Текст книги "ИВ. Тетралогия (СИ)"
Автор книги: Гай Северин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 89 страниц)
В доме стояла гнетущая тишина и почти полная темнота. Мрак гостиной развеивался лишь тусклым светом уличного светильника на крыльце, проникающим в высокие окна с поднятыми шторами. Тишину едва нарушал тихий плеск коньяка в бокале, который я задумчиво покачивал в руке. Пустота и темнота в душе сливались с моим окружением. Слабый всплеск мысли задавался равнодушным вопросом: «Куда на ночь глядя отправился старик, уже пять месяцев с моего возвращения практически не покидавший любимого кресла?».
Псы на месте я отчетливо слышал их сонное дыхание под лестницей, значит, вечерняя прогулка исключалась. А, с другой стороны, не все ли равно? Напротив, хоть не раздражает своим увещевающим тоном, да не сверлит мне спину сочувственно-встревоженным взглядом. Надоело это до чертей зеленых. Скорее всего, откладывать переезд на квартиру больше не стоит, вряд ли уживемся под одной крышей, если так и будет продолжаться. Не нравятся ему мои перемены? А чего он ждал от вампира? Все, хватит с меня. Теперь точно знаю, что я за существо и как должны жить мне подобные, все иное осталось в прошлом. Его сын не вернулся с войны, и уж жалеть я о своих слабостях, конечно, не собираюсь. Вообще заметил, что любые проявления сожаления напрочь оставили меня, будто и не было в жизни ничего ценного или дорогого. Все, что происходило вокруг, вызывало либо раздражение, либо саркастичное удовлетворение.
К примеру, состоявшаяся в конце концов встреча с Дюкре в банке, когда я снимал со счета наличные. Не колеблясь, внушил постаревшему от тревог банкиру, что навещал их с супругой в числе первых, разумеется, выразил самые искренние соболезнования и до сих пор молюсь за Луку всем святым. Вот и решен светский вопрос, и усилий не требовалось. Еще проще обошлось с Золтаном. После событий в мастерской мы не встречались, не знаю, насколько справился Астор с объяснениями, но друг не захотел удостовериться лично в моей сущности. Через несколько недель, опять же от отца, я узнал, что, закрыв салон и передав дела мастерских поправившемуся Леговцу-старшему, Золтан отбыл к берегам Америки. Помнится, он еще до войны поговаривал о своем желании ближе познакомиться с работой Генри Форда, если появится возможность, то и перенять опыт у крупнейшего автомобилестроителя. Попутного, как говорится, ветра.
Допив коньяк, я спокойно накинул пальто, шляпу, взял из комода перчатки и трость с подставки. Ночь обещала быть заурядной, ничего стоящего для меня не предвещалось, в последнее время абсолютно перестало что-либо происходить, внимание мое ничто не привлекало, разве что мелких поводов для раздражения находилось все больше. Но лучше очередная скучная ночь в компании пустоголовых девиц и тех, кто называет меня своим другом, а на поверку рады напиться за мой счет, чем очередная порция «понимающих» взглядов, а то и новой проповеди вернувшегося старика.
Погода испортилась, резкими порывами ветра с неба срывались крупные холодные капли дождя. «Вполне может и весенняя гроза разразиться», – с мстительной радостью подумал я.
Проигнорировав автомобиль, я зашагал по пустынной сумеречной улице. В последнее время у меня вошло в привычку передвигаться пешком. Не зная, чем себя развлечь и развеять мрак, злобу и тяжесть в душе, я питался по старинке охотясь, не внушая жертвам спокойствия и бесстрашия. Мне доставляло удовольствие, спрыгнув с крыши прямо перед перепуганным до полуобморочного состояния поздним прохожим, зажать ему рот ладонью и чувствовать, как он бессмысленно дергается в моих железных тисках, как хрипит, холодеет от ужаса, пока я насыщаюсь его кровью. Я даже не утруждал себя стирать им воспоминания, оставляя на память пережитый кошмар, внушая лишь, что это, конечно, был не кровопийца, а просто сумасшедший маньяк или бешеный зверь. Но рассказывать они об этом не имеют права, эту тайну им предстояло унести с собой в могилу. Настроение мое в некоторой степени улучшалось после такой трапезы.
