Текст книги "Другое Я (ЛП)"

Автор книги: Франк Тилье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

6

Сибилла вставила свой CD в магнитолу и увеличила громкость. – Hotel California. – Она пристально устремила взгляд в зеркало заднего вида. Шатон поднимал свои маленькие ручки, смеялся и с заразительной радостью махал плюшевой игрушкой над головой. Она с нежностью задержала взгляд на этом отражении, которого не существовало, но которое мелодия с лёгкостью возвращала в её сознание. Если и осталось какое-то кристально чистое и искреннее воспоминание, то это то, что её сын обожал эту песню. Каждый раз, когда она оказывалась одна на дороге и слушала её, перед глазами вновь возникал этот образ – самый последний – малыша на заднем сиденье. Снова и снова.

Радость. Печаль. И боль. Цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы вернуть своего ребёнка. Миг раздумий. Такой же мимолётный, как отражение на качелях. Крошечный промежуток времени на шкале бесконечности. Она, та самая, оказавшаяся не в том месте не в то время. Участок асфальта недалеко от Монсо-ле-Мен, в департаменте Сона-и-Луара. Оба они ехали навестить её родителей чуть больше года назад – 3 февраля 2016 года. В том повороте в тот день грузовик, ехавший со слишком большой скоростью, вылетел с дороги, потеряв равновесие из-за перегрузки.

Автомобиль перевернулся. Черная дыра. А потом – голоса, крики. Синий свет мигалки на ее веках, то исчезающий, то возвращающийся, словно танец смерти. Сибилла с трудом открывает глаза. Боль пронзает ее. Она промокла до костей. Ледяная вода, запах ила. Вокруг всё движется, всё мутно. Вспышка. Над головой ветви разрывают небо. Где-то в поле зрения – зеленоватый пруд. Ярко-красная машина, похожая на её собственную, правая часть которой погружена в воду посреди водоёма, вплоть до бокового зеркала. Котик на неправильной стороне. Невидимый под поверхностью.

Сибилла вновь видит всё это. Ей кажется, будто она парит в двух метрах над этой сценой. Ощущение, будто в глубине её мозга запустили череду ужасающих слайдов. Чёрно-красная форма пожарных. Спасатели в водолазных костюмах, исчезающие в солоноватой воде. Машина скорой помощи, вон там, вдоль дороги, с которой скатился автомобиль. Мир разбивается на осколки, фрагменты пейзажа разлетаются вдребезги, когда её взгляд падает на маленькие носилки, накрытые простыней, которые мужчины переносят с берега к машине скорой помощи. Их лица неподвижны. Их лица – это воплощение смерти.

Ей хочется закричать, но из горла вырывается лишь бульканье. Вместо крика лопается большой пузырь крови. Она чувствует что-то похожее на мелкий гравий во рту и на губах. Странное царапанье ощущается, когда она кончиком языка пробегает по коренным зубам. Боже мой, её зубы… Она всё ещё улавливает голоса, движения. Слышит, как открывается боковая дверь. Тесное помещение, забитое аппаратурой и медицинскими препаратами. В отражении очков человека, склонившегося над ней, она разглядывает лишь кашу из крови и раздробленных костей. Последнее, что она замечает, – это отсутствие собственного лица.

Внезапно женщина из навигатора прогнала эти ужасные воспоминания. Сибилла резким движением выбросила диск, и тот полетел на пассажирское сиденье. Она включила поворотник и свернула на съезд в направлении Булонь-сюр-Мер. Её память, конечно, была в клочьях, но эти образы – тот момент, когда её увозили в скорой помощи, и мёртвое тело её сына, которое грузили в другую машину, оставались нетронутыми. Если её проклятый, сбившийся с рельсов разум пытался защитить её, то почему же он позволял ей получить доступ к этим ужасам, к этим гнусным подробностям аварии, произошедшей год назад? И почему она сама навязывала себе всё это, слушая эту проклятую песню?

