Текст книги "Охотники за удачей"
Автор книги: Гарольд Роббинс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
У этой идеи были также некоторые финансовые преимущества. Британское и канадское правительства согласились финансировать строительство завода. Завод обойдется нам дешевле, потому что нам не придется платить проценты по банковским кредитам, а скидка на амортизацию там в четыре раза больше, чем та, которую дает дядюшка Сэм.
– О’кей, – сказал я. – Но никто из наших ребят не имеет нужного опыта, не считая Морриси. А его мы отпустить не можем. У тебя есть кто-то на примете?
– Есть, – ответил он и с любопытством посмотрел на меня. – Но вряд ли тебе это понравится.
– Попробуй, увидишь.
– Амос Уинтроп.
– Нет!
– Больше никто с этим не справится. И нужно торопиться. При нынешнем положении вещей его вполне могут перехватить.
– Пусть перехватывают. Он подлец и пьяница. И разваливал все, за что ни брался.
– Он знает самолетостроение, – упрямо возразил Форрестер и снова посмотрел на меня. – Я в курсе ваших отношений. Но сейчас это не имеет значения.
Я не ответил. Впереди командир звена качнул крыльями. Это был сигнал выходить на связь.
Форрестер подался вперед и включил радио.
– Слушаю, капитан?
– Здесь мы расстаемся, старик.
Я взглянул вниз. Под нами расстилались воды Атлантики. До Британских островов было около ста миль.
– О’кей, капитан, – сказал Форрестер. – Спасибо.
– Счастливо долететь, ребята. И не забудьте прислать нам большие машины. Они понадобятся следующим летом, чтобы отдать должок бошам.
Форрестер засмеялся.
– Вы их получите, капитан.
– О’кей. Конец связи.
«Спитфайр» снова качнул крыльями, и звено сопровождения повернуло обратно. Я расстегнул ремень и встал.
– Если ты не против, я пойду вздремну.
Роджер кивнул. Когда я открыл дверь, он сказал:
– Подумай над тем, что я сказал.
– Если ты об Амосе Уинтропе, забудь.
Морриси уныло сидел в кресле механика. Когда я вошел, он поднял голову и печально сказал:
– Не понимаю.
Я присел на край койки.
– Все просто. Экипаж Б-17 – пять человек против наших девяти. Это значит, что англичане смогут поднять в воздух почти в два раза больше машин. До Германии и обратно – не больше двух тысяч миль, так что наша пятитысячная дальность им не нужна. Кроме того, затраты на их эксплуатацию почти вдвое ниже наших.
– Но эта машина может летать на три тысячи метров выше и на двести миль в час быстрее, – возразил Морриси. – И поднимает бомб в два раза больше.
– Твоя беда, Морриси, в том, что ты опережаешь время. Они еще не готовы к таким самолетам.
Его убитый вид вызвал у меня жалость. Но то, что я сказал, было правдой. Что до меня, то я считал его величайшим авиаконструктором в мире.
– Забудь об этом, – сказал я. – Они еще до тебя дорастут. В один прекрасный день тысячи таких самолетов поднимутся в воздух.
– Но не в этой войне, – грустно сказал он и достал термос. – Пойду отнесу кофе Роджеру.
Он ушел в кабину, а я растянулся на койке. Рев четырех моторов стоял в ушах. Я закрыл глаза. За три недели в Англии я ни разу не выспался как следует. То бомбежки, то женщины. Теперь я наконец посплю.
* * *
Визг падающей бомбы оборвался грохотом взрыва где-то поблизости. Беседа за обеденным столом на секунду прервалась.
– Я так волнуюсь за свою дочь, мистер Корд, – сказала худощавая седая женщина, сидевшая справа от меня.
Я взглянул на нее, потом на Морриси, который сидел напротив. Его лицо было бледным и напряженным. Я снова повернулся к своей соседке. Бомба упала совсем рядом, а она волновалась о дочери, которая находилась в безопасности в Америке. Но, может быть, ей было от чего волноваться. Это была мать Моники.
– Я не видела Монику с тех пор, как она была девятилетним ребенком, – нервно продолжала миссис Холм. – Почти двадцать лет. Я часто думаю о ней.