Конечно, большее удовольствие получал, когда удавалось отследить кого-нибудь из тех отожравшихся в тылу дельцов или революционеров-анархистов, трусливых шакалов, откупившихся от службы или дезертировавших. К сожалению, они попадались не так часто, как хотелось бы. Поэтому я специально выбирал в жертвы полных матрон или обрюзгших лавочников. В общем, всех тех, кого нам пришлось защищать, кто являл собой смысл сражения, тех, кто представлял Францию, тихо сидя в теплом доме, трясясь за закрытыми дверьми, уповая, что другие прольют за них кровь на полях боев, другие сохранят их свободу и независимость. Самое время пролить немного крови и им, восполнить баланс, уравновесить силы.
Конечно, я не мог не заметить, что нашего брата в послевоенном городе стало на порядок больше. Закономерно, но это раздражало. Часто до меня доносилось довольное причмокивание из переулков, где справляли трапезу такие же, как я. Кажется, законы и порядки, которыми так хвалился наш достопочтенный Совет, себя уже не оправдывают. Складывалось ощущение, что никому нет дела до того, что творится на мостовых покалеченного Парижа. Страна зализывала раны, бандиты и монстры пользовались хаосом. Все идет своим чередом.
Вот и сейчас я спокойно и размеренно шагал по мокрой брусчатке, ничуть не смущаясь тем, что дождь с каждой минутой усиливался и найти себе ужин станет делом проблематичным. Но когда свернул с нашей тихой улицы на оживленную обычно Ботзари, надеясь на бродяг, ночующих у станции метро, то вновь уловил присутствие более удачливого в этом плане «коллеги». Хищник даже не особо таился, не увел жертву с прохожего места, просто прислонил к телефонной будке в тени погасшего фонаря. Я не собирался ему мешать, а тем более вмешиваться, я просто прошел бы мимо, хотя вампирский слух улавливал, что пульс у человека уже практически отсутствует, а ужинающий хищник и не планировал останавливаться. Не мои проблемы.
Но вот, поравнявшись с телефонной будкой, уверенный, что увлеченно вгрызшийся в шею пожилого мужчины кровопийца даже не заметит моего присутствия, я впервые за долгие месяцы ощутил странное, а вернее, до оледенения страшное чувство. Я понял это на уровне подсознания, другим чутьем, затылком, на котором зашевелились волосы, а может, мне подсказало еще не до конца онемевшее сердце? Какая-то тварь убивает моего отца!
Я был страшен! Гнев мой описать не под силу даже мастерам пера, куда уж мне, но ярость на развалинах немецкого лагеря и в сравнение не шла с тем, что я испытал в этот момент. Отследить последовательность своих действий я бы не смог. Я успел. В последний миг, на исходящих секундах оторвал упыря от практически опустошенного отца. Мерзавец еще и кусок шеи ему вырвал, не желая размыкать окровавленные челюсти. Я даже растерялся на мгновение, не в силах решить, что мне дальше делать: дать волю нечеловеческому гневу, разорвать в клочья тварь, покусившуюся на единственного родного человека, на все, что осталось у меня в жизни или помочь отцу, напоить его своей кровью, спасти, если еще не поздно.
За меня решил незнакомец, в бешенстве бросившийся на меня, не утруждая себя колебанием и раздумьями. Мы покатились по лужам, разбрызгивая грязь. Силы оказались неравные, противник гораздо мощнее, это значит, он старше, и намного. Я сразу это почувствовал по железной хватке, сдавившей горло. Еще секунда и он просто оторвет мне голову. Дикая боль вступила в противоборство с оглушительной яростью и жаждой мести, гнев ослеплял больше чем кровь отца, капающая мне на глаза из распахнутой пасти кровопийцы. Нет, на этот раз я никому не позволю взять вверх!