Пока она размышляла, по радио прозвучала ужасная новость: крушение пассажирского самолёта в Пиренеях. Кровавая драма посреди ночи. Сто пятьдесят пассажиров – матери, отцы, дети – лишились жизни. Вот почему Сибилла отказывалась верить в Бога. Как можно позволять смерти и болезни уничтожать невинных? Позволять им косвенно разрушать жизнь выживших? Для неё выжить, когда её ребёнок исчез, действительно стало самым страшным наказанием.

Северный город вырисовывался перед ней под однообразно серым, почти чёрным небом. Набор старых камней, раскинувшийся по склону, вдали уходил в холодные воды утомлённого синего цвета. Сибилла узнала крепостные стены, базилику. Забытые ощущения поднимались к ней из глубины души: пляж, запахи рыбы на припортовом рынке. Когда это было? Была ли она в Булонье с детства? Она не знала. Амнезия искажала время, растворяла месяцы, поглощала годы.

Через десять минут она припарковалась рядом с колонной Великой армии. Статуя Наполеона охраняла мемориальный комплекс, повернувшись спиной к Англии. Место памяти, которое, без сомнения, её учительница второго класса считала неизменным. Она оказалась права: за тридцать лет здесь ничего не изменилось.

По инстинкту Сибилла направилась к старому дубу. Именно потому, что дерево стояло в одиночестве и было легко узнаваемо, их учительница и выбрала его. С нежностью и волнением она провела пальцами по шраму от глубокого креста, который они высекли на стволе с помощью долота и молотка. Он все еще был там, свидетельствуя об их всех и указывая, где нужно копать. Такое четкое воспоминание на кладбище её памяти…

Кроме нескольких туристов, никого не было. Может, ещё слишком рано? Чтобы скоротать время, она пошла купить сэндвич, а потом вернулась на место встречи, где замерзла до костей. Ветер, дувший с моря, резал кожу, а облака чернели на горизонте. Когда часы приблизились к 15:00, она осознала, что Эрван был прав – никто не появится. На самом деле, хотя она и не хотела быть такой же покорной, как он, она все же предусматривала такую возможность и, на всякий случай, сунула лопатку в багажник.

В конце концов, её бывшие товарищи, возможно, жили далеко отсюда. Наверняка у них было что-то другое, чем выполнять детское обещание в воскресенье. Или они просто забыли, в то время как она, эта разбитая на кусочки, точно помнила это событие.

– Ну что ж, я сама откопаю эту коробку.

Достав лопату, она начала копать прямо над шрамом. Ей стало стыдно за свою глупость. Она могла бы остаться с Эрваном, чтобы доупаковать последние коробки. Возможно бы, в глубине души, она просто воспользовалась этим предлогом, чтобы сбежать. Возможно, она больше не хотела ехать в Лонжепин. Возможно, она боялась того, что там ей скажут специалисты по мозгу. Опухоль, ранний Альцгеймер, что-то, что разбило ей череп во время аварии.

Её сердце сжалось, когда, наконец, её инструмент уперся в твёрдую поверхность. Коробка размером примерно тридцать сантиметров в стороне лежала там, обернутая в несколько слоёв полиэтилена. Сибилла вытащила её из углубления, а затем вырвала из обёртки. Дерево опалубки сгнило, металл заржавел, но в целом конструкция выдержала удар. Она села у подножия дуба и, проявляя максимальную осторожность, приподняла защелку, удерживающую крышку. Внутри скопились маленькие, аккуратно свернутые в рулоны пачки. Время ушло, всё изменилось, износилось, но эти пачки остались застывшими в 1980-х годах. Странное ощущение.

Упаковки были разных цветов. Но не было никакой возможности понять, какой из них был её. Поэтому она решила открыть их все, надеясь, что узнает свою вещь. Поборов клейкую ленту и слои защитной пузырчатой бумаги, она обнаружила компас, фарфоровую фасоль из «королевского пирога, – браслет из скубиду… Всё это ей абсолютно ничего не говорило.

Когда она раскрыла содержимое следующей подарочной коробки, у неё возникло ощущение, будто её живот разрывается пополам. Там лежала флешка, но, главное, маленькая коричневая лисичка с отрезанным правым ухом.

