Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Гарольд Роббинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Я посмотрел на остальных. Они смотрели на нас. Я понял, что хоть мне Мака и не жалко, но придется ему помочь.

– Ну, полно тебе, Мак. – Я заставил себя говорить тепло и дружелюбно. – Мы с тобой слишком близки, чтобы ссориться из-за этого. Забудь. Будут другие сделки. Сейчас важнее подписать наш с тобой контракт, чтобы другие акулы тебя не украли.

Мак облегченно перевел дыхание.

– Конечно, Джонас. – Он поколебался. – Кажется, мы оба немного переутомились. Я – из-за переговоров, ты – с этим рекордным перелетом. Наверное, я тебя недопонял…

Он повернулся к остальным.

– Прошу прощения, джентльмены. Это целиком моя вина. Я невольно ввел вас в заблуждение. Приношу вам мои извинения.

В туалете воцарилось неловкое молчание. Я усмехнулся и подошел к писсуару.

– Чтобы наша встреча не была совсем безрезультатной, – бросил я через плечо.

Первым сдался Шеффилд. Он о чем-то зашептался с остальными. Когда я повернулся, он произнес:

– Мы согласны на двенадцать с половиной.

Видно, им до зарезу был нужен этот контракт, раз они так быстро согласились. Я уже начал качать головой, но тут меня осенило:

– Я много слышал о вас от моего отца, мистер Шеффилд. Он утверждал, что вы человек азартный.

На его тонких губах появилась улыбка.

– Иногда позволяю себе сделать ставку-другую, – признал он.

– Предлагаю пари! Ставлю два с половиной миллиона против того, что вам не попасть в писсуар с того места, где вы сейчас стоите. Попадете – и я согласен на двенадцать с половиной, промахнетесь – я получаю пятнадцать.

У него отвисла челюсть, глаза за стеклами пенсне изумленно выпучились.

– Мистер Корд! – возмутился он.

– Зовите меня Джонас. И не забудьте: на кону два с половиной миллиона долларов.

Шеффилд посмотрел на остальных, потом опять повернулся ко мне. Неожиданно напряженную тишину разрядил голос представителя «Мэлон Кэмикалс»:

– Два с половиной миллиона, Мартин. За такие деньги я бы и сам попробовал.

Шеффилд еще секунду колебался, потом посмотрел на Макалистера, но тот отвел глаза. Тогда он повернулся к писсуару, опуская руку к ширинке, и взглянул на меня. Я кивнул. Но ничего не произошло. Ничего. Он просто стоял, наливаясь краской. Секунда шла за секундой.

– Ну, хорошо, мистер Шеффилд! – сказал я совершенно серьезно. – Вы выиграли. Заключаем сделку на двенадцать с половиной.

Он глянул на меня, пытаясь прочесть мои мысли. С непроницаемым видом я протянул руку. Он пожал ее.

– Можно, я буду звать вас Мартин? – спросил я.

Он кивнул и слабо улыбнулся:

– Пожалуйста.

– Мартин, – серьезно проговорил я, – у вас ширинка расстегнута.

3

Макалистер внес необходимые поправки в контракт, и мы подписали его на месте. Когда мы вышли в холл, было уже полпятого утра. Я направился к лифту, но Уинтроп догнал меня. Мне не хотелось разговаривать с ним.

– Нельзя подождать до завтра, Амос? – спросил я. – Мне надо поспать.

Его лицо сморщилось в понимающей улыбке. Он дружески хлопнул меня по плечу.

– Знаю, каким сном ты собираешься заняться, парень, но это важно.

– Ну, хорошо! Что там у тебя?

Мы подошли к дивану и сели.

– Мне нужно еще десять тысяч, – сказал он.

Я посмотрел на него. Неудивительно, что он вечно без денег. Он тратит их быстрее, чем их печатают.

– А что с теми, которые ты получил за акции?

– Уже разошлись, – смущенно признался он. – Ты же знаешь, какие у меня долги.

Уж я-то знал. Он был весь в долгах. Пятьдесят тысяч наверняка ушли кредиторам и бывшим женам. Я уже сожалел, что оставил его в деле, но мне казалось, он будет полезен. Когда-то он был среди лучших авиаконструкторов.

– Твой контракт не предусматривает такие авансы, – сказал я.

– Да, я знаю, – согласился он. – Но это важно. Такое больше не повторится, обещаю. Это для Моники.