Недостаточно часто, подумал я. Я считал, что матери в этом отношении отличаются от отцов, но оказалось – нет. Все они думают в первую очередь о себе. Это было единственное, что роднило нас с Моникой. Нашим родителям было на нас наплевать. Моя мать умерла, а ее – сбежала с другим мужчиной.
Она взглянула на меня темно-фиолетовыми глазами, и я подумал, что красоту Моника унаследовала от нее.
– Вы увидитесь с ней, когда вернетесь в Штаты, мистер Корд?
– Сомневаюсь. Я живу в Неваде, она – в Нью-Йорке.
Она помолчала, затем снова пристально взглянула на меня.
– Я вам не нравлюсь, не правда ли, мистер Корд?
– Право, я об этом не думал, миссис Холм, – поспешно ответил я. – Мне жаль, если вам так показалось.
Она улыбнулась.
– Нет, вы ничего такого не сказали. Я почувствовала по тому, как вы замкнулись, когда я сказала вам, кто я, – она нервно передвинула ложку. – Амос, наверное, рассказал вам о том, как я убежала, оставив его одного растить ребенка?
– Мы с Уинтропом никогда не были близки. Мы никогда не говорили о вас.
– Вы должны поверить мне, мистер Корд, – прошептала она напряженно. – Я не бросала свою дочь. Я хочу, чтобы она знала это!
Картина не изменилась. Для родителей важнее быть понятыми, чем потрудиться понять.
– Амос Уинтроп был бабник, – сказала она без горечи. – Десять лет нашего брака были сущим адом. Уже во время медового месяца я заставала его с другими. И в конце концов, когда я полюбила порядочного, честного человека, он шантажировал меня и заставил отказаться от дочери, угрожая расстроить карьеру моего возлюбленного.
Я взглянул на нее. Это было похоже на правду. Амос был способен на подобные фокусы.
– А вы не писали Монике об этом? – спросил я.
– Как можно писать о таком собственной дочери?
Я промолчал.
– Лет десять назад Амос сообщил мне, что собирается прислать Монику ко мне. Я подумала тогда, что, когда она узнает меня, я все расскажу ей. Но я прочла в газетах о вашей свадьбе, и Моника так и не приехала.
Дворецкий убрал пустые тарелки и поставил перед нами кофе. Когда он удалился, я спросил:
– И что вы хотите, чтобы я сделал, миссис Холм?
Она испытующе посмотрела на меня. Мне показалось, что ее глаза увлажнились. Но голос ее остался ровным.
– Если вам случится говорить с ней, мистер Корд, скажите ей, что я справлялась о ней, что я думаю о ней и хотела бы с ней связаться.
– Хорошо, миссис Холм, – кивнул я.
* * *
Когда я открыл глаза, рев четырех мощных моторов снова наполнил мне уши. Морриси сидел в кресле и спал, неловко свесив голову набок. Когда я сел, он проснулся.
– Долго я спал? – спросил я.
– Часа четыре.
– Пойду сменю Роджера.
Форрестер повернулся ко мне.
– Похоже, ты сильно устал, – сказал он. – Ты храпел так громко, что мне стало казаться, будто у нас пять моторов, а не четыре.
Я уселся в кресло второго пилота.
– Отдохни немного. Где мы?
– Где-то здесь, – ответил он, ткнув пальцем в карту.
Я взглянул. Мы пролетели над океаном уже около тысячи миль.
– Медленно движемся.
– Сильный встречный ветер.
Я взялся за штурвал, а он поднялся.
– Пойду вздремну.
– Ладно, – сказал я, глянув на стекло фонаря. Начинался дождь.
– Уверен, что сможешь держать глаза открытыми четыре часа?
– Постараюсь.
Роджер рассмеялся.
– То ли я старею, то ли ты покрепче меня, – сказал он. – Мне уже стало казаться, что ты решил перетрахать всех женщин Англии.
Я ухмыльнулся.
– Видя эти бомбежки, я решил взять от жизни все.
Похоже, в этом я был не одинок. Женщины, по-моему, испытывали то же самое. В том, как они предлагали себя, чувствовалось какое-то отчаяние.
Пошел снег, и тяжелые хлопья стали налипать на стекло. Я включил антиобледенитель, и хлопья стали превращаться в воду. Наша скорость упала еще сильнее: значит, ветер усилился.
2
Когда я вышел из лифта, Робер стоял в дверях. Было четыре утра, но выглядел он свежо, словно отлично выспался. Его темнокожее лицо осветилось улыбкой.
