Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Гарольд Роббинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Я не стал допытываться. Это ее личное дело. Подходя к бару, я предложил:

– Выпьешь?

– Нет, спасибо. Послушай, нет смысла не спать нам обоим. Почему бы тебе не отдохнуть?

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Со мной все будет в порядке. Высплюсь утром. – Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. – Спокойной ночи, Джонас. И спасибо. По-моему, ты очень хороший человек.

Я засмеялся.

– Неужели ты думала, что я позволю тебе разгуливать по Чикаго в легком пальтишке?

– И за шубу тоже спасибо. Но дело не только в ней, – быстро сказала она. – Я же слышала, что он говорил тебе. Но ты все-таки привез его сюда.

– Что мне оставалось делать? Не оставить же там.

– Конечно, нет. А теперь иди спать.

Я повернулся и пошел в спальню. Ночь выдалась странная. Амос и мой отец гонялись за мной по комнате. Оба кричали, пытаясь заставить меня сделать что-то. Но я не мог понять ни слова: оба они несли тарабарщину. Потом в комнату вошла Дженни, а может быть, Рина, одетая в белый халат, и те двое стали гоняться за ней. Я пытался остановить их, и в конце концов мне удалось вытащить ее из комнаты и закрыть дверь. Когда я обернулся, чтобы заключить ее в свои объятия, передо мной оказалась рыдающая Моника. Потом кто-то прижал меня к стене, и я узнал вышибалу из «Ла Пари». Он стал светить мне в лицо ярким фонарем, и этот свет становился все ярче.

Я открыл глаза и протер их. В окно били солнечные лучи. На часах было восемь утра.

* * *

Дженни сидела за столиком. Перед ней стояли кофейник и тосты.

– Доброе утро. Выпьешь кофе?

Кивнув, я подошел к двери Амоса и заглянул туда. Он лежал на спине и спал сном младенца. Закрыв дверь, я сел на диван рядом с Дженни.

– Ты, наверное, устала, – сказал я, подвигая к себе кофейную чашку.

– Немного, – ответила она. – Но спустя какое-то время усталость перестаешь чувствовать. Он говорил во сне, и кое-что относилось к тебе.

– Да? Ничего хорошего, я полагаю?

– Он винит себя в том, что твой брак распался.

– Тут мы виноваты все понемногу, – сказал я. – Он виноват не больше, чем я или она.

– И Рина Марлоу?

– И, уж конечно, не Рина, – быстро ответил я, доставая сигарету. – Просто мы с Моникой были слишком молоды. Нам вообще не следовало жениться.

Дженни зевнула.

– Теперь тебе не помешает отдохнуть, – сказал я.

– Я хотела дождаться врача.

– Иди поспи. Я разбужу тебя, когда он придет.

– Ладно.

Уходя, она захватила шубу.

– Она тебе не понадобится, – сказал я. – Я согрел для тебя постель.

Когда Дженни закрыла за собой дверь, я налил себе еще кофе и взялся за телефон. Внезапно мне страшно захотелось есть. Я приказал принести двойную порцию яичницы с ветчиной и еще кофе.

Амос встал, когда я завтракал. Он завернулся в простыню, словно в тогу. Прошаркав к столу, он взглянул на меня.

– Кто спер мои шмотки?

При дневном свете он выглядел чуть лучше, чем накануне.

– Я их выбросил, – ответил я. – Садись, поешь.

Он остался стоять. Оглядевшись, он спросил:

– А где девушка?

– Спит, – ответил я. – Она всю ночь возилась с тобой.

Он обдумал мои слова.

– Я вырубился?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я не ответил.

– Так я и думал, – кивнул он и застонал. Прижав руку ко лбу, он чуть не потерял простыню. – Мне что-то подсыпали!

– Поешь чего-нибудь. В еде есть витамины.

– Мне надо выпить, – заявил он.

– Выпей. Бар вон там.

Он подошел к бару и, налив стопку, выпил залпом.

– А! – выдохнул он и налил еще.

Его серое лицо слегка порозовело. Не выпуская из рук бутылку, он плюхнулся в кресло напротив меня.

– Как ты меня нашел?

– Это было нетрудно, – ответил я. – Следовало только идти по следу фальшивых чеков.

– Ясно! – сказал он и налил себе следующую порцию, только на этот раз поставил ее на стол перед собой. Вдруг его глаза наполнились слезами. – Я не докатился бы до этого, если б не ты!