Плюшевая игрушка её сына.

7

Лейтенанты полиции Вик Альтран и Вадим Морель выехали в путь едва ли через час после звонка. Их группа дежурила в этот уик-энд, так что их и отправили на работу. Пятьдесят километров в глубину Альп. Помятая машина Вадима проносилась по поворотам, преодолевала подъёмы в мертвой тишине. В это утро ни один из двух полицейских из криминального отдела Гренобля не был настроен на разговоры. С одной стороны, была эта жуткая находка, не сулившая ничего хорошего. С другой стороны, они не были из тех, кто болтает о пустяках.

На самом деле Вик был погружён в свои мысли. Десять дней назад его жена сообщила ему о своём намерении подать на развод. Он уже несколько месяцев знал, что их расставание неизбежно, но услышать это слово, – развод, – столь вульгарно выплеснутое из уст той, с кем он делил жизнь четырнадцать лет, стало для него настоящим ударом ножом в спину.

Сорокалетний мужчина бросил взгляд на Вадима. Хотя это и терзало его изнутри, он ещё ничего не сказал своему коллеге на эту тему. Возможно, потому что Вадим сам ещё не оправился от трагедии, которая недавно обрушилась на него. А может, потому что, в глубине души, Вик так и не смирился с реальностью разлуки со всем, что она с собой несла. Их дом, их дочь Корали, их собака… И в придачу – чертова ужасная одиночество.

Он отогнал эти мысли, снова устремив взгляд на асфальт. В конце концов, гнусное кровавое преступление в воскресенье , это должно было занять его. Теперь вокруг возвышались крутые вершины. Подальше глубокие ущелья с известняковыми стенами врезались в рельеф, орошаемые водой высокогорных источников. Из-за облаков скальные стены казались чёрными и окутывали долину мраком.

Вик и Вадим прибыли к месту назначения через час пятнадцать минут езды. Полицейская машина и автомобиль газеты Dauphiné Libéré стояли на подобии разворотной площадки у края узкой дороги, которая через десять километров уходила вдоль озера Шамбон. Журналист развалился в своей машине и разговаривал по телефону. Он помахал им рукой, но полицейские не ответили. Их контактное лицо, некий Арно Лаплас, ждал их там, посреди нигде, с усами в стиле Фредди Меркьюри, резко выделявшимися на лице, изрезанном двадцатилетней службой в полиции. Лейтенанты пожали ему руку, а затем Вадим указал большим пальцем назад.

– А что он там вообще делает?

Лаплас на долю секунды задержал взгляд на чертах лица Вадима. Его глаза, похожие на монетки, и отстоящие уши придавали ему сходство с «Мистером Картошкой, – что часто вызывало любопытство.

– Это из-за каякера, который сделал находку, – Алексис Моннье, – наконец объяснил он. Еще до того, как мы высадились, он позвонил жене, чтобы предупредить её. Она сразу же сообщила своему шурину, который является корреспондентом газеты…

– А где этот Моннье?

– Внизу, на берегу, с моим коллегой. Мне ещё раз изложить ситуацию?

Вик кивнул.

– Алексис Моннье, сорок один год, проживает в Мизоэне, в нескольких километрах отсюда. Рано утром он выходит на каяке с озера Шамбон и начинает спуск по Романше. Он – фотограф-любитель, специализирующийся на дикой природе. По пути он регулярно останавливается, в частности, чтобы выследить хищных птиц. Когда он прибыл в эти окрестности, около 8:30, он увидел, как взлетел один из бородатых грифов, гнездящихся на скалах со стороны озера. Гриф поднялся высоко и начал кружить…

Пока полицейский рассказывал, Вик подошёл к парапету. Примерно в десяти метрах ниже, сквозь сосны, он разглядел бурлящие воды Романши.