– Доброе утро, мистер Корд. Как долетели?
– Прекрасно, спасибо, Робер.
– Мистер Макалистер в гостиной. Он ждет вас с восьми вечера.
– Пойду поговорю с ним.
– Я подам сэндвичи с мясом и кофе, мистер Корд.
Я остановился и взглянул на него. Этот высокий негр совершенно не старел. Его волосы были все такими же густыми и черными, а фигура – мощной.
– Эй, Робер, знаешь что? Я по тебе скучал!
Он снова улыбнулся. В его улыбке не было фальшивой услужливости.
– Я тоже, мистер Корд.
Я направился в гостиную. Робер был мне больше чем друг. В каком-то смысле он стал моим ангелом-хранителем. Не знаю, как бы я уцелел после смерти Рины, если бы не Робер.
Из Нью-Йорка я вернулся полной развалиной. Мне ничего не хотелось. Только напиться и забыть. Я был сыт людьми. Отец по-прежнему держал меня мертвой хваткой. Это его женщину я хотел. И его женщина умерла. Почему же я плакал? Почему так опустошен?
Как-то утром я проснулся в пыли на дворе. Я смутно припоминал, как привалился спиной к стене, чтобы прикончить бутылку бурбона. Я попытался встать – и не смог. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Я почувствовал, как сильные руки Робера обхватили меня и поставили на ноги.
– Спасибо, – выдавил я, повисая на нем. – Я сейчас выпью и приду в себя.
– Больше виски не будет, мистер Корд.
Он говорил так тихо, что мне показалось, будто я ослышался.
– Что ты сказал?
– Больше виски не будет, мистер Корд. По-моему, вам пора остановиться.
Гнев придал мне силы. Я резко выпрямился и крикнул:
– Ты кем это себя возомнил? Если я захочу выпить, то выпью!
Он покачал головой.
– Больше виски не будет, мистер Корд. Вы же не мальчик. Нельзя топиться в виски при каждой неприятности.
Я воззрился на него, на секунду лишившись дара речи, а потом заорал:
– Ты уволен! Не хватало еще, чтобы какой-то черный ублюдок мной командовал!
Я развернулся и пошел к дому. Почувствовав руку на своем плече, я обернулся. Его лицо было печальным.
– Простите, мистер Корд, – сказал он.
– Извинения тебе не помогут, Робер.
– Я извиняюсь не за то, что сказал, мистер Корд, – тихо ответил он, и в следующее мгновение на меня обрушился мощный удар огромного кулака. Я снова провалился в темноту.
Очнулся я в чистой постели. В камине горел огонь, и я был очень слаб. Я повернул голову. Робер сидел на стуле возле кровати. На столике стояла маленькая супница с горячим бульоном.
– Я принес вам бульона, – сказал он, глядя мне прямо в глаза.
– Зачем ты притащил меня сюда?
– Горный воздух вам полезен.
– Я не собираюсь здесь оставаться, – сказал я, пытаясь подняться.
Большая рука Робера толкнула меня обратно на подушку.
– Вы останетесь здесь, – сказал он спокойно. Взяв супницу, он зачерпнул ложкой бульон и поднес мне ко рту.
– Ешьте.
В его голосе были такие властные нотки, что я невольно открыл рот. Бульон огненной струей потек по горлу. Я оттолкнул его руку.
– Не хочу.
Мгновение я смотрел в его темные глаза – и меня захлестнула волна боли и одиночества. Я вдруг заплакал.
Он поставил супницу на столик.
– Поплачьте, мистер Корд. Вам надо выплакаться. Но слезы помогут вам не больше, чем виски.
Когда я наконец вышел, он сидел на крыльце. Зеленый склон горы порос деревьями и кустами, которые внизу плавно переходили в желто-красные пески пустыни. Увидев меня, Робер встал. Я облокотился о перила и глянул вниз. Мы были далеко от всех. Я обернулся к нему.
– Что у нас на обед?
Он пожал плечами.
– Честно говоря, мистер Корд, я ждал, чтобы узнать, как вы.
– Здесь неподалеку есть ручей, в котором водится такая форель, какой ты не видел никогда в жизни.
– Форель на обед – звучит неплохо, мистер Корд, – улыбнулся он…
Мы спустились с горы только через два года. Дичи было предостаточно, а раз в неделю Робер ездил за припасами. Я похудел и загорел.