Я промолчал, продолжая есть.

– Ты не знаешь, каково это – стареть. Теряешь форму.

– Ты ее не потерял, – ответил я. – Ты ее выбросил.

Он снова взялся за стопку.

– Если тебя не интересует мое предложение, – сказал я, – пей.

Мгновение он смотрел на меня, потом перевел озадаченный взгляд на стопку с янтарной жидкостью. Его рука дрожала, и немного виски пролилось на скатерть.

– С чего это ты вдруг стал таким добреньким?

– А я и не становился, – ответил я. Беря чашку с кофе, я улыбнулся ему. – Я не менялся. Будь выбор за мной, я бы и пальцем не пошевелил ради тебя. Но Форрестер хочет, чтобы ты управлял нашим канадским заводом. Этот болван не знает тебя так, как я. Он все еще тобой восхищается.

– Роджер Форрестер? – переспросил он, медленно возвращая стопку на стол. – Он испытывал «Либерти-5», который я сконструировал сразу после войны. Он сказал, что на таком хорошем самолете ему летать еще не приходилось.

Я молча смотрел на него. Это было больше двадцати лет назад, и с тех пор появилось много прекрасных самолетов. Но Амос помнил «Либерти-5». С этого самолета начался его бизнес.

Он стал немного похож на прежнего Амоса Уинтропа.

– И что я должен делать? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Это уж ваши с Роджером дела.

– Отлично, – сказал он и с достоинством поднялся. – Если бы мне пришлось иметь дело с тобой, я не согласился бы ни за какие деньги.

Он повернулся и направился обратно в спальню, но потом обернулся и спросил:

– А во что мне одеться?

– Внизу есть магазин мужской одежды. Позвони им и закажи все, что нужно.

Дверь за ним закрылась, и я достал сигарету. Через дверь было слышно, как он звонит по телефону.

Когда принесли вещи для Амоса, я велел отнести их к нему в спальню. Когда в дверь снова постучали, я тихо выругался. Я начинал чувствовать себя дворецким.

– Привет, мистер Корд!

Говорил ребенок. Я удивленно опустил глаза. Рядом с Моникой стояла Джоан, прижимая к себе куклу, которую я подарил ей в прошлый раз.

– Макалистер послал мне телеграмму в поезд, – сказала Моника. – Ты нашел Амоса?

Я молча воззрился на нее. Похоже, Мак совсем рехнулся. Он мог сообразить, что Моника ко мне явится. А что, если я не желаю ее видеть?

– Ты нашел Амоса? – повторила Моника.

– Да, нашел.

– Ура! – неожиданно воскликнула Джоан, увидев стол с завтраком. – Я хочу есть!

Подбежав к столику, она взобралась на стул и взяла кусочек тоста. Я удивленно посмотрел на девочку.

– Извини, Джонас, – смущенно сказала Моника. – Ты же знаешь, дети есть дети.

– Ты ведь сама говорила, что мы позавтракаем с мистером Кордом!

Моника покраснела.

– Джоан!

– Все в порядке, – сказал я. – Проходи, пожалуйста.

Она вошла, и я закрыл дверь.

– Я закажу для вас завтрак, – сказал я, берясь за телефон.

– Мне только кофе, – улыбнулась Моника, снимая пальто.

– Врач уже пришел, Джонас?

Дженни стояла в дверях, закутавшись в шубку, а голые плечи и ноги ясно давали понять, что под ней ничего нет.

Улыбка сошла с лица Моники. Она холодно посмотрела на меня.

– Прошу прощения, Джонас, – натянуто проговорила она. – Мне следовало бы помнить, что к тебе нельзя заходить без звонка.

Она подошла к дочке и взяла ее за руку.

– Пойдем, Джоан, – сказала она.

Они были уже у дверей, когда я вновь обрел дар речи.

– Подожди, Моника!

– О, ты как раз вовремя, детка, – послышался голос Амоса. – Мы можем уйти вместе.

Я обернулся и взглянул на него. Больной грязный старик из бара исчез. Передо мной был прежний Амос, одетый в серый двубортный костюм. Черный плащ был изящно перекинут через его согнутую руку. Злорадно усмехаясь, он пересек комнату и, обернувшись, сказал:

– Я и мои дети не хотели бы навязывать свое общество… – он сделал паузу и слегка поклонился в сторону Дженни.