– Для Моники? А в чем дело?

Уинтроп покачал головой.

– Я хочу отослать ее к матери в Англию. Я с ней не справляюсь. Тайком встречается с каким-то парнем и скоро начнет спать с ним, если уже не начала.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь понять, не является ли это завуалированным шантажом.

– Ты знаешь, кто это?

– Если бы знал – убил бы! – яростно проговорил он. – Она такая милая, невинная девочка!

Я с трудом сдержал улыбку. Любовь слепа, а родители еще более слепы. Даже такой юбочник, как Амос, был не сообразительнее простого деревенщины.

– Ты с ней говорил?

– Да, пробовал, только она слушать ничего не хочет. Ты же знаешь современную молодежь. Теперь они все узнают в школе. Когда ей было шестнадцать, я нашел у нее в кармане пачку презервативов!

Вот тогда ему и надо было остановить ее. Он опоздал года на три. Сейчас ей девятнадцать, и у нее поставлена спираль.

– И что мне оставалось делать? Запереть ее дома? – возмущался он.

– Мог бы хоть попытаться быть ей отцом, – сказал я.

– Много ты понимаешь! Посмотрим, что ты запоешь, когда у тебя самого будут дети.

Я бы мог много чего ему сказать. Моему отцу тоже было не до меня. Но я слишком устал. Я решительно поднялся.

– Так как насчет денег? – с тревогой спросил он.

– Дам! – пообещал я, внезапно ощутив прилив злости. Зачем мне такие, как он? Настоящие пиявки: как присосутся, уже не отдерешь. – Я готов дать тебе двадцать пять.

На его лице отразились изумление и радость.

– Правда, Джонас?

– Да. Но с одним условием.

Он явно встревожился.

– Ты напишешь заявление об уходе.

– Из «Самолетов Уинтропа»? – недоверчиво вопросил он.

– Из «Самолетов Корда»! – уточнил я.

Он побледнел.

– Но я же основатель компании. Я все там знаю. Я как раз задумал новую машину, которую обязательно купят ВВС.

– Бери деньги, Амос. С тобой все.

Я вошел в лифт, и лифтер закрыл его прямо перед носом у Амоса.

– Вам наверх, сэр? – спросил он.

Что за глупый вопрос. А куда еще можно было ехать?

– На самый верх, – устало ответил я.

Сонная Моника лежала поперек кровати в моей пижамной куртке. Открыв глаза, она спросила:

– Все прошло нормально?

Я кивнул.

– А что было нужно отцу?

– Он только что подал заявление об уходе, – сказал я, меняя трусы на пижаму.

Она села в кровати, изумленно округлив глаза.

– Правда?

Я кивнул.

– А почему?

– Он сказал, что это из-за тебя. Что ему нужно больше времени, чтобы быть тебе отцом.

Она расхохоталась.

– Вот это да! Всю жизнь я мечтала, чтобы он меня заметил, и вот теперь, когда он мне больше не нужен, он решил поиграть в папочку.

– Он тебе больше не нужен?

Она кивнула и медленно проговорила:

– Теперь – нет. Теперь у меня есть ты. Ты для меня все: отец, брат, любовник.

Она прижалась к моей груди. Вдруг я ощутил прилив сострадания и ласково погладил ее мягкие каштановые волосы. Уж я-то знал, каким одиноким можно быть в девятнадцать лет.

Мысленно я проклинал Амоса Уинтропа, Джонаса Корда и всех мужчин, которые слишком эгоистичны и заняты, чтобы быть отцами своим детям!

Мы с Моникой обвенчались на следующий день в маленькой церквушке в Рено.

4

В прозрачной воде мелькнула фосфоресцирующая тень, и я повел яркую блесну. Инстинкт подсказывал мне, что рыба моя. Все сходилось: вода, неясные тени от прибрежных деревьев, сине-зеленая с красным кончиком блесна… Еще секунда – и она клюнет. Я приготовился, и тут сзади меня окликнула Моника:

– Джонас!

Форель стремительно ушла на дно. Еще не обернувшись, я понял, что медовый месяц закончился.

– В чем дело? – проворчал я.

Она стояла на берегу в шортах, с красными коленками и облупившимся носом.

– Звонят из Лос-Анджелеса. Женщина. Она не назвала себя.

Я обернулся к речке. Там ничего не блестело. Рыба уплыла. На сегодня рыбалка окончена.