Удивительно, до чего здорово шли без меня дела. Это еще одно доказательство старой истины: когда достигаешь определенной величины, очень трудно остановить дальнейший рост. Все компании работали прекрасно, кроме киностудии. Ей не хватало капиталов, но меня это не интересовало.
Три раза в неделю я разговаривал с Макалистером по телефону. Это был прекрасный способ вести дела. Раз в месяц Макалистер приезжал с папкой, набитой бумагами, которые мне следовало прочесть или подписать.
Мак был на редкость добросовестный человек. Ничто не ускользало от его зоркого глаза. Каким-то таинственным способом все важное, что творилось в компаниях, отражалось в его докладах. Я понимал, что многие вещи требуют моего вмешательства, но все почему-то казалось мне далеким и неинтересным.
Мы прожили так уже полтора года, когда к нам явился первый посторонний гость. Я возвращался с охоты со связкой перепелов в руке, когда увидел у дома незнакомую машину. Я взглянул на регистрационную карточку на ветровом стекле: Роза Штрассмер, врач. Я вошел в коттедж.
Молодая женщина ждала меня, сидя на диване с сигаретой. У нее были темные волосы, серые глаза и решительный подбородок. Когда она встала, я увидел, что на ней потертые джинсы, которые подчеркивали женственный изгиб худых бедер.
– Мистер Корд? – спросила она с легким акцентом, протягивая мне руку. – Я – Роза Штрассмер, дочь Отто Штрассмера.
Я пожал ей руку. Ее рукопожатие оказалось крепким.
– Откуда вы узнали, где меня искать? – спросил я, стараясь не выдать своего недовольства. Она достала конверт и протянула мне.
– Когда мистер Макалистер узнал, что я буду ехать в отпуск мимо этих мест, он попросил передать это вам.
Я вскрыл конверт и пробежал глазами письмо. В нем не было ничего, что не могло бы подождать до очередного визита Мака. Я бросил листок на столик. Вошедший Робер странно взглянул на меня, забрал перепелов, ружье и удалился на кухню.
– Надеюсь, я не помешала вам, мистер Корд? – спросила Роза.
Я взглянул на нее. Что бы я ни думал, она не виновата. Виноват был Мак, который не очень деликатно напоминал о том, что я не могу оставаться в горах вечно.
– Нет, – ответил я. – Извините за мое удивление. У нас редко бывают гости.
Неожиданно она улыбнулась – и удивительно похорошела.
– Могу понять, почему вы не приглашаете сюда гостей, мистер Корд. В таком раю от лишних людей было бы тесно.
Я промолчал.
Она поколебалась и направилась к двери.
– Мне пора, – неловко произнесла она. – Очень рада была познакомиться с вами. Мой отец так много рассказывал мне о вас.
– Доктор Штрассмер!
Она удивленно обернулась.
– Да, мистер Корд?
– Я должен снова просить у вас прощения, – быстро сказал я. – Живя здесь, я разучился хорошо вести себя. Как поживает ваш отец?
– Очень хорошо. Он не устает рассказывать мне о том, как вы вынудили Геринга выпустить его из Германии. Он считает вас очень смелым.
Я улыбнулся.
– Ваш отец – вот кто действительно смелый человек, доктор. То, что я сделал для него, – мелочь.
– Но это была не мелочь для меня и для мамы, – сказала она и снова заколебалась. – Но мне и в самом деле пора.
– Останьтесь пообедать. Робер великолепно готовит перепелов с диким рисом. Думаю, вам понравится.
Секунду она пристально смотрела на меня.
– Хорошо. С одним условием: вы будете звать меня Розой, а не доктором.
– Согласен. Садитесь, а я пойду скажу Роберу, чтобы он принес вам что-нибудь выпить.
Но Робер уже появился в дверях с мартини.
Когда мы кончили обедать, было уже поздно ехать, и Робер приготовил ей комнатку наверху. Она ушла к себе, а я немного посидел в гостиной и затем тоже направился спать.
Впервые за все время я не мог заснуть и лежал, глядя на тени, плясавшие на потолке. Услышав скрип двери, я сел в постели.
Секунду она тихо стояла на пороге, а потом вошла. Остановившись у кровати, она прошептала:
– Не пугайтесь, отшельник. Мне не нужно ничего, кроме этой ночи.