– Каякер остановился, он присмотрелся, чтобы установить штатив в лучшем месте, и именно тогда он заметил на склоне, заслоненную стволами деревьев, причину появления стервятника. Парень тут же связался с нами. Он сильно потрясён. Честно говоря, я его понимаю, это не из приятных зрелищ. В этих краях есть сумасброды, но до такой степени…

Арно Лаплас глубоко вдохнул, словно пытаясь очистить легкие. Затем он опустил голову к их ботинкам и знаком пригласил их следовать за ним.

– Всё в порядке, у вас подходящая обувь для спуска. Здесь слишком скользко, зато вон там есть проход, чуть менее опасный. Кстати, когда приедут ваши коллеги? Криминалисты и всё такое?

– Они скоро будут. Сегодня воскресенье, пока все соберутся…

Перешагнув через парапет, они пробрались по смеси камней, земли и сучковатых корней, цепляясь за ветки, как могли. Вик уже представлял себе, как будет мучиться команда техников и сотрудников похоронного бюро со своими носилками. У реки каякер и полицейский сидели оба на одном конце лодки. Внезапно Арно Лаплас прислонился к стволу и указал на едва заметную белесую массу слева от них.

– Наверное, мы бы не нашли этот труп ещё целую вечность, если бы наш свидетель не остановился неподалеку. Берега здесь практически нет. Нам просто повезло, если можно так сказать. Мы не подходили ближе, ничего не трогали.

– На первый взгляд, тело бросили или оставили здесь?

– Бросили с того холма, в этом нет никаких сомнений. Оно все в грязи, выглядит так, будто его избили со всех сторон. Да и доступ, как видите, затруднён. Бедная женщина. Я даже представить не могу, что ей пришлось пережить.

– Мы пойдём посмотрим. Потом присоединимся к вам внизу.

Вик кивнул подбородком, приглашая Вадима следовать за ним.

– Мне предстоит выбрать ей имя.

Это была привычка обоих полицейских: пока жертва не была опознана, они давали ей имя звезды или галактики. Уже были Кассиопея, Пандора, Альгорес… Это был один из способов придать им человеческий облик. Ничтожное отвлечение внимания на фоне ужасающей картины, которая навсегда запечатлеется в их памяти.

В трёх метрах лежало тело обнажённой, размозженной, изувеченной женщины. Она лежала по направлению склона, головой вниз, и закончила своё падение на боку – в сознании Вика всплыло выражение «положение на боку» – так что офицеры видели только затылок. Её длинные светлые волосы, похожие на льняную прядь, были спутанными и склеенными чёрноватыми сгустками засохшей крови – следами сильных ударов по черепной коробке. Запах гниения пропитал землю и кору окружающих деревьев. Рои мух и другие «отряды смерти» уже начали сменяться друг за другом вокруг тела.

– Выброшена, как мусор, – бросил Вик сдавшимся голосом. Чёрт.

Вадим на мгновение замер, не отрывая взгляда от тела, а затем снова сосредоточился на коллеге, который продолжал говорить.

– Он не хотел, чтобы её нашли так быстро, а то и вовсе не нашли. На глаз можно сказать, что смерть наступила два или три дня назад. Здесь не самое сухое место; иначе, думаю, тело было бы гораздо больше разложено.

Вик заметил, что его напарник не в себе. Конечно, это падение, должно быть, напомнило ему о том, что стоило жизни его жене. Он поднял лицо к парапету, расположенному на высоте десяти метров. Учитывая густоту стволов, преступник знал, что тело, несмотря на склон, в конце концов остановится перед берегом. Он представил себе эту сцену: ночью мужчина остановился на обочине, а тело скатилось в пустоту. Ни в коем случае автор этого преступления не стремился выставить свою жертву напоказ. Он просто избавился от неё. В это время года не было никакого риска быть застигнутым врасплох. К тому же этот участок дороги был прямым: машины, приближающиеся в обоих направлениях, были видны задолго до того, как они появлялись на горизонте.

Дело обещало быть не из простых. Вик повернулся к Вадиму, который достал диктофон и начал механически описывать обстоятельства обнаружения.