– Скажи, я сейчас.

Моника кивнула и ушла в коттедж. Я быстро смотал спиннинг. Интересно, кто это. Об этом домике в горах почти никто не знает.

В детстве я приезжал сюда с Невадой. Отец все обещал с нами съездить, да так и не выбрал время.

Войдя в коттедж, я взял трубку.

– Алло!

Раздался щелчок, а потом зазвучал знакомый голос:

– Джонас, это я.

– Рина?!

– Я ищу тебя третий день. Никто не знал, где ты, и тут я вспомнила о доме в горах.

Я взглянул на Монику: она сидела и смотрела в журнал, но я знал, что она слушает.

– Кстати, прими мои поздравления. Надеюсь, ты будешь счастлив. Твоя жена очень хорошенькая.

– Ты с ней знакома?

– Видела вашу фотографию в газетах.

– А… Спасибо! Но ты ведь звонишь не поэтому.

– Да. Мне нужна твоя помощь, – ответила Рина с характерной для нее прямотой.

– Если тебе нужно еще десять тысяч, я спокойно могу их дать.

– Нет, на этот раз больше. Гораздо больше.

– На сколько больше?

– Два миллиона.

– Что?! – почти крикнул я. – Зачем тебе столько?

– Это не для меня, – сказала она огорченно. – Для Невады. У него проблемы. Вот-вот потеряет все, что имеет.

– Но я считал, что у него все прекрасно. Газеты пишут, что он получает полмиллиона в год.

– Это так, но… Понимаешь, Невада вложил все, что у него было, в постановку одной картины. Работал над нею больше года, а теперь все разладилось – ее не хотят выпускать.

– Но почему? Вышла дрянь?

– Нет, ни в коем случае, – поспешно ответила она. – Картина отличная. Но сейчас кинотеатры берут только звуковые ленты.

– Так почему он не снимал звуковую?

– Он начал работать больше года назад. Никто не думал, что звуковое кино так всем понравится. Теперь банк требует расплатиться, а Норман тоже отказывается давать деньги. Говорит, что едва хватает на свои картины.

– Ясно.

– Ты должен ему помочь, Джонас. Он вложил в эту картину всю душу. Если он ее потеряет, то ему не оправиться.

– Но Неваде же всегда было плевать на деньги.

– Дело не в деньгах, а в картине. Впервые в жизни ему представился шанс показать, каким был Дикий Запад на самом деле.

– А кому это интересно?

– Ты видел хоть одну из его картин? – спросила она.

– Нет.

– Неужели тебе не было интересно посмотреть, какой он на экране? – недоверчиво воскликнула она.

– Я и так знаю, какой он.

– Так ты поможешь или нет? – сухо спросила она.

– Это уйма денег. С какой стати я буду это делать?

– Помнится мне, однажды он отдал тебе то, что тебе было очень нужно.

Я понял, о чем она говорит: про акции Невады во «Взрывчатых веществах Корда».

– Но это не стоило ему два миллиона, – возразил я.

– Правда? А сколько они стоят сейчас?

Я на секунду задумался. Может, сейчас они столько еще не стоили, но еще лет через пять…

– Если все так плохо, то почему он не позвонил мне сам? И почему ты так заинтересована в этом?

– Невада – человек гордый. А мне он был настоящим другом. Когда мне нужна была помощь, он не задавал вопросов.

– Я ничего не обещаю, – сказал я. – Вечером вылетаю в Лос-Анджелес. Где тебя найти?

– В доме Невады. Но лучше встретимся где-нибудь в другом месте. Я не хочу, чтобы он знал о моем звонке.

– Ладно. Я буду в отеле «Беверли-Хиллз» около полуночи.

И положил трубку.

– Кто это? – спросила Моника.

– Вдова моего отца, – ответил я, направляясь в спальню. – Пакуй вещи, я отвезу тебя на ранчо. Я лечу по делам в Лос-Анджелес.

– Но мы здесь всего пять дней! – воскликнула она. – Ты обещал мне две недели.

– Дело срочное.

– Но что подумают люди, если мы вернемся из свадебного путешествия через пять дней? – спросила она.

– Какое мне дело до того, что они подумают?

– Я не поеду! – объявила она, топнув ногой, и расплакалась.

– Ну так оставайся, – сердито бросил я. – Я пошел за машиной. Если не будешь готова к моему возвращению, еду без тебя!

