаться от колдуна подальше, хотя тот всячески демонстрировал ему свое расположение.
– А ты спроси его, чего он тут забыл. Пусть объяснит нам, как его эти шаманские штучки согласуются с материалистической теорией.
– Вы что, это же секретная информация… – начал было Средин.
– Каземирыч, в морду дам. – Пьяный Ильичев не терпел возражений, а кулак у него даже на вид был весьма увесистый.
Средин покорно принялся лопотать на колдунском наречии. В ответ тот расплылся в улыбке и говорил долгодолго, но так, зараза, увлекательно, что Ильичев не заметил, как прикончил свой ром.
– Преваль говорит, что в нашем мире идет незримое противостояние. – Средин повернулся к Ильичеву.
– Наш человек, – уважительно заметил тот. – «Холодная война» – она на первый взгляд как будто не видна…
– Ну, не совсем так. Он говорит, что сейчас идет война между Лоа, духами старого мира, и Великим Ничто.
– Чего-чего?
– Великое Ничто… Пал Петрович, меня ж за это под суд отдадут!
Ильичев снова показал кулак.
– Он считает, что в нашем мире изначально было множество Лоа, у каждого народа свой. И люди верили в них и подчинялись законам, которые Лоа для них установили. Но со временем в душах людей поселилась пустота, потому что вера в бога требует отдачи, а они увлеклись получением материальных благ и наслаждений. И чем больше этой пустоты, тем меньше веры, а чем меньше веры, тем меньше сила Лоа и тем труднее им поддерживать веру в людях. Понимаете, замкнутый крут получается.
Ильичев кивнул.
– И вот тогда Лоа постепенно стали исчезать из нашего мира, а их место заняло Великое Ничто, которому только жрать, пить да по бабам подавай. Лоа, конечно, отчаянно сопротивляются этому, но ничего не могут поделать. Поэтому Преваль считает, что Лоа вот-вот вообще покинут этот мир, и тогда Великое Ничто поглотит его.
– Каземирыч?
– Что?
– Ты чего меня сказками народов мира грузишь? У моего сына их дома целая библиотека.
– Вы ж меня сами попросили! А раз просили, так слушайте и не перебивайте, потому что ЦК считает, что Преваль прав.
Ильичев присвистнул.
– Сам Преваль долго искал народ, обладающий великой верой, но не имеющий своих Лоа…
– Религия – опиум для народа, – вдруг, ни к селу ни к городу, мрачно заявил Ильичев.
– Пал Петрович, новейшие исследования показали, что между религией и идеологией не так много различий…
Колдун, до этого с интересом прислушивавшийся к диалогу, вдруг изменился в лице и что-то закаркал.
– О kwa, о jibile! Ou pa we m inosan? – разнеслось по бару.
На глазах Ильичева и без того жуткая рожа Преваля, размалеванная под череп, вдруг стремительно вытянулась. Колдун стал превращаться в увешанного яркими бусами огромного ворона. Ворон спрыгнул с табурета бара и, воинственно сотрясая своей палкой, бросился к выходу.
– Чем он ее держит-то? – пронеслась в голове Ильичева шальная мысль.
Мир вокруг него завертелся, стены бара покрылись замысловатыми узорами и стали зыбкими как желе. Цепляясь остатками сознания за происходящее, он заметил бледного как смерть Средина, заползающего за стойку. В отличие от бара и колдуна, мэнээс ни капли не изменился.
А ворон-колдун, продолжая вопить, скакал с палкой наперевес. Из его крыльев, обмазанных на концах чем-то красным, сыпались молнии.
Бар наполнил неприятный скрежет, как от тысяч ползающих огромных тропических тараканов, которых сын Ильичева держал в школьном живом уголке.
Скосив взгляд, полковник обнаружил, что перед колдуном выстроился ряд фигур, сотканных, казалось, из бездонной темноты, мертвой и безжизненной. Очертания их постоянно менялись. То они были похожи на людей, то на зверей, а то и вовсе на нечто такое, что никакому описанию не поддавалось. Все прибывшие держали в руках светившиеся багровым светом рогатины.
И говорили они по-английски, это Ильичев понял точно.
– Провокация! – сообразил он.
Но до того как веки его сомкнулись, двери в бар слетели с петель и в проеме возникли три сияющих белым огнем образа. Хотя свет, исходивший от них, слепил ужасно, Ильичев понял, что одеты пришельцы в форму времен Гражданской войны и буденновки, на которых горели алые звезды. Выхватив пламенеющие шашки, красногвардейцы бросились на черных…
А для Ильичева наступила спасительная темнота.