– … ниже по склону от проселочной дороги № 1091. На месте проводят первые осмотры лейтенанты Вик Альтран и Вадим Морель. Небо ясное, но воздух влажный, температура около двенадцати градусов. Тело женщины европеоидной расы, полностью обнажённое, в позе…

Вик сполз к скалам у реки. Здесь было прохладнее. Началось таяние льдов, что привело к разливам рек и принесло с собой волну холода. Он поднял воротник куртки и продвинулся на несколько метров, балансируя на краю воды. Его цель: сменить положение, чтобы изменить угол обзора. Затем он снова направился к склону, надеясь разглядеть лицо, но растительность и правая рука трупа закрывали ему обзор.

Полицейский ненавидел этот момент, но ему все же пришлось бы запомнить черты лица жертвы и занести их в свой гигантский внутренний шкаф, в ящик с надписью «Места преступлений. – Именно там этот образ должен был найти своё место, рядом с другими восьмьюдесятью четырьмя, накопленными с начала его карьеры. Восемьдесят четыре трупа, каждое выражение лица и каждую муку которых он до сих пор мог описать, а также точные обстоятельства их обнаружения.

Ну ладно. Открыть, убрать, закрыть. Решительно натянув пару латексных перчаток и шерстяную шапку, он подошел ближе. Вадим прервал запись и стал махать ему рукой.

– Что ты вытворяешь? Отойди!

Несмотря на ругань, Вик подошел еще ближе. Ему нужно было это увидеть. На расстоянии примерно метра от останков, наконец, обзор прояснился. Полицейский замер. То, что он видел перед собой, уже не было лицом – это был кошмар из избитой плоти, каша из костей и крови. Пока Вадим продолжал кричать во всю силу, лейтенант наконец отступил на шаг, потому что у него возникло ужасное ощущение, будто его втягивают две темные бездны, в которые не проникает ни лучика света.

У этой бедной женщины вырвали глаза.

8

– Все-таки безумие, что ты помнишь всю эту историю с капсулой времени, а этого – нет, Сибилла.

У его отца, Жака Ростана, был громкий, властный голос. Вся его карьера в системе народного образования, посвящённая вбиванию теорем в упрямые головы, – это закаляло характер. Сто девяносто сантиметров уверенности, квадратные плечи под серой рубашкой, выглаженной до идеала, серые глаза, не терпевшие никаких возражений. В его массивных руках флешка и плюшевая лисичка казались крошечными.

– Эту игрушку тебе подарили вместе с мамой, когда тебе, наверное, был год. Ты его очень любила. Однажды ты вернулась из школы без него, немного грустная, и объяснила нам, что положила его в коробку. Помнишь, Мари?

Мари Ростан кивнула. Крепкая фигура с розовыми, полными щеками, которые каре-стрижка обрамляла, словно драгоценную картину. С момента их приезда она почти не разговаривала.

– Когда родился Том, я нашла для него точно такую же, – объяснила она. – Это было в магазине старинных игрушек в Булоне… Удивительно, что… ну, что ты вспомнила дату его извлечения, когда всё остальное…

Сибилла действительно ничего не помнила из того, что рассказывали ей родители. Она только что спустилась с верхнего этажа со своим ноутбуком и фотографией, которую вложила между отцовскими ладонями.

– Уверяю вас, это именно та игрушка Тома, – настаивала она. – За тридцать лет, разве вы не думаете, что он был бы больше повреждён, если бы это было не так? И посмотрите на фото: правое ухо оторвано, точно так же, как здесь. Том защемил его в дверце машины. Вы сейчас скажете, что я тоже защемила его в дверце?

– Ну и что, если так? – раздражённо спросил отец. – Какова твоя теория? Мне очень интересно это узнать.

По телевизору показывали кадры авиакатастрофы. Везде лежали обломки металла, сиденья, похожие на обугленные сэндвичи, чемоданы, разорванные о скалы. Тела, должно быть, были разнесены в клочья. Эрван выключил телевизор и подошел к Жаку, чтобы самому взглянуть на снимки и попытаться разрядить обстановку. Он внимательно всмотрелся в фотографию.

