Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)
X
КАК АМИНАТ ИСПРАВИЛА СВОЮ ОШИБКУ
– Вабабай! – воскликнула старая Аминат, выходя на крыльцо и вдыхая горьковато-сладкий запах муга – каши из зерен пшеницы, кукурузы, бобов… Целую ночь он варился во дворе на огне жаровни. – Неужто подгорел? Чтоб лопнули мои глаза, как же я могла так незаметно уснуть! Чуть не проспала зарю. Вай, вай, я же еще и не купалась!
Она потянулась со сна, поежилась от утренней свежести и, сунув босые ноги в галоши, с легкостью молоденькой девушки сбежала с крыльца. Раскаленная еще со вчерашнего дня жаровня, стоявшая в самом дальнем углу двора, исходила таким жаром, что Аминат потопталась на месте, не зная, как к ней и подступиться. Наконец она решилась и, намотав на руки подол своего длинного и широкого платья, потянула котел на себя. Притаившийся под пеплом огонь полыхнул ей в лицо горящими языками пламени. От котла несло паром, сильно пахло вареной кукурузой, фасолью, бобами и чечевицей. И весь этот аромат свежего урожая был настоян на остром запахе сушеного мяса, тмина и мяты, которые Аминат, не жалея, еще с вечера бросила в этот большой медный котел.
«Кажется, не подгорел», – успокаиваясь, отметила Аминат и, сдунув с крышки золу, отчего во все стороны полетели искры, осторожно заглянула внутрь.
Горячий пар сразу же ударил в лицо, на миг затуманил глаза, а когда рассеялся, она увидела набухшие фасолины с лопнувшей фиолетовой кожицей.
Удовлетворенная, Аминат поспешно опустила крышку. Теперь она могла подготовиться к обряду утреннего купания. Для этого она налила в кувшин воду и поставила его на угли жаровни, причем лопатой нагребла углей аж до самых ручек, чтобы скорее нагрелась вода.
Аминат так торопилась, что, взбегая на крыльцо, перепрыгивала через две ступеньки и даже в спешке потеряла галошу. В своей комнате она поставила на пол саргас и, рванув на себя ящик шифоньера, достала оттуда земляничное мыло в пестрой обертке. На белой бумаге, как живые, горели спелые ягоды. «Благодать!» – блаженно вдохнула Аминат этот запах и, развернув обертку, еще раз понюхала розовое мыло. От наслаждения она даже закрыла глаза. Обертку она не выбросила, а, разгладив на колене, сунула обратно в ящик, чтобы белье пропиталось этим запахом.
Надо сказать, что Аминат не была равнодушна к парфюмерным ароматам. Эта слабость обнаружилась в ней, когда Ахмади привел в дом молодую жену Аймисей.
Аймисей, и вовсе забывавшая подушиться, с некоторых пор стала замечать, с какой быстротой пустеют ее флаконы. Аминат не знала, что пользоваться духами надо умеренно, и по простоте сердечной выливала на себя чуть не по целому флакону сразу, чем первое время отпугивала свою корову, которая во время дойки ни за что не подпускала к себе хозяйку, выражая свое недоумение громким мычанием и даже брыканием.
Когда флакон становился пустым, Аминат подходила к невестке и жалобно говорила: «Доченька, кончилась эта пахнущая вода в красной коробке. У тебя нет еще?»
И если Аймисей смеясь давала ей новый флакон, Аминат радовалась как ребенок, получивший желанную игрушку.
«Какая благодать! Пахнет, словно зрелые цветы на полях», – восторгалась она, громко втягивая носом воздух, и выливала на себя полфлакона.
Итак, в это утро Аминат приготавливала все необходимое для купанья. Вот она – одна нога в галоше, другая босая – принесла со двора кувшин с теплой водой. «Дзинь-дзинь-дзинь!» – зазвенели о дно саргаса первые струи. Вот она ступила ногами в этот медный таз и, одной рукой намыливаясь земляничным мылом, а другой поливая себя из кувшина, приговаривала: «Благодать! Ах, благодать!»
Но вот купание окончено. Старуха медленно вынимает ногу из воды и ставит ее на только что сброшенную ситцевую сорочку.