– Но, Роза…
Она прижала палец к моим губам и быстро скользнула в постель, такая теплая и женственная, само сочувствие и понимание. Прижав мою голову к груди, она прошептала:
– Теперь я понимаю, почему Макалистер послал меня сюда.
Я обхватил ладонями ее молодые, упругие груди и прошептал:
– Роза, ты прекрасна…
Она тихо рассмеялась.
– Я знаю, что не прекрасна, но мне приятно это слышать.
Она опустила голову на подушку и посмотрела на меня тепло и ласково.
– Иди же ко мне, любимый, – сказала она по-немецки, привлекая меня к себе. – Ты вернул моего отца в его мир, так дай же мне вернуть тебя в твой.
Утром после завтрака, когда она уехала, я в раздумье вошел в гостиную. Убиравший со стола Робер взглянул на меня. Мы оба помолчали. Не нужно было слов. В этот момент мы поняли, что скоро покинем горы.
* * *
Макалистер спал на диване. Я подошел и тронул его за плечо. Он сразу проснулся.
– Привет, Джонас, – сказал он, садясь и протирая глаза.
Вынув сигарету, он закурил. Вскоре взгляд его прояснился, и он заговорил.
– Я ждал тебя, потому что Шеффилд требует провести собрание.
Я плюхнулся в кресло напротив.
– Дэвид собрал акции?
– Да.
– Шеффилд знает?
– Думаю, нет, – ответил он. – Судя по его разговору, он считает себя хозяином положения. Он сказал, что если ты встретишься с ним перед собранием, он будет склонен предложить тебе некоторую компенсацию за твои акции.
– Очень мило с его стороны, правда? – рассмеялся я, разуваясь. – Передай ему, чтоб катился к чертям.
– Подожди, Джонас, – поспешно сказал Мак. – Мне кажется, тебе все же стоит встретиться с ним. Он может доставить нам массу неприятностей. У него ведь останется тридцать процентов.
– Ну и пусть! – огрызнулся я. – Если затеет войну, я ему устрою веселую жизнь.
– Все равно лучше с ним встретиться, – настаивал Мак. – У тебя и так слишком много проблем, чтобы заниматься войной с ним.
Как всегда, он был прав. Я не мог разорваться на шесть частей. Кроме того, раз я решил ставить «Грешницу», мне не нужно, чтобы кто-либо из держателей акций тормозил мне дело.
– Ладно. Позвони ему и пригласи его прийти прямо сейчас.
– Прямо сейчас? – переспросил Мак. – Бог мой! Да ведь сейчас четыре утра!
– Ну и что? Ведь это он настаивает на встрече.
Мак направился к телефону, а я сказал ему вслед:
– А когда поговоришь с ним, позвони Морони и узнай, даст ли мне банк денег для покупки акций Шеффилда, под закладные на кинотеатры.
Зачем без нужды пользоваться собственными деньгами?
3
Я смотрел, как Шеффилд подносит чашку с кофе ко рту. Его волосы чуть поседели и поредели, но очки на длинном и тонком носу поблескивали по-прежнему хищно. Он переживал поражение с большим достоинством.
– В чем моя ошибка, Джонас? – спросил он спокойно, словно я врач, а он – пациент. – Я был готов заплатить достаточно.
– Сама идея хороша. Но вы предлагали не ту валюту.
– Не понимаю.
– Люди кино – совсем другие. Конечно, они тоже любят деньги. Но кое-что им еще важнее.
– Власть?
Я покачал головой.
– Только отчасти. Больше всего на свете они хотят делать картины. Не просто снимать кино, а создавать вещи, которые принесут им признание. Они хотят, чтобы к ним относились как к творцам.
– И они поверили вам, потому что вы делали картины?
– Наверное, да. – Я улыбнулся. – Когда я снимаю фильм, они чувствуют, что я рискую тем же, чем и они. Не деньгами. Ставится на карту все, что у меня есть: моя репутация, мои способности, моя творческие амбиции.
– Творческие амбиции?
– Это выражение я позаимствовал у Дэвида Вулфа. Он применяет его в отношении режиссеров. Те, у кого они есть, делают прекрасные картины. Те, у кого они отсутствуют, выпускают поделки. В общем, они предпочли меня, потому что я готов, чтобы меня судили в их системе ценностей.