– Моя теория заключается в том, что тридцать лет назад флешек еще не существовало. Я потеряла память, но я не дура. Кто-то откопал эту коробку, положил туда флешку и плюшевого Тома, а потом всё вернул на место в надежде, что я приду за ними.

С этими словами Сибилла вырвала оба предмета из рук отца. Она знала это в глубине души. Она чувствовала это так, как только мать может чувствовать такие вещи. Это был любимый плюшевый мишка её сына.

– Мы его так и не нашли…, – пробормотала она.

– Что ты сказала? – переспросил отец.

– После аварии, когда машину вытащили из воды, мы так и не нашли плюшевого Тома.

– И это продолжается… Тебе не кажется, что у пожарных были более срочные дела?

Нахмурившись, Жак Ростан взял бокал с шампанским и уставился на экран компьютера, в который она только что вставила флешку. Все собрались вокруг Сибиллы, чтобы посмотреть, что она собирается показать. На экране появилось сообщение: – Ошибка чтения, диск не распознан . – Ее спутник предложил взглянуть на это, запустил утилиту для устранения неполадок, но без особого успеха. Флешка, должно быть, была повреждена.

– Действительно, этой штуке здесь не место, – признал Эрван. – Знаешь что, я знаю одного компьютерного специалиста в деревне; я занесу ее ему завтра, когда найду минутку между переездом, ладно?

Сибилла кивнула. Жак сел за стол, положив конец разговору. Эрван последовал за ним, выглядя озабоченным. В голове Сибиллы пронеслась череда образов и звуков. Церковные песнопения в костёле. Маленький гроб, который уносили. Кладбище. Как ни старалась она, ей не удавалось вспомнить ни одного образа лица своего сына после его смерти.

– Пойдём к ним, – сказала её мать, вставая из кресла. – Было бы хорошо, если бы этот вечер прошёл гладко.

– Последнее, что я помню о Томе, – это он на заднем сиденье машины со своим плюшевым мишкой, – призналась Сибилла, останавливая мать. – Дальше ничего нет. У меня нет ни одного воспоминания о том, что я видела его после аварии. Я вспоминаю носилки, церковь, гроб, но не его самого.

Мари Ростан сжала губы. Она бросила взгляд на Жака, который раздраженным жестом просил её сесть за стол, затем вернулась к Сибилле и взяла её за руку.

– Именно по этой причине ты потеряла память, доченька. Врач объяснил, что твой мозг защищает тебя от этих мучительных моментов. А мы это видели. Боже мой, Сибилла, это было так тяжело… Для всех нас. Поверь мне, лучше, что у тебя остался только хороший образ о нём…

Эта история серьёзно портила настроение. Сибилле не хотелось быть здесь, праздновать их чёртовый отъезд в Лонжепен. Во время аперитива она выпила один стакан за другим, чувствуя себя отстранённой, посторонней по отношению ко всему, о чём говорили. Её собственные родители стали чужими людьми – лицами, мелькающими в глубине её сознания из разных эпох: на пляже, на террасе кафе, на кухне загородного дома, но не вызывающими у неё ни тепла, ни радости, ни печали. Бумажные персонажи, вот кем они были. Авария лишила её всего.

– Помедленнее пей вино, пожалуйста, – сухо прошептал ей Эрван, когда на стол начали подавать тарелки с колбасными изделиями и сыром. – Ты же знаешь, что это плохо сочетается с… остальным.

Он имел в виду антидепрессанты. Когда они снова сели на свои места, он по-прежнему смотрел на неё с укоризной. Что? Она мешала его маленькой прощальной вечеринке? Это была проблема самого Эрвана. Желание быть идеальным, безупречным в любой момент. Никаких отклонений, ни одного слова громче другого. Жак Ростан засунул свою щедро наполненную сковороду в аппарат для раклетта и бросил взгляд на хозяина.

– Ну, нам не удастся вытянуть из тебя, чем ты будешь заниматься в Лонжепине?

– Это технический вопрос. Даже если бы я мог об этом говорить, вам это не особо помогло бы…

Жак развел руками, ожидая продолжения. Эрван улыбнулся ему.