«Пусть аллах пошлет мне еще много дней жизни, чтобы каждый день я могла купаться в теплой воде и одеваться во все чистое», – бормотала она, вытираясь мохнатым полотенцем и натягивая на скользкое тело прилипающую свежую рубашку.
Надев сверху пестрый крепдешиновый халат, сшитый из шести метров материи, и накинув на голову черное гурмендо, с которого она только что сняла магазинную этикетку, Аминат, довольная и сияющая, взяла в руки эмалированную миску, медный дуршлаг и спустилась во двор, где первый луч солнца уже играл на колокольчике крышки, плотно закрывавшей котел.
«Бисмиллахи рахмани рахим», – пробормотала старуха, как заклинание, и, осторожно сняв исходящую паром крышку, окунула в котел дуршлаг и наполнила мугом миску.
Прижав ее к груди, Аминат открыла ворота и сразу же столкнулась с Умужат. В руках у соседки была точно такая же миска, тоже исходящая парами и ароматами.
– Здравствуй! – опередив ее, выкрикнула Аминат.
– Здравствуй, – отвечала и Умужат. – Пусть наступившая осень будет…
Но Аминат не дала ей договорить.
– Земля отблагодарила нас за весенний и летний труд, – перебила она соседку. – Зерно превратилось в колос, цветы на деревьях – в плоды, за овцами бегают ягнята, а за коровами – тонконогие телята. Пусть в каждом доме еды будет вдоволь. Но пусть сытые не становятся ленивыми.
И Аминат, быстрой скороговоркой проговорив все это, направилась в дом Умужат.
По обычаю аула Струна в первый день осени все должны были угощать друг друга свежим мугом.
Из-за этого обряда старуха даже опоздала сегодня к роднику. А поговорить им было о чем. Ведь не далее как завтра они будут провожать в армию своих любимых внуков.
Аминат, впереди себя посылая, словно своего вестника, запах земляничного мыла и «Красной Москвы», пришла к роднику в тот момент, когда Патасултан, наполняя кувшин, сообщала Умужат:
– Завтра провожаем Магомеда – сына усатого Магомеда, и другого Магомеда – сына хромого Магомеда, и Зубаира, и Хадрудина. А Машида, говорят, не берут.
– Вуя! За что же Машида не берут? – воскликнула Умужат. – Неужели у слепого Ахмади сын тоже калека? А ведь на вид такой здоровяк.
– Не знаю, сестра моя, – вздохнула Патасултан. – Вчера вечером в жаровне Ахмедхана мне сказала об этом Зулхижат, двоюродная сестра троюродного племянника моей внучатой племянницы. – Бедная Аминат, видно, и с внуком ей не повезло.
Аминат остолбенела. Задумывая свою хитрую «операцию», она вовсе не предполагала такого исхода. И теперь не знала, как быть.
– Кто сказал, что мой внук калека! – набросилась она на женщин. – Не дай аллах стать жвачкой для длинноязыких! И зарю они очернят, и луну замажут сажей! Мой внук здоров, как трехлетний, еще не заарканенный жеребенок.
– Мы-то что, мы ничего такого не думали, – растерялись женщины. – Но посуди сама, все получили повестки, а он – нет, какие только мысли не придут в голову. Хорошо, что ты пришла, мы уже хотели идти к тебе, разделить твое горе.
– Какое горе?! Нет, я вам говорю, никакого горя! – опять взвилась Аминат, до глубины души оскорбленная тем, что ее внука Машида кто-то посмел назвать калекой.
– Дай бог, чтобы он был здоров! А если кто пожелает Машиду болезни, пусть его внукам никогда не бывать в армии, – сказала Умужат и поставила на землю кувшин, надеясь, что разговор будет долгим и интересным.
– Выходит, чужие люди знают о нас больше, чем мы сами, – снова поджала губы Аминат. – Я первый раз слышу, что Машида не берут в армию. И его мать, клянусь, ничего не знает. Она там готовится к проводам, а здесь люди уже списывают ее сына на тот свет.
Про себя же Аминат подумала: «Зачем я сделала эту глупость? Сама очернила своего внука! Чтоб ноги мои отсохли! Чтоб язык мой одеревенел! Теперь даже не придумаешь, как выкрутиться. Не скажешь же: я сама, старая дура, ходила к военкому просить, чтобы Машида не брали в армию. Позор! Позор всему нашему роду!»