Что за дела с этими бабами? Стоит постоять пять минут перед священником – и все становится с ног на голову!

До женитьбы – все великолепно. Ты – король! Она прижимается к тебе, дает закурить, трет тебе спину, кормит, подушку поправляет… А как только волшебные слова сказаны, ее приходится умолять. Будь ласковым, будь нежным, соблюдай все правила. Не наваливайся, давай закурить, подавай пальто, открывай двери. А потом еще говори спасибо за то, что она позволила себя трахнуть.

Я подогнал машину к домику и погудел. Моника вышла с чемоданчиком и стала ждать, чтобы я открыл ей дверь. Не дождавшись, открыла сама и с обиженным видом села. И все два часа езды до ранчо с ее лица так и не сошло выражение обиды.

Было уже девять вечера, когда я остановил машину у дома. Как обычно, у двери нас встретил Робер. Вынимая ее чемоданчик, он не выказал ни малейшего удивления от того, что я остался в машине. Повернувшись, он поклонился Монике и сказал, что пойдет приготовит ее комнату.

Когда Моника заговорила, голос ее звенел, как струна:

– Сколько тебя не будет?

Я неопределенно пожал плечами.

– Пока не закончу дело.

А потом я смягчился. Все-таки мы женаты всего пять дней.

– Я постараюсь вернуться побыстрее.

– Можешь не торопиться, – бросила она и ушла, не обернувшись.

Я яростно выругался и поехал на завод, позади которого держал свой старый самолет. Забираясь в кабину, я был еще зол и успокоился только на высоте тысячи метров, взяв курс на Лос-Анджелес.

5

Я посмотрел на папку со сценарием, затем на Рину. Прошедшие годы никак не сказались на ней. Она осталась такой же сильной и стройной, а высокая грудь напоминала скалы на краю каньона, и я знал, что она по-прежнему упруга. Изменились только ее глаза – в них появилась уверенность, которой прежде не было.

– Не привык я читать, – сказал я.

– Так я и подумала, – ответила она, – поэтому договорилась, чтобы тебе прокрутили картину. Нас уже ждут.

– Давно ты здесь?

– Полтора года, с тех пор как вернулась из Европы.

– Жила у Невады?

Рина кивнула.

– Ты с ним спишь?

– Да. – Она не пыталась уйти от ответа. – Мне с ним хорошо.

– А ему с тобой хорошо? – спросил я.

Она не отвела взгляда.

– Надеюсь. Но какое это имеет значение? Тебе же все равно…

– Просто любопытно, – проговорил я, вставая и бросая сценарий на стул. – Мне интересно, что нужно для того, чтобы удержать тебя?

– Ты думаешь не о том, – быстро проговорила она.

– Тогда что? Деньги?

– Нет, – она покачала головой. – Мужчина. Настоящий мужчина. С юнцами у меня никогда не получалось.

– Может, со временем и у меня получится, – сказал я. Она меня задела.

– Ты же пять дней назад женился!

Секунду я смотрел на нее, чувствуя, как меня охватывает привычное возбуждение.

– Пошли, – коротко бросил я. – Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь.

Я сидел в затемненной комнате – Рина по одну сторону от меня, Ван Эльстер – по другую. Рина сказала правду. Картина была великолепна, но только благодаря Неваде. Присущая ему внутренняя сила служила стержнем фильма, и оторваться от экрана было невозможно. Я всегда ощущал в нем эту силу, но в фильме она проявлялась особенно ярко. Он появлялся в картине шестнадцатилетним парнишкой, а в конце уезжал в горы двадцатипятилетним мужчиной. И на протяжении всего фильма я ни разу не вспомнил о его настоящем возрасте.

Когда зажгли свет, я откинулся в кресле и закурил, все еще не избавившись от впечатления, которое на меня произвела эта картина. И все же чего-то не хватало. И тут я ощутил это в собственных чреслах. Повернувшись к Ван Эльстеру, я заметил:

– В фильме почти нет женщин, за исключением той «жрицы любви» в Новом Орлеане и дочки преступника.

Ван Эльстер улыбнулся.

– В вестерне есть определенные правила. В частности, это касается женщин.

– Почему?

– Считается, что следует сохранить образ чистого, сильного мужчины. Герой может совершать любое преступление, кроме прелюбодеяния.