Я гневно двинулся за ним, но услышал звук закрывающегося лифта. Воцарилась тишина.

– Прости, Джонас, – сказала Дженни. – Я не хотела тебе все испортить.

Ее глаза были полны сочувствия.

– Ты тут ни при чем, – ответил я. – Все было испорчено давным-давно.

Подойдя к бару, я налил себе виски. Больше я не собираюсь играть роль милостивого самаритянина. Я осушил стопку.

– Тебя когда-нибудь трахали в норковой шубке?

Она грустно посмотрела на меня.

– Нет.

Я налил себе еще и выпил. Мгновение мы стояли друг против друга. Наконец я спросил:

– Ну, так как?

Продолжая смотреть мне в глаза, она медленно кивнула, а потом протянула ко мне руки. Шубка упала на пол.

– Иди к маме, малыш, – нежно прошептала она.

КНИГА ВОСЬМАЯ

ИСТОРИЯ ДЖЕННИ ДЕНТОН

1

Дженни вышла из-за занавесей на камеру, и режиссер крикнул:

– Стоп! Снято!

На мгновение Дженни застыла на месте, ослепленная светом медленно гаснувших юпитеров. Затем августовская жара разом навалилась на нее, и ей стало нехорошо. Словно издалека до нее доносился шум, который поднялся у пульта звукорежиссера. Казалось, все стали смеяться и говорить разом.

Кто-то подал девушке стакан с водой. Она быстро и жадно выпила. Внезапно ее охватил озноб. Костюмер торопливо накинул халат поверх прозрачного одеяния.

– Спасибо, – прошептала она.

– Не за что, мисс Дентон, – ответил тот, глядя на нее как-то странно. – Вам нехорошо?

– Все в порядке, – ответила она, чувствуя, что покрывается холодным потом.

Костюмер поманил гримера, тот подбежал и протер ей лицо влажной губкой.

– Мисс Дентон, – сказал гример, – вам лучше бы прилечь. Вы устали.

Дженни позволила отвести себя в маленькую гардеробную. Оглянувшись напоследок, она увидела, что бутылки уже откупорены. Все столпились вокруг режиссера, выкрикивая поздравления и те комплименты, которыми рассчитывали обеспечить себе место в его следующем фильме. Казалось, что о ней уже забыли.

Прикрыв за собой дверь, Дженни легла на кровать и устало закрыла глаза. Три месяца, отведенные на съемки фильма, растянулись до пяти. Это были пять месяцев бесконечных дублей, тяжелого труда с пяти утра и до полуночи, когда она без сил валилась с ног. За пять месяцев первоначальный замысел безнадежно затерялся в лабиринте пересъемок, переписываний и неразберихи.

Ее снова стало знобить, и она укрылась легким шерстяным пледом. Дрожь не унималась, и она сжалась в комок. Через некоторое время она стала понемногу согреваться и почувствовала себя лучше.

Когда Дженни открыла глаза, на стуле возле ее кровати сидела Айлин Гайар. Дженни даже не услышала, когда она пришла.

– Привет, – сказала Дженни, садясь на постели. – Я долго спала?

Айлин улыбнулась.

– Около часу. Тебе надо было отдохнуть.

– Я чувствую себя ужасно глупо, – сказала Дженни. – Обычно со мной такого не бывает.

– Это результат напряжения. Но тревожиться тебе не о чем. Когда фильм выйдет на экраны, ты станешь звездой. Одной из величайших!

– Надеюсь, – скромно сказала Дженни. – Множество людей вложили в картину столько труда. Мне бы не хотелось их разочаровать.

– Не разочаруешь. Я видела отснятые сцены: ты была просто великолепна. – Она встала. – А теперь тебе не помешало бы выпить чего-нибудь горячего.

Дженни улыбнулась.

– Шоколад?

– А почему бы и нет? – ответила Айлин. – Он восстанавливает силы лучше, чем чай. Кроме того, тебе больше не нужно сидеть на диете. Съемки закончены.

– Слава Богу! – сказала Дженни, вставая. – Еще одна порция творога, и меня вывернуло бы. – Она подошла к шкафу. – Ну, можно переодеваться.

Она стала снимать с себя костюм, в котором снималась в заключительной сцене: тонкие шаровары, прозрачную блузку и бархатный жилет, расшитый золотом. Айлин залюбовалась ее фигурой. Теперь она была рада, что Джонас ее пригласил. Сначала она не хотела возвращаться в Голливуд с его сплетнями и интригами. Еще больше она боялась воспоминаний.