Во сне Ильичев видел победу коммунизма на всей Земле. И майор Железняков поздравлял его с этой победой, а потом посадил в правительственную «Чайку» и повез в Москву. Ехал Ильичев в просторной «Чайке» и поражался тому, как изменился мир без проклятых капиталистов. Но чудеснее всего оказалась столица дивного нового мира город Москва, стоявшая на высокой и великой горе. Она имела славу ленинскую, светилась ею подобно драгоценнейшим камням, как бы рубиновым кремлевским звездам. И ныне имела Москва большую и высокую стену и пятнадцать врат, и на них пятнадцать гербов союзных республик; на воротах написаны были имена пятнадцати колен председателей республиканских ЦК: с востока четверо ворот, с севера четверо ворот, с юга четверо ворот и с запада трое ворот. Стена же города имела пятнадцать оснований, и на них написаны имена пятнадцати генсеков. И были эти пятнадцать ворот как пятнадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улицы же Москвы были чистое золото, как прозрачное стекло. И не имела она нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава ленинская осветила ее, и светильник ее – светлые идеи марксизма-ленинизма. Представители спасенных от гнета империализма народов ходили во свете их, и руководители партячеек земных принесли в Москву славу и честь свою. И не запираются ворота Москвы днем; а ночи там не было. И принесены в нее были также мир и дружба народов.
Смотрел на этот славный город Ильичев и знал, что не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые свято блюдут написанное в кодексе строителя коммунизма.
И проводили Ильичева во Дворец Советов высотой четыреста шестнадцать метров, что увенчан стометровой статуей вождя мирового пролетариата с простертой к светлому будущему дланью.
Предстал Ильичев в кабинете с укрытым зеленым сукном столом, расположенным четвероугольником, и длина его была такая же, как и широта.
Председательствовал во главе стола сам Ульянов-Ленин, озаренный ярким светом и в окружении сотен красных флагов, пошитых из бархата. И по правую руку от него восседал Феликс Эдмундович Дзержинский, и лежали перед ним каменные скрижали. Смотрел он строго и сурово на Ильичева и записывал, глядя на него, что-то золотым пером в скрижали. А по левую руку от Ленина восседал, как ни странно, Самеди Преваль, гаитянский колдун с вороньими крыльями за спиной, даже во сне не прекращающий своих кошмарных песнопений.
– Полковник Ильичев, – вопросил сурово Дзержинский, отложив на время скрижаль. – Как же вы допустили столь досадный проступок? Вы ведь едва не сорвали мировую революцию…
И тут Ильичев проснулся.
– Петрович, приходи в себя, спящая красавица, мать твою. Нет времени в обмороках валяться!
Ильичев открыл глаза и обнаружил себя на скрипучем кожаном диване в собственном кабинете. В окна, вместе с утренним бризом и шумом моря, проистекал приглушенный рассвет.
Над ним склонился Железняков.
– Хорош разлеживаться. – Особист рывком привел его в вертикальное положение. – Тут такое творится!
– Сергей Иваныч, это со мной, похоже, такое творится… – Ильичев схватился за голову, отозвавшуюся медным гулом.
Перед глазами все поплыло.
– Это ты про вчерашнее, что в баре было? – Железняков подошел к столу, налил из графина стакан воды и бросил в него таблетку.
Вода запузырилась.
– Так то американцы попытались ликвидировать Преваля. Чуть, гады, всю операцию не сорвали. Хорошо опергруппа вовремя подоспела. На, выпей.
Железняков сунул стакан с успокоившейся водой Ильичеву.
– Это что?
– Из нашей спецаптечки, мгновенно протрезвеешь.
– Сергей Иваныч, мне после вашего колдуна, похоже, ни одна аптечка не поможет!
– Петрович, мне сейчас не до этого. Ты чего видел – ворону и кучу черных?
– Ну да. – Ильичев оторопело уставился на особиста.
– Пей, – приказал тот. – Это все оттого, что рядом с колдуном был.
– А ваших я как красноармейцев с огненными шашками видел, – пролопотал Ильичев и проглотил содержимое стакана.
В голове сразу прояснилось.