Моим единственным спасением стало лишь то, что я чудом не выронил трость. По счастью, ремешок на ее рукояти зацепился за пуговицу на манжете пальто. Из последних сил ударив обычно бесполезным аксессуаром о землю в надежде получить деревянный обломок, я призвал на помощь всю свою удачу и ткнул противнику в бок. Чтобы дотянуться до сердца, не могло быть и речи, мой кадык давно треснул, я захлебывался собственной кровью, но и того, что добился, хватило, чтобы незнакомец зарычал от боли, завалился на бок, а потом, с трудом встав на корточки, отполз на несколько метров, силясь выдрать обломок трости из своего тела.
– Проклятый сопляк, – прохрипело чудовище, харкая кровью, – да кто ты такой, чтобы мешать?! Ты заплатишь за это! Плевать мне на ваши законы, в моей стране мы жрем, сколько хотим, заносчивые европейцы, мерзкие твари. Я убью столько людишек, сколько захочу, и никто меня не остановит, да и останавливать некому, ваше общество протухло, каждый сам за себя!
Боль в горле стихла, хотя ткани еще не восстановились, но я уже смог отметить, что у вампира американский акцент, значит, он не местный. Однако время уходит, если этот гад вырвет из себя трость, или догадается дотянуться до второго обломка, он убьет меня, а значит, и Гаэтана тоже. Не соображая и не думая, я просто швырнул в него урну – единственное, до чего смог дотянуться. Тяжелый железный мусоросборник проломил голову врагу, ознаменовав мою победу. Первым делом, не теряя более ни секунды, бросился к отцу. С замиранием сердца, трясясь от вероятности не услышать признаков жизни в его практически обескровленном теле, осторожно приложил свое прокушенное запястье к его губам, и замер, поймав себя на том, что мысленно обращаюсь к Всевышнему словами молитвы, а на глаза словно пелена нашла. Моргнув, я понял, что это заволокшие слезы.
Сидя на мокром асфальте под каплями холодного дождя, держа в руках единственного человека на земле, которому под силу не дать мне скатиться на самое дно, считал секунды и ждал. Сейчас я, наконец, понял, что все, что довелось пережить, не идет ни в какое сравнение с тем, что переживал в данный момент. Боль и ужас плена? Кровавое месиво войны? А стоило ли оно всего этого? Ради чего, если у меня не останется никого, кому это было нужно?
На этот раз судьба опять сжалилась надо мной, и, вероятно, дала последний шанс. Многое произошло в эту ночь. Как только понял, что кровь моя сработала, что сердце старика вновь забилось, сперва слабо, но вскоре все сильнее и увереннее, когда мое собственное на этом мгновении едва не остановилось в груди, не веря и ликуя одновременно, пришлось усилием воли взять себя в руки и довести дело до конца.
Перенеся бессознательного отца на скамью под ветвистым платаном, вернулся к лежащему в луже из крови и грязи вампиру. Он вот-вот мог очнуться, и медлить больше нельзя. Все та же верная трость пробила его сердце, упокоив уже навсегда. Высохшее тело я сбросил в ближайшую канализацию, возиться с ним было сейчас совершенно недосуг. Едва ли останки будут обнаружены. Если не превратится в прах, крысы быстро все уберут, но меня это уже не касалось. Дождь смоет следы нашей борьбы и крови, поломанная трость отправилась в вернувшуюся на место урну. Ничто не говорило о недавно разыгравшейся на этом месте трагедии.