Я встал и рассмеялся.

– Простите за вопрос: а почему не добавить голоса так, как вы это сделали с музыкой? Почему надо переснимать все?

– Хотел бы я, чтобы это можно было сделать, – ответил Ван Эльстер. – Но проекционная скорость немого фильма отличается от звукового. Звуковые ленты проецируются со скоростью речи, а немые – гораздо быстрее. Там сюжетом движут титры и эпизоды.

Я кивнул. С технической точки зрения это было понятно. Здесь тоже существовала своя технология, и я ею заинтересовался. Если ее не понять, ничего не получится.

– Поехали ко мне в отель и поговорим об этом подробнее, – предложил я.

Рина встревоженно посмотрела на Ван Эльстера, потом на меня.

– Уже почти четыре часа, – поспешно сказала она. – По-моему, дальше без Невады идти нельзя.

– О’кей, – легко согласился я. – Приведи его ко мне в отель завтра в восемь. Идет?

– Я могу подвезти вас до отеля, мистер Корд, – заинтересованно предложил Ван Эльстер.

Я посмотрел на Рину. Она едва заметно покачала головой.

– Нет, спасибо. Рина подбросит меня по пути домой.

Рина заговорила только тогда, когда машина остановилась перед отелем:

– Ван Эльстер делает карьеру. Он встревожен. Он еще никогда не снимал звуковых лент и хотел бы снять эту картину. Фильм заметный, и если он удастся, то его репутация снова окрепнет.

– Ты хочешь сказать, что его позиция довольно шаткая?

– Как и у всех в Голливуде, начиная с Греты Гарбо. Никто не знает, каким образом звуковое кино отразится на их карьере. Я слышала, что на фонограмме голос Джильберта звучит так плохо, что его больше не хотят снимать.

– А как голос у Невады?

– Он очень хороший. Мы недавно сделали пробную запись.

– Ну что ж: одной заботой меньше.

– Ты решил это сделать?

– А что я буду от этого иметь?

– Можешь сделать на нем кучу денег…

– Они мне не нужны… Я могу сделать их на чем угодно.

Рина повернулась ко мне и холодно проговорила:

– А ты ничуть не изменился.

– А зачем? Разве ты изменилась?

Я взял ее за руку. Она была холодна как лед.

– Как далеко ты готова пойти ради того, чтобы выручить Неваду?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Я готова отдать все, что имею.

Мне вдруг стало грустно. Интересно, есть ли на земле люди, которые сказали бы так обо мне? Вряд ли. Я отпустил ее руку и вылез из машины.

– Ну, Джонас, ты уже решил?

– Пока нет. Мне еще очень многое нужно узнать.

Она не скрывала разочарования.

– Не волнуйся. Если я это сделаю, то первым делом приду к тебе за расплатой.

– Другого я от тебя не ожидала, – тихо сказала она и сделала знак шоферу трогать.

Я вошел в отель. Оказавшись в номере, я открыл сценарий. На его чтение ушло часа полтора. Я закрыл глаза только в шесть утра.

6

Телефон долбил мне висок. Я встряхнулся, прогоняя остатки сна, и взглянул на часы. Семь. Я снял трубку.

– Мистер Корд? Это Ван Эльстер. Извините, что так рано, но я сейчас внизу вместе с мистером Норманом. Нам очень важно переговорить с вами до того, как вы встретитесь с Невадой.

– Кто такой Норман? – спросил я, все еще до конца не проснувшись.

– Бернард Норман – из «Норман Пикчерз». Это та компания, что выпускает картину. Мистер Норман хочет помочь вам заключить с Невадой хорошую сделку.

– А зачем мне помощь? – осведомился я. – Я знаю Неваду всю свою жизнь.

– Невада в порядке, – доверительно проговорил режиссер. – Но его агент, Дэн Пирс, – человек хитрый. Мистер Норман просто хотел дать вам кое-какие рекомендации.

Я взял сигарету. Ван Эльстер времени не терял. Стоило ему почуять мои деньги, как он моментально помчался к своему боссу. Я не знал, что они задумали, но не сомневался: это не сулит Неваде ничего хорошего.

– Хорошо! Подождите в холле, пока я оденусь. Я вам позвоню.

Я положил трубку. Взгляд упал на папку со сценарием. Я снова снял трубку и назвал оператору номер домашнего телефона Тони Морони.