– Все, что я имею право сказать, – это то, что там мы находимся на передовой исследований мозга. Мы изучаем, как функционируют нейроны и как распространяют информацию. Например, в Лонжепине в сотрудничестве с Министерством обороны разрабатывается целый ряд систем, позволяющих управлять устройствами силой мысли, в частности экзоскелеты, которые дают парализованным солдатам возможность снова ходить или восстановить функции рук, используя исключительно свою мозговую активность. Кстати, эта деревня также служит центром реабилитации для этих солдат. Это уникальное в мире место. Как вы можете себе представить, оно вызывает у многих зависть.

– Блестяще. Действительно блестяще. Но в этом нет ничего сенсационного. Всё это написано в официальном презентационном досье. В общем, я вижу, что ты хорошо выучил свой урок.

Смех. Эрван, великий доктор нейронаук. Эрван, имеющий допуск к секретной информации, который уже успел полакомиться шампанским в залах министерств, отвечающих за национальную безопасность. А она – обуза, паразит, страдающая амнезией. Та, которая проводила ночи в блужданиях, а дни – в рисовании всяких ужасов. Какого черта он с ней делал? Как он мог её терпеть?

– Итак, в течение года вы вообще не сможете покинуть эту деревню? – снова поинтересовался Жак. – Даже чтобы пойти за грибами?

– Большинство военных, проходящих лечение, а также все те, кто не подпадает под режим секретности, могут это делать. Зато для тех, кто, как я, имеет доступ к конфиденциальной информации, это невозможно. И это касается и моей спутницы. Это одно из ограничений, прописано в контракте. Они боятся давления, которому мы можем подвергнуться снаружи, утечки информации, шпионажа – всего того, что достойно фильма о секретных агентах. Армия к таким вещам относится очень серьезно.

Каждый раз, когда Эрван открывал рот, глаза его отчима загорались от восхищения.

– Во всяком случае, могу вас заверить, что о Сибилле позаботятся лучшие специалисты из Лонжепина, – добавил он, не сбиваясь с мысли. Это было одним из условий, на которых я согласился занять эту должность. Сразу же по нашему прибытию о ней позаботятся. Когда мы вернёмся, вы увидите свою дочь такой, какой вы её всегда знали. И это для меня самое главное…

Лонжепин. Это слово болезненно пульсировало в голове Сибиллы. Она представила себя запертой там. Ей уже стало душно. Вдруг лица перед ней начали расплываться, сдуваться, словно мягкие шарики. Рот её матери растянулся, глаза отца сблизились, пока не слились в один огромный глаз. Затем всё сразу померкло. Чистый бред.

Эти три проклятые слога вызывали в ней какую-то реакцию. У неё было ощущение, что какая-то ужасная сила тщетно пытается проявиться, будто какое-то существо притаилось в безднах её памяти… В этот миг голос – голос той женщины, которую она встретила в кошмаре, – зазвучал в её ушах так, словно он был вполне реальным. – Лонжепен – это лабиринт. – Что же пыталось ей сказать её подсознание? Внезапный поток пота покрыл всё её тело. Лабиринт. Ей нужно было что-то проверить.

– Пойду освежусь, сейчас вернусь…

Немедленно она поднялась наверх, вбежала в свою комнату, вытащила тетрадь с записями о снах из ящика комода и перелистнула до последних страниц. Она перечитала содержание первого сна, тот, что в психиатрической больнице. Палата, где её коллега с головой сиу рассказал ей о своём новом случае. Повязка на глазах перед палатой № 27. Её встреча лицом к лицу вслепую. Её указательный палец скользил по строкам и резко остановился на той фразе, которую она искала. Она записала: – Лонжепин – это лабиринт, – перепутав буквы «i» и «y. – И то же самое она сделала со словом «психиатр. – Она перепутывала буквы. Так же, как делала Эдит в её втором кошмаре. Только вот здесь она не была в кошмаре. Следы давней дислексии?

Лабиринт… Ей показалось, что она уже давно заблудилась в нём.