Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Гарольд Роббинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– А если Джонас откажется? У него весьма четкие взгляды на кино.

Пирс слабо улыбнулся:

– Тогда вы заставите его изменить эти взгляды.

Дженни вздохнула:

– И если мне это удастся?

– Тогда вы, разумеется, получите эту пленку.

– И негативы тоже?

Он кивнул.

– А где гарантии, что копий не останется?

– Я вижу, вы кое-что усвоили, – одобрительно сказал он. – Я заплатил за эту пленку пять тысяч долларов. И я не сделал бы этого, если бы не был уверен, что других копий нет. Да и зачем мне плевать в колодец? Возможно, нам еще придется работать вместе.

Он упаковал проектор.

– Сценарий я оставляю вам.

Дженни промолчала.

Взявшись за ручку двери, Пирс обернулся и добавил:

– Я же говорил, что отниму у вас всего несколько минут.

12

Дэн Пирс поднялся на ноги и постучал ложечкой по краю кофейной чашки. Он обвел глуповатым взглядом всех присутствующих, пьяный и очень довольный собой.

– Дэн Пирс не забывает старых друзей! – изрек он. – Я приготовил жениху и невесте подарки!

Он обернулся и неловко щелкнул пальцами.

– Да, мистер Пирс, – поспешно отозвался метрдотель и сделал знак официанту. Джонасу вручили коробку, перевязанную золотой ленточкой, а Дженни – серебряный пакет.

– Спасибо, Дэн, – сказал Джонас.

– Открой его, Джонас, – промямлил Пирс. – Я хочу, чтобы все видели подарки.

Дженни почувствовала подвох.

– Лучше мы вскроем их позже, Дэн.

– Нет! Сейчас! – потребовал Пирс.

Дженни оглядела сидящих за столом, потом взглянула на Джонаса. Он пожал плечами и улыбнулся. Дженни стала развязывать ленточку на своем пакете. Джонас распаковал свою коробку и первым рассмеялся.

– О! – воскликнул он, поднимая подарок так, чтобы все видели. – Большая бутылка шампанского!

Развернув упаковку, Дженни обнаружила инкрустированную шкатулку. Она открыла ее и почувствовала, что бледнеет. Джонас взял коробочку из ее рук и показал всем.

– Набор английских лезвий, – сказал он и улыбнулся Дэну. – Похоже, официант перепутал подарки. Спасибо, Дэн.

Пирс с улыбкой плюхнулся на стул.

Дженни почувствовала, что все смотрят на нее. Ей показалось, что она знает, о чем все они думают. Из двенадцати пар, сидевших за столом, пятерых мужчин она знала еще до того, как сделала кинопробу. Ирвинг Шварц, Боннер и трое других. Семеро других мужчин тоже были в курсе. И кое-кто из жен тоже. Она видела это по их глазам. Только двое мужчин смотрели на нее с сочувствием. Дэвид и Невада Смит.

С Дэвидом все было ясно. Но почему ее жалеет Невада? Он почти с ней не знаком. Когда они встречались на киностудии, он был таким молчаливым, даже застенчивым. Но теперь его индейские глаза гневно следили за Пирсом.

Тринадцать мужчин, думала она, и только один из них не знает, кем она была. И этот тринадцатый – тот невезучий, который собрался жениться на ней. Она ощутила легкое прикосновение. Голос Розы нарушил тишину, которая грозила поглотить ее.

– Мне кажется, нам надо выйти.

Дженни кивнула и молча вышла с Розой. Не встречаясь ни с кем взглядом, она ощущала понимающие улыбки мужчин. Ее замутило. Роза задернула занавеску в небольшом алькове в углу, и Дженни молча опустилась на диванчик. Роза протянула Дженни зажженную сигарету.

Дженни подняла на нее глаза, забыв о сигарете, тлеющей в ее руке.

– За что? – спросила она с болью. – Я не понимаю. Что я ему сделала?

Она тихо заплакала, и Роза присела возле нее, прижав ее голову к своему плечу.

* * *

Тихо посмеиваясь, Дэн Пирс шел в темноте к своему автомобилю. Завтра утром он расскажет всем эту историю. Обхохочутся. Все равно Джонаса никто не любит. Его терпят, конечно, – но не считают своим. Все они отдают дань уважения его успеху, но и пальцем не пошевелят, чтобы помочь ему. А вот Дэну – наоборот, только ему помощь не нужна. Он – один из них. У них свои правила. Они держатся вместе.