Но когда она увидела фотографию, что-то заставило ее передумать. Теперь Айлин поняла, что Джонас в ней увидел. Чем-то Дженни напоминала Рину, но было в ней и что-то особенное. Айлин не сразу поняла, что именно. В этом притягательном лице было нечто странно аскетическое. Глаза, смотревшие с фотографии, при всей их умудренности были по-детски невинны. Это было лицо девушки, которая, несмотря на все пережитое, сохранила свою душу нетронутой.

Дженни застегнула бюстгальтер и надела толстый черный свитер и мешковатые брюки. Сев напротив Айлин, она взяла чашку с шоколадом.

– Чувствую себя опустошенной, – призналась она. – Полностью растраченной.

– Так бывает всегда, когда кончаются съемки, – улыбнулась Айлин.

– У меня такое ощущение, что больше ни одна роль меня не тронет. Роль забрала все, и от меня ничего не осталось.

Айлин снова улыбнулась.

– Все это пройдет, как только ты получишь новый сценарий.

– Ты так думаешь? Так бывает? – спросила Дженни.

– Всегда, – кивнула Айлин.

Из-за тонких стен послышался шум. Дженни улыбнулась.

– Похоже, там веселятся на славу.

– Корд приказал накрыть стол, – объяснила Айлин, – и прислал двух барменов. – Допив шоколад, Айлин поставила чашку на стол и встала. – Я пришла попрощаться.

Дженни вопросительно посмотрела на нее.

– Возвращаюсь на восток, – объяснила Айлин.

– Ясно, – произнесла Дженни и тоже встала, протянув Айлин руку. – Спасибо тебе за все. Я многому научилась у тебя.

– Я не хотела возвращаться в Голливуд, но теперь рада, что сделала это.

– Надеюсь, мы еще будем работать вместе, – сказала Дженни.

– Уверена, что будем, – ответила Айлин, шагнув к двери. – Если понадоблюсь тебе, пиши. Я с радостью приеду.

Она ушла, но вскоре дверь открылась снова. Эл Петрочелли из отдела рекламы просунул голову в приоткрытую дверь, в которую ворвалась музыка.

– Пошли! – сказал он. – Вечеринка закручивается! Корд прислал оркестр.

Дженни отложила сигарету и повернулась к зеркалу, поправляя прическу.

– Я сейчас.

Он уставился на нее.

– Ты собираешься идти в таком виде?

– А почему бы и нет? Съемки окончены.

Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Но, Дженни, детка, пойми: о банкете напишут в журнале «Лайф». Что скажут их читатели, если звезда нашей крупнейшей картины предстанет перед ними в штанах и широком черном свитере! Надо, чтобы им было на что посмотреть.

– Тот костюм я больше не надену, – упрямо сказала Дженни.

– Полно, детка! Я обещал им сладенькое.

– Если нужно, можешь дать им комплект фотографий.

– Сейчас не время показывать характер, – сказал Эл. – Ну, послушай, ты ведь была умницей. Только один раз, я прошу тебя.

– Все в порядке, Эл, – раздался голос Боннера у него за спиной. – Если Дженни не хочет переодеваться, пусть не переодевается. – Протиснувшись в тесную уборную, он адресовал ей свою симпатично-уродливую улыбку. – Думаю, для читателей «Лайф» это будет приятным разнообразием.

Эл обернулся к нему.

– Ну, как скажете.

– Итак, свершилось, – сказал Боннер, продолжая улыбаться Дженни, которая молча смотрела на него. – Я все время думал о тебе. Теперь ты станешь звездой.

Она снова промолчала.

– Но теперь трудно будет поставить что-нибудь, равное «Грешнице», – продолжал Боннер.

– Я не думала об этом.

– Разумеется. Ни ты, ни Джонас. – Боннер рассмеялся. – С чего бы это вам думать о таких вещах? Это не ваша работа, а моя. Джонас делает только то, что ему хочется делать. Может, следующий фильм он надумает снять только через восемь лет!

– Ну и что? – Дженни пожала плечами, спокойно встретив его взгляд.

Он хищно смотрел на нее.

– Давать тебе работу смогу я. Стоит тебе на время прекратить сниматься, и тебя забудут. – Он достал пачку сигарет. – Та мексиканка все еще работает у тебя?