– Извини, что разбудил так рано, Тони. Это я, Джонас.

Тот тихо рассмеялся.

– Не страшно. Я все равно встаю рано. Кстати, поздравляю с женитьбой.

– Спасибо, – механически ответил я, вдруг сообразив, что ни разу не вспомнил о Монике с тех пор, как приехал в город. – Ты финансировал новую картину Невады Смита?

– «Ренегата»?

– Ее.

– Да, я.

– Расскажи, что с ней происходит.

– Картина хорошая. У нее было бы больше шансов, будь она звуковой, но все равно она хорошая.

– Если это так, то почему ты потребовал вернуть кредит?

– Позволь мне задать тебе встречный вопрос. Почему тебя это интересует?

– Пока не знаю, – честно признался я. – Невада – мой друг. Я хочу выяснить, что происходит. Почему закрыли кредит?

– Ты же знаешь нашу механику. Мы выдали Смиту кредит под его обеспечение плюс гарантию «Норман Пикчерз». Сейчас самому Берни понадобился кредит для переделки собственных картин, так что он отозвал свою гарантию. Мы автоматически требуем вернуть заем.

Неудивительно, что Норман и Ван Эльстер хотят меня видеть. Они не хотят, чтобы кто-то помешал им обчистить Неваду.

– Что ожидает Неваду?

– Если он окажется неплатежеспособным, мы закрываем картину, а его обеспечение переводится на условное депонирование. И мы ликвидируем его имущество, пока не получаем то, что нам причитается.

– А что вы делаете с картиной? Списываете?

– О, нет! – Тони засмеялся. – Мы передаем ее Норману для проката. Так Берни получает возможность на ней заработать. Ему причитается около четырехсот тысяч долларов, а то, что сверх того, переходит нам. Когда наш кредит окупается, мы передаем остаток Смиту.

Постепенно я начинал понимать, что происходит. К тому времени, как деньги дойдут до Невады, он уже сдастся.

– А есть шансы на то, что что-нибудь останется?

– Мало. По нынешнему соглашению стоимость проката очень низкая, и первым деньги получает Невада. Когда в игру вступим мы, прокат станет втрое дороже, а его доля будет последней.

– А кто получит деньги с проката? Банк?

– Нет, конечно, – он снова засмеялся. – Берни.

Теперь я понял все. Те парни внизу ведут большую игру.

Неваду они разденут, а сами отхватят крупный куш, и почти даром. Интересно, что думал агент Невады, когда позволил ему сунуть голову в петлю.

– Последний вопрос, Тони. Сколько нужно для того, чтобы переделать «Ренегата» в звуковую ленту?

– Сейчас соображу. Так, костюмы готовы, павильон остался, а это примерно половина затрат… Думаю, около миллиона. Если повезет – меньше.

– А стоит?

– Обычно я не рискую давать советы насчет фильмов.

– Сделай исключение, – попросил я. – Мне нужно мнение беспристрастного человека.

– Судя по тому, что я слышал, шансы неплохие.

– Спасибо. А теперь сделай мне одолжение. Ничего не предпринимай по поводу кредита, пока я не поговорю с тобой сегодня к вечеру. Может, я стану гарантом вместо Нормана.

– Тогда тебе понадобится еще миллион.

– Знаю. Но писать я не разучился. Подпишу еще одну бумагу.

Морони снова рассмеялся, и мы распрощались. Он не тревожился, зная, что я легко покрою эти деньги из аванса, который получил от синдиката за лицензию по литью пластмассы. Банкиры всегда готовы ссудить тебя какой угодно суммой, если ты можешь предоставить дополнительное обеспечение.

Я взглянул на часы. Было уже почти половина восьмого, а я чувствовал себя невыспавшимся. Ну и черт с ними! Подождут еще. Я отправился принимать душ. Пока я мылся, телефон принимался звонить три раза. Я стоял и ждал, чтобы горячая вода сняла с меня усталость. Из душа я вышел уже в восемь, и тут телефон зазвонил снова. Это был Ван Эльстер. Тоном заговорщика он проговорил:

– Невада, его менеджер и Рина поднимаются к вам. Нас они не видели.

– Хорошо, – сказал я.

– Но как мы увидимся?

– Боюсь, что никак не получится. Передайте вашему мистеру Норману, что я ценю его предложение. В случае необходимости я ему позвоню.