Он расскажет им, какой вид был у этой девки: готова была сквозь землю провалиться, а Джонас глупо улыбался и думал, какие все хорошие. Вот умора!

Внезапно из тени выступила фигура. Дэн встревоженно наблюдал за тем, как темный силуэт бесшумно приближается.

– А, это ты, Невада! А я думаю, кто это?

Невада молча стоял перед ним. Дэн громко рассмеялся.

– Ну, не сука ли? Когда она увидела эти лезвия, мне показалось, что она лопнет! А Джонас, этот ублюдок, даже не знает, во что вляпался…

Вдруг он захлебнулся, получив сильный удар в живот.

– Ты что, Невада? – обиженно вопросил он. – Мы же старые приятели!

Следующий удар пришелся ему в голову, потом – снова в живот. Он согнулся пополам, и новый удар в лицо швырнул его на асфальт, в его собственную блевотину.

Только тогда Невада заговорил, и ледяной ужас сдавил сердце Пирса.

– Мне давным-давно следовало сделать это, – произнес Невада, глядя на него сверху. – Мне надо было убить тебя. Но ты не стоишь того, чтобы попасть из-за тебя на электрический стул.

Он презрительно отвернулся и зашагал прочь. Когда его шаги затихли, Дэн уронил голову на руки и пьяным голосом крикнул:

– Это же была просто шутка! Шутка!

* * *

Джонас вошел в темный дом следом за Дженни.

– Ты устала, – ласково сказал он, глядя на ее бледное лицо. – Вечер получился долгий. Ложись спать. Увидимся завтра.

– Нет, – сказала она.

Она знала, что делать. Войдя в гостиную, она зажгла свет.

Она повернулась, сняла с пальца кольцо и протянула его Джонасу. Он взглянул на кольцо, потом на нее.

– Почему? Я что-нибудь сделал не так сегодня вечером?

Дженни покачала головой.

– Нет. Ты тут ни при чем. Просто возьми кольцо, пожалуйста.

– Я имею право знать, почему, Дженни.

– Я не люблю тебя. Этого достаточно?

– Теперь уже – нет.

– Тогда у меня есть более убедительная причина, – напряженно сказала она. – Прежде чем была снята та кинопроба, я была самой дорогой шлюхой в Голливуде.

Он уставился на нее.

– Не верю. Ты не могла меня провести.

– Ну и дурак! – резко сказала она. – Если не веришь мне, спроси у Боннера или у четверых других, которые сидели сегодня за столом. Или еще у дюжины тех, кого я видела сегодня в ресторане.

– Все равно не верю.

Она рассмеялась.

– Тогда спроси у Боннера, почему Пирс преподнес мне этот подарок. Официант ничего не перепутал: лезвия предназначались мне. Эта история облетела весь Голливуд. О том, как я обрила его тело и устроила ему ванну с шампанским.

Он побледнел.

– А зачем я просила у тебя разрешения сниматься в «Афродите»? – продолжала она. – Не потому, что мне понравился сценарий, а чтобы расплатиться с Пирсом вот за это, – она подошла к столу и взяла два мотка пленки. – Мой дебют в кино, – с сарказмом сказала она и бросила ему катушку. Пленка размоталась, как серпантин. – Порнографический фильм.

Она взяла сигарету и закурила. Повернувшись к нему спиной, она сказала уже спокойнее:

– Или ты из тех, кому нравится быть женатым на такой женщине, чтобы всю жизнь, встречая нового мужчину, гадать: имел он ее или нет? Когда, где и как?

Он шагнул к ней.

– Это прошлое. Это не имеет значения.

– Не имеет значения? Если я на секунду позволила себе быть дурой, это не значит, что ты тоже должен делать глупости. Скажи: что из сегодняшнего ты выдержал бы, если бы знал то, что знаешь сейчас?

– Но я люблю тебя!

– Даже тут ты себя обманываешь. Ты не любишь меня. И никогда не любил. Ты любишь воспоминание о той девушке, которая предпочла тебе твоего отца. Ты пытался превратить меня в ее копию. Даже в постели. Неужели ты думаешь, что я настолько наивна, чтобы не понимать: все это делала тебе она?