Как сквозь туман видела она знакомые лица, с выражением притворного сочувствия, с огоньками любопытства в глазах.
Как сквозь толщу воды слышала, как ей казалось, неискренние, лживые слова…
– Мы же, Аминат, тебе не чужие. Мы очень переживали за Машида. Кто-то, видно, со зла пустил эту сплетню. А слова – что сухая травинка без корня, ветер так и разносит по свету. Но теперь ты нас успокоила, – говорила Умужат.
– Разве ж мы желаем ему зла? Пусть доживет и до того дня, когда проводит своих внуков в армию, – вторила ей Патасултан. – Эта земля, в которую я уж скоро уйду, знает, что я говорю чистую правду. И там, в жаровне Ахмедхана, я сразу заявила: «Это неправда», Еще моя покойная мать говорила, что мужчины вашего рода славятся своим мужеством, в редких случаях они умирали в постели. Мужчина из вашего рода никогда не доживет до такого позора, чтобы его освободили от службы в армии.
Эти слова огнем прожгли сердце бедной Аминат. Разъяренной тигрицей она бросилась на защиту своего внука:
– Вай! До чего некоторые любят сплетничать! Чем мой внук хуже других? Или он ростом не вышел? Или в плечах худ? Или, может быть, он хромой? Или глухой? Или немой? Или в моем внуке не бьется мужественная кровь его отца и матери? Разве те же люди, из чьих ртов сейчас вылетают эти сплетни, как стая черных воронов, разве они забыли, как я, Аминат, бабушка Машида, проводила в один день на войну орла и четверых орлят? А разве я когда-нибудь жаловалась на судьбу? – И Аминат окинула притихших женщин победоносным взглядом. – Война есть война. Спасибо, хоть Сурхай со своей женой Марией вернулись. Хоть и мало им осталось дышать родным воздухом, а все-таки похоронены они в своей земле. И мне осталось утешение – их сын Шапи… Хоть без света в глазах пришел Ахмади, а все-таки пришел. И мне досталось счастье дожить до его свадьбы. Так неужели вы думаете, сестры мои, что его сын будет уклоняться от защиты родины?
– Вабабай, Аминат! Как ты умеешь говорить – прямо душу выворачивает! – воскликнула Патасултан, как бы намекая, что за красивыми словами прячутся отнюдь не доблестные дела.
– Да эти сплетни и безъязыкого заставят говорить, и безногого танцевать, и безрукого хлопать в ладоши! – живо откликнулась Аминат, в которой еще не остыл боевой полемический жар. – Посмотрела бы я, как бы ты заговорила, если бы на твою чистую душу возложили такую напраслину. В армию не берут?! Надо же придумать! Вы еще увидите, как бабушка Аминат проводит своего внука.
С этими словами Аминат наклонилась над родником и зачерпнула воды.
«Недаром говорят, – рассуждала она про себя, – что, когда человеку суждено совершить глупость, ум его улетает из головы, как птица из гнезда. О чем я, окаянная, думала? А если еще Ахмади об этом услышит? Земля и небо, вы же знаете, не для того я это сделала, чтобы дома его спрятать, от трудностей уберечь, а чтобы в нашем роду был хоть один ученый мужчина. Я тут людей обвиняю. А разве они виноваты? Ведь я сама подсунула им жвачку. Ну что ж, сама ошиблась – сама и исправляй свою ошибку», – сказала она себе.
Аминат не помнила, как набрала воды, как дошла до аула. В лудильню Шапи она ворвалась со стонами:
– Ой, сынок, так у меня разболелся зуб, прямо глаз не могу поднять. Отвези меня скорее в район к зубному врачу.
– Бабушка, – изумился Шапи, – ты меня, конечно, прости, но… но… у тебя же нет зубов.
– Как это нет? – рассердилась Аминат и раздвинула губы, показывая два ряда ровных белоснежных зубов.
– Бабушка, – смущенно возразил Шапи, – но они ведь не могут болеть. Они же вставные.