Вешая трубку, я услышал, как он ахнул. Я натянул брюки и как раз надевал рубашку, когда в дверь постучали. «Входите!» – крикнул я из спальни. Застегнув и заправив рубашку в брюки, я поискал взглядом туфли, но, обнаружив их по другую сторону кровати, поленился лезть за ними и вышел в гостиную босиком.

Рина уже сидела на диване. Невада и еще один мужчина стояли в центре комнаты. Лицо Невады озарила улыбка. Он протянул мне руку. «Джонас!» Я неловко пожал ее: странно было здороваться с ним, как будто мы чужие люди. «Невада!»

Я заметил новые морщины в уголках его глаз, но они мигом исчезли, как только он заговорил.

– Ты все больше похож на отца, Джонас.

– Ты и сам неплохо выглядишь.

Невада сконфуженно улыбнулся:

– Приходится так одеваться. Мальчишкам это нравится. А я читал о тебе в газетах. О перелете из Парижа в Лос-Анджелес, о твоей свадьбе. Жена с тобой?

Я покачал головой.

Он бросил на меня проницательный взгляд, сразу поняв, что между мной и Моникой что-то не так. Я никогда не мог ничего от него не утаить.

– Жаль, – сказал он. – Мне бы хотелось с ней познакомиться.

Чтобы сменить тему, я взглянул на второго мужчину. Невада сразу же спохватился.

– Это мой агент, Дэн Пирс.

Мы пожали руки, и я сразу перешел к делу.

– Я вчера вечером видел твою картину. Мне понравилось. Жаль, ее придется переделывать.

– Я думал, что звуковые ленты – это ненадолго.

– Дело не только в этом, Невада, – сердито вмешался Пирс. Он повернулся ко мне. – Невада действительно задумал этот фильм как немой. Но к началу съемок он понял, что был неправ. Мы попытались превратить его в звуковой, но не смогли.

– Почему?

– Норман не дал. У него была всего одна студия звукозаписи, и она была нужна ему самому. Он настоял, чтобы мы начали снимать как есть.

Вот теперь мне все стало ясно. С самого начала было задумано обчистить Неваду. Я посмотрел на него, не понимая, что случилось: он всегда отлично играл в покер.

Невада опять прочел мои мысли.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, парень, – быстро сказал он. – Но мне хотелось сделать эту картину. В ней было то, чего не было во всей остальной лаже.

– А как же Норман? – спросил я. – Почему он не дает денег, чтобы переснять его?

– У них кончился кредит, – сказал Невада.

– Чушь! – снова взорвался Пирс. – Нас просто прижали. Берни Норман заставил банк отозвать кредит, чтобы картина перешла к нему. Он получит ее почти даром, за треть цены!

– Сколько нужно для того, чтобы переделать твой фильм?

Невада посмотрел на меня.

– Около миллиона.

– Плюс банковский кредит, – быстро добавил Пирс.

Я повернулся к нему.

– А прокат вы все равно отдадите Норману?

– Конечно. У него контракты с десятью тысячами кинотеатров, и звуковой фильм возьмут все.

– А немой?

– В лучшем случае тысячи полторы. Сейчас все хотят только звуковые ленты.

Невада пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– На твоем месте я бы этого не делал. Вполне можно пролететь.

Я видел, как на него посмотрел Пирс. В его глазах была ярость – и в то же время особое уважение. Для него я был просто очередным кровососом, но надо отдать ему должное: он понял, что для Невады я был кем-то еще.

Я повернулся к Рине. Она продолжала сидеть на диване с безучастным видом. Только глаза ее умоляли.

– Пожалуй, я рискну, – сказал я, снова поворачиваясь к Неваде. – Но при одном условии. Я выкуплю твою долю, и это будет моя картина. И когда мы будем ее переснимать, то сделаем это так, как захочу я. И чтобы никто со мной не спорил, включая тебя. Уж если я проиграю, то хочу сам сдавать карты.

Невада кивнул. Он частенько слышал эту фразу от моего отца. И он сам учил меня играть с высокими ставками.

– А что вы смыслите в производстве картин? – спросил Пирс.

– Ничего. Но много ли людей делали звуковые картины?

Тут я его поймал. Действительно, это был совершенно новый бизнес. Я повернулся к Неваде.

– Ну как?

– Не знаю, – медленно проговорил он. – Получается, ты берешь на себя весь риск. Я же ничего не теряю.