Кольцо все еще было в ее руке. Она положила его на стол.

– Вот, возьми, – сказала она.

Он взглянул на кольцо, и ему показалось, что бриллиант рассыпает сердитые искры.

– Оставь его себе, – коротко бросил он и ушел.

Она стояла неподвижно, пока не услышала звук отъезжающей машины. Потом выключила свет и поднялась наверх, оставив кольцо на столе, а кинопленку на полу, как серпантин после праздника.

* * *

Она лежала на кровати, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Если бы она могла плакать, ей стало бы легче. Но внутри была пустота. Она не способна что-либо дать другим, ее запас любви исчерпан.

Однажды, давным-давно, она любила и была любима. Но Том Дентон мертв, потерян навсегда.

– Папа, помоги мне! – крикнула она в темноту. – Я не знаю, что мне делать!

Если бы только можно было вернуться и начать все сначала. Вернуться туда, где пахнет тушеным мясом и капустой, где звучит шепот утренней молитвы, к сестрам и больнице, к ощущению того, что ты – часть Божьего промысла.

В сером свете утра до нее донесся шепот отца:

– Ты в самом деле хочешь этого, Медвежонок?

Она неподвижно застыла. Неужели то время ушло безвозвратно? Может ли она утаить в своей исповеди ту часть своей жизни? Об этом не узнают. Это ее единственное настоящее прегрешение. Остальное им уже известно.

Но поступить так грешно. Это грех умолчания. Но она столько может дать другим, тем, кому нужна помощь! Какой грех страшнее? Решать ей, и ей же отвечать – сейчас и в будущем. Все совершается между нею и Создателем. Внезапно она приняла решение – и страх исчез.

– Да, папа, – прошептала она.

13

Лишь года через два Роза снова получила весточку от Дженни. Почти через шесть месяцев после того, как пришла бездушная повестка о гибели Дэвида в мае 1944 года. Мечты, сделки, борьба, планы – все кончилось для него, как и для тысяч других, под обстрелом ранним итальянским утром.

Ее мечты тоже погибли. Безвозвратно ушел в прошлое любовный шепот в ночи, тепло супружеской близости, откровения и планы.

Роза была благодарна своей работе, которая поглощала ее мысли и силы, отвлекала повседневными обязанностями. Со временем боль утраты отдалилась и ощущалась только в моменты одиночества.

Понемногу к ней пришло понимание того, что с Дэвидом не все мечты погибли. Рос его сын, и однажды, увидев, как он бежит по зеленой лужайке перед домом, она снова услышала пение птиц. Она посмотрела на голубое небо, солнце над головой и вновь почувствовала себя живым человеком с горячей кровью. И чувство вины за то, что она осталась жить после его гибели, исчезло.

Это произошло с ней после того, как она прочла письмо от Дженни. Оно было написано незнакомым мелким женским почерком.

«Дорогая Роза!

Я берусь за перо не без страха, однако с уверенностью в том, что ты сохранишь мою тайну. Я не хочу бередить твою рану, которая за это время, наверное, немного затянулась, но я узнала о твоей утрате совсем недавно и хочу послать тебе и маленькому Берни мои соболезнования и молитвы.

Дэвид был прекрасным человеком, по-настоящему добрым. Всем, кто его знал, будет его не хватать. Я каждый день поминаю его в своих молитвах и утешаюсь словами Спасителя нашего: „Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек“.

Искренне твоя во Христе сестра Мария Томас (Дженни Дентон).

Берлингейм, Калифорния. 10 октября 1944 г.»

На следующий уикенд Роза поехала в Берлингейм навестить Дженни.

По небу плыли пушистые белые облачка. Роза поставила машину на некотором расстоянии от монастырского строения и закурила. Ее стали одолевать сомнения. Возможно, ей не следовало приезжать. Вдруг Дженни не захочет видеть ее, не желая вспоминать о том мире, который она покинула?

Она вспомнила утро на следующий день после банкета по случаю помолвки. Когда Дженни не явилась на студию, никто не придал этому особого значения. Дэвид пытался найти Джонаса на заводе, но и его отыскать не удалось.