– Понимаю, – задумчиво произнес Шеффилд. – В будущем я не повторю этой ошибки.
– Не сомневаюсь, – ответил я.
Вдруг во мне проснулось подозрение. Все идет чересчур легко. Он слишком спокоен. Но он – боец. А бойцы так легко не сдаются.
Кроме того, весь его подход был несовместим с его стилем. Прежде он обращался к бизнесменам относительно финансов, а на этот раз обратился прямо к людям кино.
Ответ возможен только один. Одно прошествие в Англии начинало обретать смысл.
Я вышел тогда из зала вместе с нашим британским представителем. Мы только что посмотрели пробу Дженни Дентон.
Когда мы вошли в его кабинет, зазвонил телефон. Подняв трубку, он коротко переговорил с кем-то, а потом положил ее и взглянул на меня.
– Звонили из кинотеатров Энгеля. Умоляли дать им материал. Они потеряли свою студию во время первого авианалета. В отличие от остальных компаний, они еще никогда не закупали американские фильмы.
– Ну и что они собираются делать? – спросил я, продолжая думать о пробе.
Впервые после смерти Рины я почувствовал тот особый подъем, который дают только съемки. Ответ я слушал рассеянно:
– Не знаю. У них четыреста кинотеатров, и если они не получат ленты в течение полугода, половину из них придется закрыть.
– Очень жаль, – констатировал я.
Меня это не волновало. Энгель, как и Корда, приехал в Англию из Центральной Европы. Но если Корда сделал ставку на производство, то Энгель занялся кинотеатрами. Он занялся съемками только для того, чтобы обеспечить себе поставки фильмов, и у меня не было причин оплакивать его. Я слышал, что его вложения в Штатах превышали двадцать миллионов долларов.
И вспомнил об этом разговоре только сейчас. Все части головоломки сложились. Захват моей компании стал бы для Энгеля идеальным выходом. И это было как раз в духе его убогого менталитета. Я взглянул на Шеффилда и небрежно спросил:
– А что Энгель планирует делать со своими акциями?
– Не знаю. – Тут он уставился на меня. – Ничего удивительного. Теперь я понимаю, почему у нас ничего не получилось. Вы все знали.
Я не ответил. От меня не ускользнуло изумление Мака, но я сделал вид, что ничего не заметил.
– А я уж было поверил в ту басню, которую вы рассказали мне о солидарности людей кино, – сказал Шеффилд.
Я улыбнулся.
– Ну а теперь, когда дело не выгорело, я надеюсь, что Энгелю не останется ничего, кроме как закрыть свои кинотеатры. Ему неоткуда брать фильмы.
Шеффилд молчал, настороженно глядя на меня.
– Ну хорошо, Джонас, – сказал он. – Что у вас на уме?
– Может, мистер Энгель захочет купить наше британское отделение проката? Это обеспечит ему доступ к нашим фильмам, и ему не придется закрывать кинотеатры.
– Сколько это будет стоить? – спросил Шеффилд.
– А сколько у него акций?
– Около шестисот тысяч.
– Вот столько это и будет стоить, – сказал я.
– Но это пять миллионов долларов! Британское отделение приносит только триста тысяч в год. При таких темпах оно окупится только через двадцать лет.
– Это как посмотреть. Закрытие двухсот кинотеатров означает потерю более миллиона фунтов в год.
Мгновение он смотрел на меня, потом встал.
– Могу я позвонить отсюда в Лондон? Возможно, я еще успею застать мистера Энгеля в офисе.
– Пожалуйста, – ответил я. Шеффилд отправился звонить, а я взглянул на часы.
Было девять утра, и я понял, что он – мой. Потому что никто, даже Джордж Энгель, не уходит из офиса в два часа дня. Тем более в старой доброй Англии, где все офисы открыты до шести и клерки сидят за старомодными конторками на высоких табуретах. Скорее всего, Энгель сейчас сидит у телефона и ждет звонка Шеффилда.
К полудню все было улажено. Мистер Энгель со своими поверенными будет в Нью-Йорке на следующей неделе и подпишет соглашение. Одно мне не нравилось: придется задержаться в Нью-Йорке. Я взялся за телефон.
– Кому ты звонишь? – спросил Мак.
– Дэвиду Вулфу. Пусть присутствует при подписании бумаг.