– Ты неправ! – поспешно возразил Пирс. – В случае провала твоя карьера пропала!

Невада улыбнулся.

– Я неплохо жил и до этого. Я слишком стар, чтобы переживать из-за того, на что наткнулся случайно.

– Так как, Невада?

Он протянул мне руку: морщинки вокруг его глаз мигом разгладились – он снова стал молодым.

– По рукам, Джонас!

Пожав ему руку, я подошел к телефону и позвонил Морони в банк.

– Переведи обеспечение кредита по картине Невады на «Взрывчатые вещества Корда».

– Желаю удачи, Джонас, – хохотнул Морони. – Почему-то мне казалось, что ты на это пойдешь.

– Значит, ты знал больше, чем я сам.

– Хорошему банкиру так положено.

Я положил трубку и повернулся к остальным.

– Первое, что я сделаю – это уволю Ван Эльстера.

Невада поразился.

– Но Ван Эльстер – один из лучших! – запротестовал он. – Он ставил все картины, в которых я участвовал. Он открыл меня.

– Он – жулик и мерзавец. Как только ему показалось, что дела плохи, он тут же попытался тебя продать. Они с Норманом пришли сюда в гостиницу в семь утра. Хотели дать мне бесплатный совет. Я не стал с ними разговаривать.

– Может быть, теперь ты поверишь, что я был прав, когда говорил, что за этим стоит Берни? – сказал Пирс.

– Нравится тебе это или нет, Невада, но мы с тобой договорились. Это моя картина, и решения принимаю я.

Невада молча кивнул.

– И пусть в ближайшие три дня Пирс организует мне просмотр как можно большего количества звуковых фильмов. В конце недели мы все полетим в Нью-Йорк. Походим в театр. Может, даже подыщем нового режиссера. – Я замолчал, прикурил, и тут заметил странную улыбку на лице Невады. – Чему ты улыбаешься?

– Тому, что ты все больше походишь на отца.

Я ответно ему улыбнулся. Вошел официант с завтраком. Невада и Пирс пошли помыть руки, и на какое-то время мы остались с Риной наедине.

Она тепло посмотрела на меня:

– Знаешь, Джонас, ты еще мог бы стать человеком.

Я посмотрел ей в глаза и сухо произнес:

– Мы оба прекрасно знаем, почему я это сделал. Вчера вечером мы с тобой заключили сделку.

– Может быть, расплатиться прямо сейчас? – спросила она.

Я понял, что задел ее за живое, и улыбнулся.

– Могу подождать.

– Я тоже. Сколько угодно.

В эту минуту зазвонил телефон.

Рина сняла трубку и, послушав несколько секунд, протянула трубку мне.

– Твоя жена.

– Привет, Моника.

Ее голос был полон гнева.

– Дела! – пронзительно вскрикнула она. – А когда я звоню, трубку берет какая-то дешевая шлюха. Может быть, скажешь, что это твоя мачеха?

– Ты угадала! – ответил я.

Моника бросила трубку. Я посмотрел на замолкнувший телефон, а потом расхохотался.

7

Я стоял у окна и смотрел на летное поле, где прогревали моторы несколько самолетов с опознавательными знаками моей фирмы авиаперевозок – «Ай-Си-Эй». Потом я перевел взгляд на доску и конструктора.

Морриси был молод, даже моложе меня. Он окончил Массачусетский технологический институт по специальности самолетостроение. Он не был пилотом, а принадлежал к новому поколению, ходившему по небу. Он предложил нечто радикальное. Моноплан с двумя двигателями, который будет мощнее всех нынешних самолетов.

Он передвинул очки с переносицы на нос.

– Я уверен, что, заглубив крылья, мы увеличим подъемную силу и вместимость баков. Кроме того, пилот получает прямой визуальный контроль.

– Меня интересуют грузоподъемность и скорость, – сказал я.

– Мы сможем перевозить двадцать пассажиров, не считая двух пилотов. Крейсерская скорость – примерно двести пятьдесят. Время полета без дозаправки – около шести часов.

– То есть можно будет лететь отсюда до Нью-Йорка с одной только посадкой в Чикаго? – скептически спросил Баз. – Не верю!

– Согласно расчетам – да, – вежливо ответил Морриси.

Баз посмотрел на меня.

– Если хочешь, можешь бросать деньги на ветер. А я не стану. Хватит с меня сладких грез.