Когда Дженни не появилась в течение следующих двух дней, на студии встревожились. Джонаса наконец нашли на новом заводе в Канаде. Он сказал только, что видел Дженни в последний раз в тот вечер после банкета.

Дэвид сразу позвонил Розе и попросил ее съездить к Дженни домой.

Дверь открыла мексиканка.

– Мисс Дентон дома?

– Ее нет, сеньорита.

– Вы знаете, где она? – спросила Роза. – Мне очень важно с ней связаться.

Служанка покачала головой.

– Сеньорита уехала. Она не сказала куда. Сеньорита приказала мне закрыть дом и тоже уезжать.

Роза позвонила Дэвиду из первого попавшегося автомата. Он обещал еще раз поговорить с Джонасом. Когда он вернулся домой в тот вечер, она первым делом спросила его:

– Ты смог связаться с Джонасом?

– Да. Он сказал мне, чтобы я свернул «Афродиту» и вышвырнул со студии Пирса.

– А Дженни?

– Если она не объявится к концу недели, Джонас велел мне приостановить выплату ее жалованья.

– А их помолвка?

– Он ничего не сказал, но, похоже, с этим все кончено. Когда я спросил у него, не приготовить ли нам пресс-релиз, он сказал, чтобы я не говорил ничего, и повесил трубку.

– Бедная Дженни. Где же она?

Теперь Роза знала, где Дженни.

* * *

Когда сестра Томас вошла в комнату для посетителей, Роза поднялась ей навстречу.

– Дженни? – спросила она неуверенно. – Прости, сестра Томас?

– Роза, как приятно тебя видеть!

Глаза и лицо были все те же, но безмятежное спокойствие, исходившее из-под белого покрывала послушницы, принадлежало уже другой женщине – сестре Томас. Внезапно Роза поняла: это лицо она видела многократно увеличенным на экране – лицо Марии Магдалины, простиравшей руки к краю одежд Спасителя.

– Дженни, – улыбнулась она, – я вдруг почувствовала такое счастье, что просто хочется тебя обнять!

Сестра Томас раскрыла ей объятия.

Позже, прогуливаясь по спокойным дорожкам в лучах полуденного солнца, они вышли на вершину холма. Перед ними расстилалась зеленая долина.

– Его красота везде, – тихо сказала сестра Томас подруге. – Я нашла свое место в Его доме.

Роза взглянула на нее.

– Сколько ты будешь послушницей?

– Два года. До мая следующего года.

– А что потом? – спросила Роза.

– Если я окажусь достойна Его милости, то дам обет и пойду дальше по пути Его милосердия, раздавая его всем, кто нуждается.

Она взглянула в глаза Розе, и та снова увидела в них умиротворенность.

– И мне повезло больше многих, – смиренно добавила сестра Томас. – Он уже испытал меня трудом. Годы, проведенные в больнице, помогут мне, куда бы меня ни послали, ибо именно так я смогу служить Ему наилучшим образом.

КНИГА ДЕВЯТАЯ

ДЖОНАС. 1945

1

Солнце нещадно палило взлетную полосу, но в кабинете генерала кондиционер удерживал нормальную температуру. Я посмотрел на Морриси, потом – на генерала и его помощников, сидевших напротив.

– Так вот, джентльмены, – сказал я. – Наш самолет достигает высоты легче и быстрее, чем британский «Де-Хэвиленд», которыми они так хвастаются. – Я улыбнулся и встал. – Предлагаю всем выйти наружу, и я продемонстрирую это.

– Мы в этом не сомневаемся, мистер Корд, – сразу же сказал генерал. – Если бы у нас были какие-то сомнения, вы бы не получили контракт.

– Чего же мы ждем? Пойдемте.

– Минутку, мистер Корд, – торопливо сказал генерал. – Мы не можем позволить вам демонстрировать самолет.

Я изумленно уставился на него:

– Почему?

– У вас нет допуска на полеты на реактивных самолетах, – ответил он, глядя в бумагу, лежавшую перед ним на столе. – По результатам медицинского осмотра у вас немного замедлены рефлексы. В пределах нормы, конечно, учитывая ваш возраст, но вы понимаете, почему мы не можем позволить вам лететь.

– А кто, черт возьми, пригнал машину сюда?