– Да.

– И твой адрес не изменился?

– Конечно.

– Забегу к тебе как-нибудь вечером на следующей неделе. У меня есть несколько сценариев, которые мы могли бы просмотреть.

Она молчала.

– Джонас уезжает, – продолжал Боннер. – В Канаду по делам, – он улыбнулся. – И, знаешь, тебе повезло, что он не слышал ни одной из историй о тебе. Правда?

– Да, – вздохнула она.

– Возможно, зайду в среду.

– Будет лучше, если ты сначала позвонишь, – сказала Дженни непослушными губами.

– Да, совсем забыл. Конечно. Ничего не изменилось, правда?

Она снова взглянула ему в глаза и глухо ответила:

– Да.

Шагнув следом за ним к двери, она ощутила огромную тяжесть на душе. Ничего не изменилось. Все идет так, как шло всегда.

2

Первое, что она увидела, проснувшись – белье, развевающееся на ветру за окном. Запах тушеного мяса и капусты из кухни соседнего дома напомнил, что сегодня воскресенье. Оно всегда было одинаковым, только в детстве ей было веселее.

По воскресеньям, когда они с матерью возвращались из церкви, отец встречал их бодрым и улыбающимся. Его усы были аккуратно подстрижены, от бритых щек пахло туалетной водой. Он подбрасывал Дженни в воздух и ловил, а потом прижимал к себе с рычаньем: «Ну, как поживает мой Медвежонок Дженни? Много ли праведных чувств почерпнула она на этот раз в святых источниках церкви?»

Они оба весело смеялись, а иногда к ним присоединялась даже мама, приговаривая:

– Ах, Томас Дентон, разве подобает отцу говорить так с собственной дочерью, сея в ней зерна непослушания Божьей воле!

Тогда отец и мать были молодыми и веселыми. Они были счастливы и наслаждались солнцем, светившим над Сан-Франциско. После воскресного обеда отец надевал лучший синий костюм и вместе с дочкой отправлялся на поиски приключений.

Ничто не проходит так быстро, как воскресенья в детстве. Потом она пошла в школу, где поначалу очень боялась строгих сестер-наставниц в черных одеждах. Теперь она носила белоснежную блузку и синюю юбку, а ее круглое личико приобрело серьезность. Наставницы учили Дженни катехизису, и после конфирмации страх перед ними пропал. Постепенно Дженни стала относиться к ним как к учителям, которые вели ее к христианской жизни, и счастливые воскресенья детства уходили все дальше и дальше в прошлое, пока почти совсем не забылись.

Дженни лежала на кровати и вслушивалась в звуки воскресного утра. Сначала было совсем тихо, но вот послышался резкий голос матери: «Мистер Дентон, последний раз говорю: пора вставать и идти к мессе».

Голос отца был хриплым, слов Дженни не разобрала. Она мысленно видела, как он лежит на широкой мягкой постели, уткнувшись лицом в подушку, небритый и все еще хмельной от пива, выпитого вчера вечером.

– Я обещала отцу Хэдли, что в это воскресенье ты обязательно придешь. Если тебя не заботит собственная душа, то подумай хотя бы о жене и дочери! – снова услышала она голос матери.

Ответа не последовало. Хлопнула дверь: мать ушла на кухню. Дженни опустила ноги на пол.

По пути в ванную она заглянула на кухню. Стоявшая у плиты мать обернулась.

– Можешь надеть новую голубую шляпку, Дженни.

– Хорошо, мама, – ответила она.

Она тщательно почистила зубы, действуя так, как говорила сестра Филумена на занятии по гигиене, а потом посмотрела на свои зубы в зеркале. Зубы у нее были красивые. Белые, чистые и ровные.

Дженни нравилась чистота – в отличие от многих девочек из тех же бедных кварталов, которые мылись раз в неделю по субботам. Дженни принимала ванну каждый вечер, несмотря на то что воду приходилось греть на кухне.

Она смотрела на себя и пыталась представить, как будет выглядеть в белом халате медсестры. Скоро надо будет принять решение. В следующем месяце она кончает школу, и далеко не всем дают стипендию в медицинское училище Святой Марии.

Наставницы любили ее, и она всегда получала высокие оценки. Кроме того, отец Хэдли рекомендовал Дженни матери Марии Эрнесте как девушку набожную, не похожую на тех молодых девиц, которые проводят перед зеркалом больше времени, чем на коленях перед Богом. Отец Хэдли выразил надежду, что мать Эрнеста вознаградит это бедное достойное дитя за ее рвение. Этим утром Дженни предстоит явиться в келейный корпус за ответом.