– Оставь телефон в покое. Он в Нью-Йорке. Я привез его с собой.
– Ясно, – сказал я и подошел к окну.
Утро в Нью-Йорке. Поток автомобилей на Парк-авеню. Меня уже тянуло поскорее уехать. Я обернулся к Макалистеру.
– Ну, так вызывай его сюда. Я вот-вот начну большой фильм. И я хочу знать, что уже сделано.
– Дэвид привез Боннера. Он обсудит с тобой вопросы производства.
Я изумился. Они все предусмотрели. Едва успел я сесть в кресло, как раздался звонок в дверь. Вошли Форрестер и Морриси.
– Мне казалось, что утром ты должен был уехать в Калифорнию, Морриси, – холодно сказал я. – Черт возьми, как мы собираемся запустить новую производственную линию?
– Не знаю, запустим ли, – быстро ответил он.
– Что за ерунда! – крикнул я. – Ты же говорил, что мы справимся! Ты был там, когда мы подписывали контракт.
– Успокойся, Джонас, – негромко сказал Форрестер. – У нас проблема.
– Какая?
– Армия США только что заказала пять КА-200. Они хотят получить первые уже в июне. Но мы не можем производить Б-17 на том же конвейере. Ты должен определить приоритеты.
– Решай ты, – сказал я. – Ты – президент компании.
– А ты владелец этой чертовой компании! – крикнул он. – Какой контракт ты обеспечишь?
– Оба.
– Тогда нам срочно нужно ввести в действие канадский завод. Если собирать Б-17 там, то с производством деталей мы справимся.
– Ну, так вводи.
– Ладно. Дай мне в директоры Амоса Уинтропа.
– Я уже сказал: Уинтропа не будет.
– Не будет Уинтропа, значит не будет и канадского завода. Я не собираюсь посылать людей на тот свет в самолетах, собранных профанами, только из-за твоего чертова упрямства.
– Все еще чувствуешь себя героическим пилотом? Какая тебе разница, кто их будет собирать? Не ты ведь будешь на них летать.
Он подошел к моему креслу и остановился, сжав кулаки.
– Пока ты развлекался в Лондоне, трахая всех подряд, я был на летном поле и видел, как те бедняги, которые пытались уберечь наши задницы от немецких бомб, вылезали из самолетов разбитыми и измотанными. Тогда я дал себе слово, что если нам повезет получить этот контракт, я буду лично следить за тем, чтобы каждый самолет был таким, чтобы я сам не побоялся поднять его в воздух.
– Слушайте, слушайте! – насмешливо сказал я.
– С каких это пор ты согласен ставить свое имя на продукции второго сорта? Когда речь зашла о достаточно крупных деньгах?
Он был прав. Однажды отец сказал то же самое, правда, другими словами. Тогда управляющий нашего завода предложил подмешать бракованную взрывчатку к крупному заказу, чтобы компенсировать потери. Отец сказал: «А кто компенсирует потерянную репутацию?»
– Ладно, Роджер. Путь будет Уинтроп.
Он испытующе посмотрел на меня и сказал уже спокойнее:
– Тебе придется найти его. Морриси я отправлю в Канаду запускать производство, а сам еду в Калифорнию.
– А где он?
– Не знаю, – ответил Форрестер. – Недавно был в Нью-Йорке, но сегодня утром выяснилось, что никто не знает, где он. Похоже, куда-то пропал.
4
Я сидел в углу своего лимузина, уже жалея о том, что решил съездить в Куинс. Было здесь что-то, что действовало на меня угнетающе. Пока Робер умело лавировал в потоке транспорта, я смотрел в окно и злился на Монику за то, что она поселилась здесь.
Машина остановилась, и, выглянув в окно, я узнал квартал. Зимой он выглядел еще тоскливее, чем летом, когда его оживляла зелень.
– Подожди здесь, – сказал я Роберу.
Поднявшись по ступенькам, я позвонил. Дул холодный ветер, и я запахнул свое легкое пальто.
Дверь открыла маленькая девочка.
– Джоан? – неуверенно спросил я.
Она молча кивнула.
Гладя на нее, я подумал, что дети всегда напоминают нам о том, как летит время. Когда я видел ее в прошлый раз, она была совсем крошкой.
– Я – Джонас Корд. Твоя мама дома?