– У вас были на это все права – в тот момент, – ответил генерал. – Самолет был ваш. Но, приземлившись здесь, он, согласно контракту, стал собственностью армии. И мы не можем разрешить вам взлет.

Я раздраженно стукнул кулаком по ладони. Правила, сплошные правила. Проклятые контракты! Вчера я мог слетать на этом самолете хоть на Аляску и обратно, и никто мне не помешал бы. И никто меня не догнал бы, потому что скорость у меня была на двести с лишним миль в час больше, чем у обычных самолетов, стоявших на вооружении.

Генерал улыбнулся и подошел ко мне.

– Я вас понимаю, мистер Корд, – сказал он. – Когда медики сказали мне, что я слишком стар для боевых полетов, я был не старше, чем вы сейчас. И мне это тоже не понравилось. Кому нравится слышать, что он стареет?

О чем это он? Мне всего сорок один. При чем тут старость? Я взглянул на генерала, и он снова улыбнулся, прочитав удивление в моих глазах.

– Это было всего год назад. Мне сейчас сорок три, – он предложил мне сигарету, и я молча взял ее. – За штурвал сядет подполковник Шоу. Он уже ждет нас на поле.

Генерал снова заметил вопрос в моем взгляде.

– Не беспокойтесь, Шоу хорошо знаком с самолетом. Последние три недели он провел на вашем заводе.

Я перевел взгляд на Морриси, но тот старательно смотрел в сторону. Значит, он тоже был в курсе. Ну, он мне за это заплатит!

– О’кей, генерал, – сказал я. – Пойдемте смотреть, как летает этот малыш.

Слово «малыш» оказалось уместным, и не только применительно к самолету. Подполковнику Шоу было не больше двадцати. Я не мог стоять и смотреть, как он испытывает самолет. Я чувствовал себя так, словно из моей постели в последний момент увели девственницу.

– Здесь можно получить чашечку кофе?

– Возле главных ворот есть буфет, – ответил один из солдат.

– Спасибо.

– Не за что, – автоматически сказал он, продолжая смотреть в небо.

«Слишком молод или слишком стар», – думал я, сидя за столиком в полутемном буфете. Вот так всегда. Мне было четырнадцать, когда кончилась Первая мировая война, а когда началась Вторая, я уже перевалил за возрастной ценз. Не везет мне. Мне всегда казалось, что каждому поколению суждено пережить войну, но оказалось, что я угодил как раз в промежуток между ними.

Подъехал небольшой армейский автобус, и я от нечего делать стал наблюдать за выходившими из него людьми. Все они были немолоды и в гражданском. Среди них были седые и лысые. Мне бросилась в глаза одна деталь. Никто из них не улыбался, даже переговариваясь с другими.

«А с чего им улыбаться? – горько подумал я. – Они – такие же ископаемые, как я».

– Герр Корд! Вот сюрприз! Что вы здесь делаете?

Рядом со мной стоял Штрассмер.

– Доставил сюда новый самолет, – ответил я, протягивая ему руку. – А вы? Я думал, вы в Нью-Йорке.

Он пожал мне руку и уже без улыбки сказал:

– Мы тоже доставили сюда кое-что и теперь возвращаемся обратно.

– Вы с той группой?

Он кивнул и, взглянув на них в окно, беспокойно посмотрел на меня.

– Да, – произнес он. – Мы прилетели на одном самолете, но обратно полетим отдельно. Три года мы работали вместе, и вот работа окончена. Скоро я вернусь в Калифорнию.

– Надеюсь, – я рассмеялся. – Вы нам очень пригодились бы на заводе.

Он промолчал. Я внимательно посмотрел на него и вспомнил, что европейцы щекотливы в отношении манер.

– Прошу прощения, мистер Штрассмер, – сказал я. – Не выпьете ли со мной кофе?

– У меня нет времени. – В его взгляде появилась странная нерешительность. – У вас, очевидно, здесь есть офис, как и во многих других местах?

– Разумеется, – ответил я, вспомнив, что видел по пути мужской туалет. – Он позади этого здания.

– Я встречусь с вами там через пять минут, – сказал он и поспешно вышел.

Я видел в окно, как он присоединился к одной из групп и заговорил с кем-то. «Тронулся старик, что ли?» – подумал я. Может, перетрудился и вообразил, что он снова находится в нацистской Германии? А иначе почему он боится открыто говорить со мной?