– Ты будешь сестрой милосердия, – сказала сестра Сирил, сообщив о решении комитета. – Но тебе надо принять решение. Может быть, помогать больным и немощным – не твое призвание.

Дженни молча стояла перед ней. Она была высокой и стройной, и ее тело совершенно оформилось, но взгляд спокойных серых глаз оставался невинным. Сестра Сирил улыбнулась.

– У тебя есть неделя. В следующее воскресенье после мессы мать Мария Эрнеста будет ждать твоего ответа.

Услышав о стипендии, отец страшно рассердился.

– Что это за жизнь для девочки? Мыть судна за грязными стариками? А потом они уговорят ее стать монахиней! – Он сердито повернулся к матери. – Это все ты с твоими священниками! Что в этом хорошего: взять ребенка, в котором кипит жизнь, и запереть ее в монастыре?

Лицо матери побледнело.

– Ты богохульствуешь, Томас Дентон! – холодно сказала она. – Если бы ты хоть раз пришел и поговорил с отцом Хэдли, ты понял бы, как ты ошибаешься. А если моя дочь станет монахиней, я буду ею гордиться. Что дурного в том, чтобы отдать единственную дочь в невесты Христовы?

– Но кто будет виноват, когда девочка вырастет и поймет, что ты украла у нее радость быть женщиной?

Он повернулся к Дженни и посмотрел на дочь:

– Медвежонок Дженни, – мягко сказал он, – я не против, чтобы ты стала сестрой милосердия, если ты этого хочешь. Просто я хочу, чтобы ты поступила так, как тебе на самом деле хочется. Не важно, что думаем об этом мы с матерью. Не важно, что хочет церковь. Важно, чтобы этого хотела ты. – Он вздохнул. – Ты понимаешь, девочка?

Дженни кивнула:

– Понимаю, папа.

– Ты не успокоишься, пока твоя дочь не станет шлюхой! – крикнула вдруг мать.

– Пусть лучше добровольно станет шлюхой, чем насильно – святошей, – резко ответил отец.

Но с Дженни он говорил по-прежнему мягко:

– Ты хочешь стать сестрой милосердия, Медвежонок?

Она взглянула на него своими чистыми серыми глазами.

– По-моему – да, папа.

Мать торжествующе посмотрела на него.

– Когда ты поймешь, Томас Дентон, что с Богом воевать нельзя?

Он хотел что-то ответить, но, передумав, сжал губы и вышел.

* * *

Сестра Сирил открыла тяжелую дубовую дверь кабинета и кивнула Дженни. Дженни неуверенно вошла.

– Это Дженни Дентон, святая мать.

Женщина средних лет в черном монашеском одеянии подняла взгляд от стола. В руке у нее была чашка с чаем. Мгновение она внимательно смотрела на Дженни, потом улыбнулась.

– Вот ты какая, Дженни Дентон, – сказала она, протянув руку.

Дженни сделала книксен, поцеловала кольцо на пальце святой матери и, выпрямившись, напряженно застыла.

Веселая искорка промелькнула в глазах матери Марии Эрнесты.

– Успокойся, дитя мое, – сказала она. – Я тебя не съем.

Дженни неуверенно улыбнулась.

– Может, выпьешь чаю? – предложила святая мать.

– Спасибо, с удовольствием, – робко ответила Дженни.

Святая мать кивнула сестре Сирил.

– Сейчас принесу, святая мать, – сразу же сказала монахиня.

– И мне еще чашечку, – сказала ей вдогонку святая мать. – Я люблю хороший чай, – улыбнулась она. – И здесь его заваривают хорошо. Не такой жидкий, как в больницах, а настоящий, крепкий. Присаживайся, дитя.

Последняя фраза была произнесена так быстро, что Дженни не расслышала.

– Простите, мэм?

– Присаживайся, пожалуйста, дитя. И не нервничай так. Я хочу быть тебе другом.

– Да, мэм.

Дженни села, но нервничать стала только сильнее. Святая мать немного понаблюдала за ней, а потом спросила:

– Так ты решила, что хочешь стать сестрой милосердия?

– Да, святая мать.

– Почему? – неожиданно спросила мать Эрнеста.