С отцом на руках я вернулся домой. Он пришел в себя, моя кровь сделала свое дело, вскоре от страшной раны на шее и следа не останется. Но старик был еще очень слаб, напуган, хотя и храбрился, улыбаясь той самой улыбкой, которая безоговорочно давала мне понять с самого раннего детства, что мой отец умнейший и самый лучший на свете. Он тот, кто ради меня свернет горы, а при необходимости с радостью пожертвует собой. Вот практически так и вышло на этот раз. Как только Гаэтан смог сесть, выпить крепкого свежезаваренного чая с доброй порцией коньяка, он поведал, как оказался ночью на улицах неспокойного города.
– Сынок, – покаянно начал он свою речь, однако голос его звучал уверенно; он хоть и признавал, что ошибся, выйдя один в глухое время суток, но в причинах, вынудивших его так поступить, не сомневался, – ты уж прости старика, но я отчаялся увидеть тебя прежним. Знаю, пройти тебе пришлось через многое, война ломает даже сильнейших, а на что была похожа твоя, даже представить невозможно. Но моя эгоистичная старость не могла смириться с тем, что от сына осталась лишь темная, почти пустая оболочка. Я не нашел бы покоя, не хотел видеть, как тебя уничтожает прошлое. Не ведая, что предпринять, испробовав все человеческие методы, как ты и сам знаешь, я понял, что придется обратиться к другим силам. Даже не имея представления, существует ли средство, способное вернуть мне тебя прежнего, расколоть лед, сковавший твое сердце, попытался найти и связаться с сильной ведьмой. «Возможно, – подумал я, – сверхъестественные силы, магия, эликсир или ритуал возымеют действие». Поэтому и отправлялся почти каждый вечер из дома, пытаясь разыскать старых знакомых вампиров, имеющих связи с ведьмами или с кем-то из их окружения. К сожалению, война многих раскидала по другим адресам, некоторые погибли, поиски затянулись, но то, что ты даже ни разу не заметил моего отсутствия вечерами и ночами, говорило мне, что действовать необходимо. Прости еще раз сынок, я знаю, что сегодня ты мог потерять меня навеки, и знаю, что это не оставило бы тебя равнодушным, и, конечно, не желал тебе заплатить такую цену.
Я крепко обнял отца, мысленно роняя себе на голову бетонную плиту. Я немыслимый, непередаваемо эгоистичный негодяй…
В мою переполненную чашу грехов добавилась последняя капля. Чем я стал за эти полгода? Глядя на себя со стороны, не мог распознать знакомых очертаний. Словно прозрев или вынырнув на поверхность из бездны, я понял, что едва не переступил грань, возврата из-за которой могло не быть.
Отец заснул, ему еще предстояло оправиться от значительной кровопотери. Я же по-прежнему сидел в гостиной у остывшего камина, не отрываясь глядя на подернутые золой угли, и сам себе казался такой же выгоревшей головешкой, покрытой пеплом. Есть ли еще возможность воскреснуть, подобно Фениксу, или для меня все кончено и из тьмы назад дороги нет? Не позволил в этот раз заглушить алкоголем раздирающие душу муки совести, скрываться более не имело смысла.
Все последние месяцы, словно страус, спрятав голову в песок, делал вид, что это был мой выбор, по сути, дав обстоятельствам сломать себя. Сдавшись низменным демонам, утрачивая остатки человечности, покрывшись корой черствости и цинизма, трусливо отгородившись от всего, что могло причинить боль, я оправдывался, что это присуще вампиру, такова моя природа. Безрассудно обрубая все корни, я уже потерял лучших друзей, и лишь счастливая случайность, единственный лучик надежды, позволила не остаться один на один перед разверзшимся мраком вечности.
Вглядываясь в возможные перспективы будущего, отшатнулся в последний момент, ясно почувствовав впереди только трясину полного равнодушия с кочками озлобленной скуки. Разве о таком бессмысленном и практически бесконечном существовании я мечтал когда-то? Неужели вкус жизни лишь в примитивном удовлетворении основных вампирских инстинктов – крови и похоти? Ведь я не сгинул, не погиб ни в Северном море, ни на линии фронта, ни в проклятой лаборатории. Судьба дала мне шанс вернуться, начать все с начала. И вот так я воспользовался этим благом!