– Входите, – сказала она звонким голосом, и я прошел за ней в гостиную. – Посидите. Мама одевается. Она сказала, что скоро выйдет.
Я сел, и Джоан устроилась напротив. Она серьезно смотрела на меня большими глазами и молчала. Я почувствовал себя неловко и закурил. Заметив, что я ищу, куда положить спичку, Джоан указала на столик справа от меня.
– Она вон там.
– Спасибо.
– Не за что, – вежливо ответила она.
Она снова замолчала, продолжая изучать мое лицо. После недолгого молчания я спросил:
– Ты помнишь меня, Джоан?
Она вдруг смутилась, опустила глаза и разгладила платье на коленях типично женским жестом.
– Да.
Я улыбнулся.
– Когда я видел тебя в прошлый раз, ты была вот такой, – я показал рукой на уровне своего колена.
– Знаю, – прошептала она, не глядя на меня. – Вы ждали, когда мы с мамой придем.
– Я принес тебе подарок, – сказал я, протягивая ей пакет. – Куклу.
Она взяла подарок и, усевшись на пол, принялась разворачивать его. Вынув куклу, она посмотрела на меня.
– Она очень красивая.
– Я надеялся, что она тебе понравится.
– Очень! Большое спасибо.
Вошла Моника, и, вскочив, Джоан подбежала к ней.
– Мама! Смотри, что мне подарил мистер Корд!
– Очень мило с твоей стороны, Джонас.
Я поднялся, и мы застыли, глядя друг на друга. Она держалась с почти царственным самообладанием. Темные волосы падали ей на плечи, которые открывал вырез черного платья для коктейля.
В дверь позвонили. Пришла нянька, и Джоан была настолько поглощена демонстрацией своей новой куклы, что даже не попрощалась с нами.
Робер стоял у открытой дверцы машины.
– Робер! – Моника протянула ему руку. – Рада видеть вас снова.
– И я рад вас видеть, мисс Моника, – он склонился к ее руке.
Когда машина повернула в сторону Манхэттена, я оглянулся на жалкий Куинс.
– Почему ты живешь здесь? – спросил я.
Она достала сигарету и подождала, чтобы я поднес к ней огонь.
– В хорошую погоду Джоан может играть на воздухе, и я могу за нее не волноваться. И я могу позволить себе это жилье: жизнь здесь намного дешевле, чем в городе.
– Слышал, что дела у тебя идут неплохо. Если хочешь жить в пригороде, почему бы тебе не перебраться в Вестчестер? Там гораздо лучше.
– Дороговато, – ответила она. – Я пока еще не зарабатываю так много. Я ведь не редактор, а только старший секретарь.
– А выглядишь как редактор.
Она улыбнулась.
– Не знаю, понимать ли это как комплимент. Но в «Стиле» мы стараемся выглядеть так, как ожидают наши читательницы.
Я был слегка удивлен. «Стиль» был одним из самых преуспевающих журналов для молодых замужних женщин.
– Почему ты до сих пор не редактор, Моника?
Она рассмеялась.
– Мне остался один шаг. Мистер Хардин – старомодный бизнесмен. Он считает, что редактор должен какое-то время работать в какой-нибудь технической должности. Он уже намекнул мне, что следующая вакансия редактора – моя.
Я знал Хардина. Он был старомодным издателем и платил не долларами, а обещаниями.
– И давно он тебе это обещает?
– Три года, – ответила она. – Думаю, что скоро это произойдет. Он планирует открыть новый журнал, о кино. Мы бы уже начали выпуск, только финансовые проблемы еще не решены.
– И кем ты будешь?
– Литературным редактором, – сказала она. – Ну, знаешь, буду договариваться насчет статей о кинозвездах и тому подобном.
– И ведь для этого тебе придется находиться в Голливуде?
– Наверное. Но у Хардина пока нет денег, так что думать об этом рано.
* * *
Моника поставила кофейную чашечку и улыбнулась мне.
– Чудесный обед, Джонас, и ты был очарователен. А теперь объясни, почему?
– Обязательно должна быть причина?
– Не обязательно. – Она покачала головой. – Но я знаю тебя. Когда ты очарователен, это значит, что тебе что-то нужно.
Я подождал, пока от нас отойдет официант.
– Я только что вернулся из Англии, – спокойно сказал я. – Там я встретил твою мать.