– Ух ты, здорово! – искренне восхитился Железняков. – Ладно, Петрович, не до этого сейчас. Упустили мы вчера одного, всю ночь по окрестностям рыскали. А час назад его наш радиоперехват засек. Информирует, сволочь, свой Пентагон. Надо срочно брать его, но без шума. Так что поедешь со мной.
Ильичев, пришедший в себя, вытащил из сейфа бластер, сунул его за пояс и бросился на выход за Железняковым.
Перед штабом стоял открытый «уазик», горящие фары которого клином разрывали предрассветный сумрак. Железняков прыгнул за руль и, стоило Ильичеву коснуться сиденья, вдавил газ до упора. Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места.
– Сергей Иваныч! – Ильичев вцепился в раму над головой. – Ты мне скажи, что все-таки происходит, а то вчера мне этот твой Преваль такого понарассказывал…
В свете фар перед ними металась тропическая зелень и дорожные указатели. На каждом ухабе «уазик» взбрыкивался как бешеный конь, и Ильичев едва не прикусил себе язык.
– Про богов, что ушли, рассказал, про Великое Ничто, – продолжил он, стоило им выскочить на относительно ровное прибрежное шоссе. – Неужели это все правда?
– Правда, Петрович, правда. – Железняков гнал машину, не отрывая взгляд от дороги. – Помнишь, ты меня спрашивал, почему такие, как твой Петров, появляются? Потому что нет в них веры, только пустое повторение заученных фраз. Вот таких-то Великое Ничто и хватает первых. Все от бездуховности. А бездуховность – она отчего? От того, что вера должна чем-нибудь поддерживаться. Христианам в этом плане раньше легче было – чуть что удивительное случилось, сразу чудом божьим объявляют. Но и у них лимит закончился. Нет веры у людей, хоть ты тресни. А потому, что не видят они высшей силы. И у нас так же. Кто такой Ленин для наших детей? Бородатый мужик с картинок в книжках. Сто лет уж со времен революции прошло, как им с него пример брать, если он только в книжках и есть?
Дернув руль, Железняков увел машину с шоссе на едва заметную среди деревьев просеку. По лобовому стеклу «уазика» захлестали ветки.
– А Преваль, Петрович, великий ганган, что есть знатный гаитянский колдун. И ему что мертвого из могилы поднять, что призвать в наш мир дух давно умершего – раз плюнуть. Хотя для последнего помощь наших спецов тоже нужна… Да только главная его задача – не допустить в мир то самое Великое Ничто, ибо после него только ничего в нем и останется. Все остальное, что про вуду сказывают, – гнусная западная пропаганда.
«Уазик» выскочил на вырубку, посреди которой стояла заброшенная вилла. Перед ней кучковался пяток людей в штатском, но с оружием.
– Кузьмичев, – заорал Железняков, встав в полный рост. – Чо на хрен тут у вас за базар-вокзал?! Где янки?
– Товарищ майор. – Из домика выскочил парень в камуфляже. – Опоздали, он как радиопередачу закончил, отравился.
Железняков матерно выругался.
– Что передал?
– Сейчас расшифруют, мы его ноутбук и передатчик в особый отдел уже отправили.
– Мать вашу, а почему мне не сказали?
Железняков упал на место, и машина понеслась обратно.
– Сергей Иваныч, я, может, не вовремя, – подал голос Ильичев. – Но вы мне скажите, у нас-то что этому гангану понадобилось?
– Советский народ, Петрович, по мнению Преваля, силен своей верой, но ограничен идеологией. Потому он и обратился в ЦК, члены которого уже были озабочены проблемой бездуховности подрастающего поколения. Видишь ли, Петрович, как оказалось, нам тоже нужен символ, причем такой, чтобы был живее всех живых. И книжка с картинками нам здесь не помощник. А у Преваля нет веры в империалистических идолов, у них там давно Великое Ничто хозяйничает. Скажу тебе по секрету – американцы уже пытались наш эксперимент повторить, да ни черта у них не вышло. Все какие-то кадавры получаются, хоть в Голливуде снимай… Человечество ими не спасти.
Едва не снеся шлагбаум, «уазик» ураганом пронесся мимо полкового КПП.
У особого отдела Железняков затормозил так, что шины завизжали. Навстречу ему выскочил бледный лейтенант.
– Капитонов, что у нас? – крикнул ему Железняков.
– Плохо дело, товарищ майор! Поступил доклад, что американцы так испугались успеха программы Возвращения, что запустили ракеты. Наши перехватить их не успевают. Хотят ответный удар нанести!