Я даже не заметил, что у старика закончилась вербена, и он не имел возможности достать ее в период массового закрытия цветочных лавок и оранжерей, сделал легкой добычей для ночных тварей и едва не потерял его. Я насмехался над горем Дюкре, людьми, знакомыми мне с раннего детства, не сожалел о друге, которому не повезло, в отличие от меня. Бездушно отвернулся от Золтана, даже не попытавшись исправить ситуацию, а ведь он всегда понимал и поддерживал меня. Утратил уважение Женевьев; вспоминая выражение ее глаз, отчаянно хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Да что там, растеряв остатки мужской чести, я желчно считал, что сограждане чем-то мне обязаны, упивался кровью напуганных домохозяек и пожилых торговцев.
Лорд Гэбриэл, принимая решение завершить мою инициацию, когда-то справедливо опасался, не желая пускать в мир очередного монстра. Мой мудрый создатель лучше других знал, как легко слиться с мраком, и как непросто, однажды ступив, свернуть с этого пути. Не зря предупреждал: «Не разочаруй меня».
Всю глубину собственного падения я ощутил в полном объеме. А это уже немало. Впустую заниматься самобичеванием и рвать волосы на голове – не в моем характере. Пора принимать решение. Не так уж много у меня вариантов: продолжать скольжение вниз или, ухватившись за последнюю соломинку – великую силу отеческой любви Гаэтана, сделать все, чтобы вернуться. Пережив очищающий катарсис, я понял, что мне вновь хочется почувствовать утраченный вкус жизни, наполнить ее смыслом и яркими красками. И, по крайней мере, пока мне есть ради кого жить, есть тот, кому я нужен, я не имею права выбирать легкий путь.
За окном рассвело. Весело защебетали птицы. Погромыхивая по мостовой, проехала тележка молочника. Сквозь щель между портьерами проникло солнце, узким лучом медленно приближаясь к моему креслу. Запахло свежей выпечкой, кухарка поставила в плиту круассаны. Скоро должна явиться горничная. Отец заворочался во сне, похоже, просыпается. Я отметил, что невольно прислушиваюсь к его дыханию. Начинался новый день.
Глава 03Почему мне не дает покоя мысль о положении дел в городе, относительно разгула и беспутства расслабившихся после войны вампиров? Да что там вампиров! Я же читал в газетах о вопиющих происшествиях в прошедшее полнолуние – в пригороде растерзано несколько семей, только что вернувшихся в свои владения земледельцев, пара свидетелей, чудом оставшихся в живых, рассказывают о бешеных диких зверях, демонах и монстрах в ночи. Мне тогда недосуг было вникать, сам не хуже того монстра был. Однако память услужливо вернула упущенное. Городские власти списали на послевоенную истерию и постарались дело замять, успокаивая население обещаниями вскоре навести порядок. Наверняка сейчас министр Катри рвет и мечет, ведь кровавые бани оборотней, это его непосредственная ответственность.
Впрочем, скорее всего, городские власти не впервой сталкиваются с подобной проблемой, и рано или поздно порядок будет наведен. Совет существует не для красоты, их обязанность справиться с угрозой для жизней горожан, и, что еще важнее, с вероятностью разоблачения видов. Но как именно это происходит? Вариантов, на мой взгляд, много. Не будет ли проблема решена по примеру зачистки катакомб? Когда по городу просто пройдет чья-то сильная рука и сметет неугодных без суда и следствия, а те, кто избежит участи, научатся таиться. Решение вполне в духе Совета – без лишних усилий и пыли избавиться от мороки. Лично меня подобное не устраивало. Мы старательно обращали молодых, работали с ними, даря им новую жизнь и шанс не для того, чтобы после победы стереть с лица земли и забыть.