– Почему? – Такой вопрос Дженни удивил. Она опустила глаза. – Не знаю.

– Сколько тебе лет, дитя мое?

– Скоро семнадцать.

– Тебе всегда хотелось быть сестрой милосердия и помогать больным?

Дженни покачала головой:

– Нет. Я раньше об этом особо не думала.

– Чтобы стать медсестрой, надо много работать. Если ты будешь учиться у нас, у тебя почти не останется свободного времени. Тебе придется учиться и работать весь день. И жить ты будешь в училище. Видеться с родными можно только раз в месяц. Твоему парню это может не понравиться.

– У меня нет парня, – сказала Дженни.

– Но на школьные вечера ты приходила с Майклом Халлораном, и играешь в теннис каждую субботу. Разве он не твой парень?

– Нет, святая мать. – Она рассмеялась, вспомнив нескладного долговязого юношу, который питал романтические чувства только к подаче. – Он лучший теннисист в округе, вот и все. – Дженни добавила: – И когда-нибудь я его обыграю.

– Ты была капитаном теннисной команды девочек в прошлом году?

Дженни кивнула.

– Но в училище у тебя не будет времени для тенниса.

Дженни не ответила.

– А кем бы ты хотела стать больше, чем медсестрой?

Дженни немного подумала, потом вскинула глаза на святую мать.

– Я хотела бы обыграть Эллен Уилс на чемпионате США.

Святая мать долго смеялась.

– Ты нам подходишь, – сказала она Дженни. – Я чувствую, что из тебя выйдет прекрасная сестра милосердия.

3

– Ты весь день собираешься сидеть над газетой и выбирать такую работу, которая устроит твое величество? – едко спросила Эллен Дентон, заворачивая завтрак для Дженни.

Том молчал, не отрывая глаз от газеты. Вошедшая Дженни весело поздоровалась с родителями.

– Доброе утро, мама. Привет, пап.

– Привет, Дженни. Как сегодня поживает мой Медвежонок?

– Прекрасно, папа, – улыбнулась Дженни.

– Ты слишком сильно накрасила губы, Дженни, – сказала мать. – Пойди и смой.

Том взглянул на дочь. Помады на ее губах было совсем немного. Гораздо меньше, чем у ее ровесниц.

– Но, мама, – возразила Дженни, – я же работаю в конторе и должна прилично выглядеть.

– Вот именно – прилично, а не размалеванной куклой!

– Эллен, оставь девочку в покое, – вмешался Том.

Эллен сердито уставилась на него.

– Сначала принеси в дом денег и накорми семью, а потом уже говори!

Том ответил жене мрачным взглядом и почувствовал, что бледнеет. Дженни сочувственно ему улыбнулась, но от этого ему стало еще хуже.

– Ой, опаздываю! – воскликнула Дженни и вскочила. – Пока, мама. Пока, папа. Удачи тебе.

Она ушла, и Том снова уткнулся в газету.

– Можно еще кофе?

– Нет, хватит с тебя и одной чашки, – отрезала Эллен. – Сколько кофе мы можем себе позволить на те одиннадцать долларов в неделю, которые получает ребенок?

– Но ведь кофе уже сварен.

– Этот кофе мы разогреем завтра утром!

Том аккуратно сложил газету, встал и ушел в ванную. Включив воду, он достал кисточку и бритву. Когда он сунул руку под воду, струя оказалась ледяной.

– Эллен, у нас нет горячей воды для бритья, – крикнул он.

– Побрейся холодной, раз у тебя нет четвертака для счетчика. Я экономлю газ, чтобы девочка смогла вечером принять ванну.

Он взглянул на себя в зеркало. Два передних зуба сломаны, а коронки поставить не на что. Он положил помазок и вернулся на кухню. Эллен стояла к нему спиной. Он обнял ее за плечи и повернул к себе.

– Эллен, Эллен, – ласково произнес он. – Что с нами случилось?

– Не трогай меня, Томас Дентон. Не трогай!

– Но почему, Эллен, почему? Я не виноват в том, что случилось. На то была Божья воля.

– Божья воля?! – Эллен зло рассмеялась. – Тебе ли говорить о Божьей воле! Тебе, который вот уже столько лет не был в церкви! Если бы ты думал о Спасителе, а не о субботней выпивке, Бог проявил бы к тебе милосердие.