Я неспешно вышел из буфета. Когда я проходил мимо стоявших на обочине, Штрассмер даже не взглянул в мою сторону. В туалет он зашел следом за мной и нервно огляделся:

– Мы одни?

– Думаю, да, – ответил я, вглядываясь в него и соображая, найдется ли здесь врач, если он и правда спятил.

Проверив все кабинки и никого там не обнаружив, он повернулся ко мне. Его лицо было бледным и напряженным, а на лбу выступили капли пота. Мне показалось, что я узнаю симптомы. Невадское солнце доконает любого непривычного к нему. Его первые слова подтвердили мою догадку.

– Герр Корд! – хрипло прошептал он. – Война кончится не через шесть месяцев!

– Конечно, нет, – с готовностью согласился я. Я слышал, что главное – это соглашаться с ними, чтобы успокоить. Жаль, что я не помню, что еще надо при этом делать. – Давайте я налью вам…

– Она кончится в следующем месяце!

Наверное, мои мысли ясно читались у меня на лице, потому что Штрассмер поспешно добавил:

– Нет, я не сошел с ума, герр Корд. Я никому не сказал бы этого, кроме вас. Только так я могу отблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь. Я знаю, как это важно для вашего бизнеса.

– Но… но как…

– Больше я ничего не могу сказать, – перебил он меня. – Просто поверьте мне. Уже через месяц Япония падет!

Он развернулся и почти выбежал за дверь.

Секунду я смотрел ему вслед, а потом подошел к раковине и ополоснул лицо холодной водой. Я почувствовал себя еще более сумасшедшим, чем он, потому что готов был верить ему. Но почему? Это казалось бессмыслицей. Да, мы начали оттеснять япошек, но они все еще удерживали Малайю и Гонконг, и если учесть их философию камикадзе, окончание войны в течение месяца было бы просто чудом.

Я продолжал размышлять об этом, когда мы с Морриси сели в поезд.

– Знаешь, кого я там встретил? – спросил я. – Отто Штрассмера.

Он облегченно улыбнулся: наверное, ожидал выволочки за то, что не сказал мне о летчике-испытателе.

– Он славный тип, – сказал он. – Как у него дела?

– Вроде нормально, – ответил я. – Возвращается в Нью-Йорк. Кстати, ты не слышал, над чем он работал?

– Кое-что. Один знакомый рассказывал – он некоторое время работал с ними. Он знал только то, что это называлось «Манхэттенский проект» и как-то связано с Эйнштейном.

Я озадаченно нахмурился.

– Чем Штрассмер может быть полезен Эйнштейну?

Морриси снова улыбнулся.

– Но ведь это Штрассмер изобрел пластиковую бутылку для пива, которая оказалась прочнее металлической.

– Ну и что?

– Может, профессору понадобилась пластиковая емкость, чтобы держать там свои атомы, – засмеялся Морриси.

Меня словно током ударило. Контейнер для атомов, энергия, помещенная в бутылку! Стоит открыть пробку – и он взорвется. Старик был в своем уме и знал, о чем говорил. Это я был не в своем уме.

Штрассмер и его друзья приехали в пустыню, сделали такую штуку и теперь едут по домам. Что это была за штука и как они ее сделали, я не знал и знать не хотел. Главное, что это случилось.

Было создано чудо, которое покончит с войной.

2

Я сошел с поезда в Рено, а Морриси отправился дальше, в Лос-Анджелес. Вызывать Робера с лимузином не было времени, и я доехал до завода на такси. За время войны он заметно вырос. Я вышел из машины, расплатился с шофером и взглянул на знакомое старое здание. Оно казалось обшарпанным и старомодным по сравнению с новыми строениями. Почему-то я так и не заставил себя из него переехать. Я бросил сигарету в пыль и, затоптав окурок, вошел в здание.

Запах остался тем же, как и шепот, срывавшийся с губ рабочих, когда я проходил мимо. «Эль ихо», «сын». Прошло уже двадцать лет, большинство из них не работали здесь, когда умер мой отец, и все-таки они называли меня так. Даже те, кто был в два раза моложе меня.

В офисе все тоже было прежним. Массивный стол и обитые кожей кресла, слегка потрескавшиеся от времени. Секретаря на месте не оказалось. Я не удивился: меня не ждали.