Еще, как вариант, бездействие Совета может привлечь в столицу охотников, а то и ведьмы с радостью посодействуют. В общем, как ни крути, а ситуация сложная. Ну, и в конце концов, это задело лично меня, что точно не оставлю без внимания. Едва не лишившись отца, я так и не умерил свой гнев, даже смерть американца не послужила утешением. Что же, теперь моему старику и из дома не выйти без опаски? У меня много друзей и знакомых в родном городе, никому из них не пожелаю окончить жизнь, напоив своей кровью таких упырей, как я, или быть растерзанными при полной луне на кровавые лоскутья когтями оборотней, плевавшими на запреты и правила. Соотечественники и так много потеряли в этой войне, страна зализывает раны, несмотря на триумфальную победу, а создания ночи, как стервятники, слетелись в ослабленные и безуправные города.
Могу ли я что-то изменить в свете сложившейся ситуации? Никогда не ощущал в себе тяги проявлять лидерство, привык заботиться лишь о себе и о членах семьи. По силам ли мне опека над целым Парижем? Не слишком ли я замахнулся? Но и сторонним наблюдателем быть претило. Если уж имеешь в себе качества, способные принести пользу не только тебе, то стыдно отмахиваться от этого, отговариваясь несуществующими проблемами.
Конечно, о самовольном провозглашении себя кем-либо не могло быть и речи. Насчет Совета старейшин не обольщался, они только с виду скучающие и уставшие от жизни, но делить свои привилегии ни с кем не станут, и всех моих заслуг не хватит. Значит, нужно провернуть все так, чтобы они сами предложили мне некий неофициальный пост в городе и захотели дать карт-бланш на любую полезную для общества деятельность. Я говорил однажды Катри, что не имею желания прыгать выше головы и карабкаться наверх, и не соврал, что попирать чье-либо место в Совете не испытывал нужды. А вот создать себе автономную ячейку, почему бы нет? Париж – город бесконечных возможностей, в конце концов.
Обдумав и тщательно все взвесив, решил начать с визита к своей так называемой патронессе. По крайне мере, Женевьев нравилось считать, что у нее есть на меня особое влияние, а потому и оказывала покровительство. И советы ее всегда приходятся к месту и отличаются мудростью и проницательностью. Необходимо разузнать о том, с чем собираюсь иметь дело в подробностях, а женщины, как никто, подходят для этой роли, пусть и очень умные женщины. Следующим в списке стоял министр Катри, попасть на прием к которому сейчас было не просто, но уверен, для меня он сделает исключение. Удастся ли связаться с остальными членами Совета, пока не знал, но надеялся на это, так как известная французская пословица гласит: «Ecoute les conseils de tous et prends celui qui te convient» – выслушай все советы и выбери тот, что тебе подходит. Именно этим и планировал заняться, попутно прощупывая почву и пытаясь заручится поддержкой глав сверхъестественной власти города.
Женевьев приняла меня приветливо, но довольно холодно и отстраненно. Причина известна, в последнюю нашу встречу я был неадекватен, если так можно выразиться, чем порядком разочаровал величественную вампиршу, хотя она и доверилась мне в сложное время последних военных судорог. После положенных приветствий, дозволения поцеловать руку и краткого вступительного разговора на ничего не значащие темы, я быстро перешел к сути своего визита. А именно, меня интересовало, когда же все-таки сильные мира сего проявят себя и установленные правила вновь заработают, положив конец произволу. Женевьев слушала молча, слегка склонив голову, но я видел, что мои слова вызывают у нее недоумение, граничащее с восхищением.