Том глубоко вздохнул и побрел в ванную бриться холодной водой. Она не всегда была такой – ядовитой и раздражительной, фанатично набожной. Когда-то она была Эллен Фицджеральд – темноволосой девушкой со смеющимися глазами и танцующей походкой. Он повстречал ее на танцах в 1912 году, и на следующий год они поженились, а еще через год родилась Дженни. Потом он ушел воевать, а когда вернулся, они переехали на эту квартиру, и спустя год у них появился сын.

Бедный малыш Томми. Недолго он задержался в этом мире: уже два года спустя они похоронили его. Дженни было тогда восемь лет, и она смутно понимала, что случилось с ее братом, а Эллен нашла утешение в церкви, куда всегда брала Дженни. Сначала он не обращал на это внимания. Он был уверен, что скоро это пройдет.

Но не прошло. Однажды в постели, когда он потянулся к ней, она осталась холодной. Он стал ласкать ее грудь под ночной рубашкой, но она повернулась к нему спиной.

– Ты давно не исповедовался. Я не хочу, чтобы ты сделал мне ребенка.

Он попытался обратить это в шутку.

– Кто собирается делать ребенка? Я хотел только немного любви.

– Это еще хуже, – ответила она, уткнувшись в подушку. – Это грешно, а я не хочу грешить.

– Так вот что тебе нашептали священники? Велели отказывать собственному мужу?

Она молчала. Он заставил ее повернуться.

– Да?

– Священники здесь ни при чем, – ответила она. – Я сама умею отличить дурное от хорошего. И прекрати кричать. Разбудишь Дженни.

Он отвернулся, переполненный горечью. Больше он в церковь не ходил ни разу.

* * *

Было почти десять вечера, когда Том Дентон вышел из пивной. Он был пьян. Тяжело, горько, до слез пьян. Он взглянул в сторону гаража, где стояла его старая машина. Теперь она не его. У нее новый хозяин.

По его щекам покатились слезы. Он неудачник. Ни машины, ни работы, ни жены дома. Сейчас она, наверное, сидит в церкви и молится.

Неужели она не понимает, что мужчине в постели нужны не только молитвы? Будь у него пара долларов, он знал бы, куда пойти. Девочки у Мэгги знают, что нужно мужчине. Он сунул руку в карман и выгреб всю мелочь. Тридцать пять центов. Он решил было вернуться обратно в пивную, но вспомнил, что тогда в понедельник ему придется просить у Эллен на карманные расходы.

Он почувствовал, что начинает трезветь. Что за удовольствие пить, когда приходится считать каждый цент! Почти протрезвев, он побрел домой.

Эллен пришла через полчаса. Том сидел на кухне в темноте.

– Не думала, что ты явишься так рано, – сказала она, включая свет. – Что случилось? Кончилось виски?

Он не ответил, и Эллен вышла. Он слышал, как она открыла и закрыла дверь в комнату Дженни. Возвратившись на кухню, она спросила:

– Где Дженни?

– Не знаю. Где-нибудь с Майком, наверное.

– Майк еще в Беркли. Дженни была дома, когда я уходила. Сказала, что собирается лечь пораньше.

– Сегодня тепло. Может, она вышла подышать.

– Я не люблю, когда она выходит одна.

– Она уже взрослая, Эллен.

Эллен налила в чайник воды и поставила на газ.

– Хочешь чаю? – предложила она.

Том удивленно взглянул на жену. Она уже давно не предлагала ему выпить с ней чаю. Он благодарно кивнул. Эллен поставила чашки на стол и села напротив него. Она явно беспокоилась.

– Не волнуйся, – сказал он, почувствовав вдруг острую жалость к ней. – Дженни вот-вот придет.

Она встретилась с ним глазами и внезапно поняла, что делает с ним и с собой. На глаза ее навернулись слезы, и она прикоснулась к его руке.

– Прости, Том. Сама не знаю, что со мной. Я то и дело придумываю себе всякие ужасы.

– Я понимаю, Эллен, – ласково сказал он. – Я понимаю.

Но когда пришел полицейский и сказал им, что Дженни нашли в парке избитой и изнасилованной, по лицу Эллен Том понял, что они потеряны друг для друга навсегда.

4

Дул холодный сентябрьский ветер, напоминая о том, что наступила осень. Отец ждал ее под фонарем на остановке. Автобус остановился, и Дженни вышла.

– Привет, пап.

– Привет, Медвежонок.