Я сел за стол и нажал кнопку, которая соединила меня с Макалистером, сидевшим в новом здании. Из селектора раздался его удивленный голос:

– Джонас? Откуда ты взялся?

– С военно-воздушной базы, – ответил я. – Мы только что доставили туда новый самолет.

– Хорошо. Им довольны?

– Наверное, – сказал я, – но мне не доверили на нем летать. – Я нагнулся и достал бутылку бурбона, поставив ее перед собой на стол. – Как обстоит дело с контрактами, которые будут расторгнуты из-за того, что война кончится завтра?

– Ты имеешь в виду контракты на взрывчатые вещества?

– Я имею в виду все компании, – сказал я, помня о том, что он хранил копии всех контрактов, которые мы когда-либо заключали.

– Это сразу не выяснить. Я поручу кому-нибудь заняться этим вопросом.

– В час уложишься?

Он секунду колебался, а потом в его голосе зазвучали странные нотки.

– Ладно, если это так важно.

– Да, важно.

– Ты что-то узнал?

– Нет, – честно признался я. В самом деле, я ничего не знал наверняка. Это была только догадка. – Я просто хочу знать.

Закончив разговор, я плеснул бурбона в стакан и, взглянув на портрет отца, приветственно поднял его и осушил одним глотком.

* * *

– Ты не очень-то гостеприимен, – сказал Мак, глядя на бутылку бурбона на столе. – Как насчет выпить?

Я удивленно взглянул на него. Он никогда не был любителем выпить. Тем более в рабочее время. Я подвинул к нему бутылку и стакан.

– Угощайся.

Он налил немного и выпил, а потом откашлялся. Я выжидающе смотрел на него.

– Есть один послевоенный план, который я хотел с тобой обсудить, – сказал он смущенно.

– Говори.

– Я о себе, – неуверенно сказал он. – Видишь ли, я уже немолод. Хочу уйти на покой.

– На покой? – я не поверил своим ушам. – Какого черта? Чем ты будешь заниматься?

Мак смущенно покраснел.

– Я всю жизнь много работал, – сказал он. – У меня два сына, дочь и пять внуков, троих из которых я даже не видел. Мы с женой хотели бы побыть с ними, пока не поздно.

Я рассмеялся:

– Ты говоришь так, словно можешь вот-вот отдать концы. Ты же еще молод!

– Мне шестьдесят три. Я работаю с тобой уже двадцать лет.

Двадцать лет! Куда они ушли? Военные врачи были правы. Я тоже уже не мальчик.

– Нам будет тебя не хватать, – искренне сказал я. – Не знаю, как мы справимся.

Это была правда. Мак был единственным человеком, на которого я мог по-настоящему положиться.

– Справишься. Теперь у нас работает около сорока юристов, и каждый специализируется в своей области. Ты ведь больше не один человек, а большая компания. И тебе нужна целая юридическая машина.

– Ну и что? – возразил я. – Когда у тебя неприятности, машине не позвонишь посреди ночи.

– Этой машине – можно. Она рассчитана на все случаи жизни.

– Но чем ты будешь заниматься? Не может быть, чтобы тебя устроила роль счастливого деда! Чем ты займешь свои мозги, Мак?

– Я подумал об этом, – серьезно ответил он. – Я так долго занимался корпоративным правом и налогами, что забыл о самом главном. О законах, которые относятся к людям. – Он взял бутылку и налил себе еще. Ему нелегко сидеть здесь и рассказывать мне о том, что он думает. – Я хочу устроить контору в каком-нибудь маленьком городке и заниматься теми, кто ко мне обратится. Мне надоело мыслить миллионами. В кои-то веки мне хотелось бы помочь какому-нибудь несчастному сукину сыну, которому это действительно нужно.

Я смотрел на него. Работаешь с человеком двадцать лет, и все равно его не знаешь. Никогда не подозревал такого за Макалистером.

– Разумеется, все контракты и соглашения между нами будут аннулированы, – добавил он.

Я знал, что деньги ему не нужны. Так же как и мне.

– Какого черта? Просто появляйся раз в несколько месяцев на заседании совета директоров, чтобы я хоть мог с тобой видеться.

– Значит… значит ты согласен?

Я кивнул.