– Признаться, милый друг, весьма неожиданная причина твоего визита. Со дня нашей встречи в госпитале, меня не покидало ощущение, что мы потеряли того перспективного юношу, так триумфально заявившего о себе. Закономерная ситуация с неконтролируемым размножением вампиров для таких как ты должна скорее на руку быть, вызывая восторг, по крайней мере большинство молодых и горячих пользуются моментом в своих целях. Я слежу за тобой издали в своем эгоистичном интересе, и до недавнего времени все говорило о полностью противоположном тому, о чем сейчас толкуешь, – женщина в порыве чувства взяла меня за руку. – Скажи же, Джори, не разыгрываешь ли ты меня?
Ее сомнения конечно справедливы. Со всей серьезностью заверив Женевьев в твердости своих убеждений, тут же получил от нее исчерпывающую информацию по своему вопросу, а так же заверение, что в случае успеха она полностью поддержит меня на неизбежном в таком серьезном деле Совете. Итак, если все пойдет по плану, мне предстоит встреча со всеми старейшинами, которые должны сойтись во мнении относительно моего предложения. Вот уж не знаю, по силам ли выдержать подобный экзамен. Но колебаться и сомневаться в себе – не по мне. Тем более, выслушав патронессу, окончательно уверился, что решительные действия необходимы. Подозрения не обманули, не изменись ситуация в ближайшее время, вскоре по Парижу пролетела бы смертельная длань, сметающая неугодных.
Как и планировал, получив поддержку и одобрение Женевьев, встретился с министром Катри, назначившим аудиенцию в том же кабинете префектуры, где познакомил меня однажды с существованием высшей власти города. Несмотря на крайнюю занятость в период весьма неспокойный период для Парижа и правительства, префект готов был уделить мне столько времени, сколько потребуется. Очевидно, старый лис чувствует себя в неоплатном долгу. Хотя орден, выданный по тому случаю вполне уравнивал наши с ним взаимные обязательства. Как нетрудно предположить, после моего обстоятельного изложения сути просьбы и предложения, только многолетняя выдержка прожженного политика и профессиональное владение собой удержали Катри от явной демонстрации победоносных чувств.
Да он и так едва не издал торжествующий вопль, блеск глаз говорил, что я едва ли не все его мечты воплощаю. Сдается, он сам себе выпишет внеочередной орден, хотя бы и мысленный, за то, как проницательно поставил в свое время на серую лошадку, в лице моей скромной персоны. В общем, в министре я и не сомневался. Он не преувеличивал, заявляя при первой встрече, что интересы города и граждан для него не пустой звук. Префект, в свою очередь, как обычно, дал мне пару весьма дельных подсказок.
Для начала он предложил устроить встречу с отцом Боливаром Дюбуа, уверяя, что и в лице умного священника я найду поддержку своей идеи. К тому же, он посоветовал намекнуть настоятелю храма донести мое предложение и до трех оставшихся членов Совета. Объяснял он это тем, что мадам Летайя – ведьма, скорее всего и вовсе не станет принимать участия и вообще интересоваться нашими телодвижениями, но как одну из старейшин известить ее все же обязаны. И лучше, если это сделает человек, а не вампиры или оборотни. Практически то же касалось Жана-Баттиста Лазара и Эйдриана Толе. Если бы меня направила к ним Женевьев, это выглядело бы как попытка продвинуть своего фаворита, и никакие заверения бы не помогли, особенно для женоненавистника Эйдриана. Стоит ли говорить, что выдвини мою кандидатуру сам Катри, мои заслуги и вовсе рассматривались бы как попытки предательства и шпионажа в пользу оборотней. В мире сверхъестественных существ, царила та же банальная гнилая система, что и в мире людей.
Однако свои планы мне пришлось немного попридержать, ведь помимо личных интересов, вновь накопились обязанности в конторе. Не знаю, зачем я до сих пор занимаюсь этим, скорее всего из уважения к отцу и его многолетнему труду. Я прекрасно понимал, что ему было бы тяжело принять факт о закрытии дела, которому посвятил пол жизни. На пару дней я опять зарылся в юридические бумаги, однако не переставая прокручивать в голове собственные идеи и дальнейшие необходимые действия.