– Ну вот уж этого нам никак допустить нельзя! Так, все быстро вниз! – Железняков выпрыгнул из машины.
В бункере в лихорадочной спешке, как обычно перебрасываясь одним им понятными терминами, ученые настраивали чудной аппарат со множеством экранов и светящихся штук. На почетном красном постаменте возвышался покрытый плетением проводов стеклянный гроб, не единожды виденный Ильичевым в Мавзолее на Красной площади. Рядом, также опутанный проводами, восседал Преваль. Раскачиваясь из стороны в сторону, он монотонно напевал «Gran Met, map paret tan yo!». Делегация отчаянно аккомпанировала ему на своих инструментах.
Волосы у Ильичева начали подниматься дыбом.
– Работает? – Железняков схватил за ворот крутившегося рядом Средина.
– Н-не знаю, товарищ майор, – пролепетал он. – Все в такой спешке делается!
– Не успеете, всем нам крышка. – Железняков отшвырнул мэнээса. – Всем крышка!
Колдун вдруг озарился ярким светом и раздвоился. Через возникшую копию явно просматривались стены, а за ее спиной раскинулись уже знакомые Ильичеву вороньи крылья с красной бахромой. Призрак колдуна заговорил со Срединым.
«Ящичные» забегали еще быстрее, ручеек непонятных команд превратился в бурный словопоток.
– Просит подняться наверх, – сообщил Средин.
– Всех?
– Всех, – кивнул Средин. – «Ящичных» тоже.
Призрачная фигура поплыла над ступенями.
– Все за мной! – крикнул Железняков, взмахнув рукой.
На улице, куда устремился фантом, царила та чудесная тишина, что бывает только ранним утром, когда природа еще не проснулась. Открывающийся от отдела вид на побережье был прекрасен, и на мгновение все застыли, забыв о неумолимо приближающейся угрозе.
– Средин, спросите у него: что нужно? – Железняков очнулся первым. – Ракеты вот-вот прилетят!
Колдун помахал руками, поразевал рот, но, очевидно, так ничего и не добился. Обреченно пожав плечами, он что-то пробормотал Средину.
– Надо, чтобы верили, говорит, – перевел мэнээс.
– Во что?
– Как во что? В Ленина, в силу марксистско-ленинской теории, в победу коммунизма…
Железняков оглядел двор. Собравшиеся смущенно молчали.
– И что ему теперь, «Материализм и эмпириокритицизм» наизусть процитировать? – вздохнул особист.
Ильичев взглянул на призрак Преваля. Тот ободряюще оскалился.
– Сергей Иваныч, а давай споем? – наконец решился Ильичев.
Лицо Железнякова мгновенно просветлело.
– Петрович, ты гений! А ну, подпевайте все!
«Ящичники» принялись смущенно переглядываться.
– Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь! – затянули Ильичев и Железняков.
Средин вторил им фальцетом.
Колдун засветился ярче, крылья за его спиной выросли вдвое и продолжали стремительно увеличиваться.
– Да здравствует созданный волей народов единый могучий Советский Союз… – мгновение спустя подхватила заученные со школьной скамьи слова толпа.
Хор окреп. И вдруг взревели громогласно небесные трубы, взметнувшие кроны пальм. Над особым отделом вспыхнуло ослепительное пламя, ударившее в небо столбом света. Из света в сторону берега шагнула исполинских размеров фигура в старомодном костюме-тройке. Голова ее терялась в облаках, и из них торчала лишь знакомая миллионам советских граждан бородка. Ильич простер длань на север, где на розовеющих небесах высыпали оспинки приближающихся американских ракет… И ракеты исчезли, все как одна, беззвучно и бесследно.
Затем исчез и сам Вождь, оставив присутствующим небывалой силы уверенность в завтрашнем дне и чувство приближения чего-то чудесного.
Воздух наполнился радостными криками.
– Получилось, Петрович, получилось! – Железняков бросился обниматься с Ильичевым. – Это ж если мы так прикурить даем, то что будет, когда об этом узнают все братские народы?
Отныне образ вернувшегося Ленина навеки поселился в сердцах Ильичева и Железнякова, наделив их несокрушимой верой в победу правого дела. Возвращение, о котором долго говорило ЦК Компартии, свершилось.
И над пустынным берегом Острова свободы грянуло:
Сла-а-авься, отечество наше-е сво-о-бодное,
Дружбы народов надежный оплот!
Партия Ленина – сила народная
Нас к торжеству коммунизма ведет!