Конечно. Попробуем, когда война кончится.

* * *

Стопка бумаг росла по мере того, как Макалистер просматривал резюме контрактов. Наконец он закончил и взглянул на меня.

– Все контракты обеспечены пунктами, которые защищают нас, кроме одного.

– Которого?

– На акваплан для военно-морских сил в Сан-Диего.

Я знал, что он имеет в виду «Центурион». Он был задуман как самый большой в мире самолет, способный взять на борт помимо экипажа сто пятьдесят человек, два легких танка-амфибии, легкую артиллерию, боеприпасы и амуницию для целого батальона.

– Как это нас угораздило заключить такой контракт?

– Это ты решил, – ответил Мак. – Помнишь?

Я вспомнил. Военные сомневались, что такая громадина вообще сможет взлететь, так что я заставил их подписать этот контракт с условием, что до окончания войны мы представим им полностью испытанный самолет. Это было семь месяцев назад.

Проблемы возникли почти сразу. Стандартный металл делал корпус слишком тяжелым, так что двигатели не могли его поднять. Два месяца ушло на поиски нового материала – стекловолоконного соединения, которое оказалось в десять раз легче и в четыре раза прочнее. Затем понадобилось разработать технологию обработки нового материала. Мне даже пришлось отозвать Амоса Уинтропа из Канады, чтобы он занялся этим проектом. Старый плут великолепно поработал.

Впрочем, он не изменился. В тот момент он держал меня за жабры, и мне пришлось назначить его вице-президентом «Самолетов Корда».

– Сколько мы уже вложили? – спросил я.

Мак справился с бумагой.

– Шестнадцать миллионов восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот девяносто четыре доллара и тридцать один цент.

– Мы влипли, – сказал я и взялся за телефон. – Дайте мне Амоса Уинтропа в Сан-Диего, а пока я буду ждать звонка, свяжитесь с мистером Далтоном и попросите его выделить для меня самолет.

– Что случилось?

– Если этот самолет не взлетит немедленно, семнадцать миллионов вылетят в трубу.

Меня соединили с Амосом.

– Когда ты собираешься поднять в воздух «Центурион»?

– Дела идут неплохо. Остались мелочи. Думаю, в сентябре или начале октября.

– Что осталось доработать?

– Обычная доводка. Монтаж, пригонка, шлифовка, герметизация и тому подобное. Ну, ты знаешь.

Я знал. Мелкая, но важная работа, времени на которую уходило больше, чем на все остальное. Впрочем, не настолько существенная, чтобы помешать самолету взлететь.

– Подготовь самолет, – сказал я. – Завтра я его испытаю.

– Ты с ума сошел! Мы даже не заливали топливо в баки.

– Так залейте!

– Но корпус не прошел испытаний на воде! – крикнул он. – Ты уверен, что он не пойдет на дно?

– Так испытайте. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы проверить плавучесть. Я приеду сегодня вечером и помогу вам.

Это были мои деньги, и мне не хотелось их терять. За семнадцать миллионов долларов «Центурион» взлетит, даже если мне придется вручную поднять его из воды.

3

Робер отвез меня на ранчо, где я принял душ и переоделся, чтобы лететь в Сан-Диего. Я уже собрался выходить, когда зазвонил телефон.

– Это вас, мистер Джонас, – сказал Робер. – Мистер Макалистер.

Я взял трубку.

– Да, Мак?

– Извини, что беспокою тебя, Джонас, но вопрос важный.

– Выкладывай.

– Только что звонил Боннер с киностудии. В конце месяца он уходит от нас в «Парамаунт».

– Предложи ему деньги.

– Уже предлагал. Не хочет. Он твердо решил уйти.

– А что с его контрактом?

– Заканчивается в этом месяце, – сказал Мак. – Мы не можем держать его, раз он хочет уйти.

– Тогда черт с ним. Хочет уйти – пусть уходит.

– Тогда нам нужен руководитель студии.

Жаль, что Дэвид Вулф не вернется. Я мог на него положиться. К кино он относился так же, как я – к самолетам. Но он погиб.

– Я хочу сегодня улететь в Сан-Диего, – сказал я. – Дай мне подумать, и послезавтра мы вместе решим этот вопрос в твоем офисе в Лос-Анджелесе.