– Вай, слышите, люди! – закричала Аминат, воздевая руки к закопченному потолку лудильни. – Теперь внуки пошли такие умные, такие грамотные, что лучше нас знают, что у нас может болеть, а что не может. Неужели тебе трудно отвезти свою бабушку в район! Кто ни попросит, всех возишь. А тут у твоей родной бабушки так болит зуб, мочи нет, а ты ей лекцию читаешь, – и Аминат застонала, схватившись за левую щеку.
– Ну хорошо, бабушка! – согласился Шапи. – Я, конечно, отвезу тебя.
Даже не спросив разрешения у врача Узлипат, он вывел со двора больницы «скорую» и, усадив Аминат рядом с собой на переднее сиденье, завел мотор. Но как только машина выехала на улицу, Аминат заволновалась:
– Останови, сынок! Я хочу пересесть туда, назад, где лежат больные. Знаешь, – смущенно призналась она, – не надо, чтобы меня видели в машине. Людям только дай иголку, они сейчас же вденут в нее нитку длиннее всех тропинок земли, притом не белую, а черную. Раньше, когда хуже жили, не были такими завистливыми, – вздохнула Аминат.
– Чему тут завидовать? Твоей зубной боли? – засмеялся Шапи, круто выворачивая руль и выводя машину на дорогу.
– При чем тут зубная боль? – повернулась к нему Аминат и тут же спохватилась: – Ой как болит! Дай бог, чтобы у тебя никогда так не болело сердце, как у меня зуб. Ну останови же свою машину на минутку. Я пересяду назад. А то еще подумают, что я еду в военкомат просить за своего внука Машида, чтобы его не брали в армию.
«Вот оно что! – сообразил Шапи. – Неужели она за этим едет в район?»
Но Аминат тут же рассеяла его сомнения.
– Люди не думают о грехе, говорят что попало! – вздохнула она. – Наперекор злым языкам я хочу проводить его как следует. Может быть, судьба продлит мне дни, и я снова накоплю денег, чтобы, когда я умру, вел могли как следует угостить людей. А пока, – и Аминат достала откуда-то из недр своего широкого халата смятую сберкнижку и раскрыла ее перед Шапи, – а пока я хочу купить на эти деньги все, что надо для проводов Машида. И еще пусть зарежут барана, которого я вырастила. Я хочу устроить вроде свадьбы.
«Вах! – мысленно воскликнул удивленный Шапи. – Оказывается, она едет в район, чтобы снять деньги со сберкнижки и потратить их на проводы. А я-то еще плохо подумал о ней». И Шапи, устыдившись своих недавних мыслей, в сердцах так крутанул руль, что Аминат в испуге схватилась за его колено.
– Вай, осторожнее вези, я боюсь! – И когда Шапи выровнял ход, добавила, вздохнув: – Это же позор для всего рода, чтобы здоровый парень не служил в армии.
Тут она весьма кстати вспомнила случай из жизни аула. Один парень, сын завмага, каким-то путем уклонился от службы в армии. Когда его невеста, учившаяся в Махачкале, приехала на каникулы в аул, девушки стали дразнить ее: «Твой жених, как тесто на дрожжах, поднялся на магазинных харчах… Видно, оттого и не пошел в армию, что боялся там похудеть». И вот мало того, что невеста вернула ему кольцо и платок, все, кого бы он ни сватал, наотрез отказывались от него, говоря: «Мы что, хуже твоей невесты? Почему мы должны идти за тебя, если она тебе отказала?» Так он и не смог выбрать себе подругу. Бедняга, ему даже пришлось уехать из аула.
У Аминат от этого воспоминания дрожь прошла по телу. Она живо представила себе, как идет из одного дома в другой и всюду ее встречают с холодностью зимней пурги.
– Бабушка! – окликнул ее Шапи. – Ты чего это умолкла? Или опять зуб разболелся?
– Сынок, с тех пор как ты меня отвез к доктору, который вырвал все мои зубы и поставил эти, фарфоровые, с тех пор я словно заново родилась. А ведь дня не было, чтобы не мучилась от зубной боли. Теперь же, слава аллаху, ни один не болит.
– Как же не болит, бабушка, когда болит, – напомнил ей Шапи и лукаво покосился на нее.
– Ах ты, разгадал-таки мою хитрость! – весело призналась Аминат и погрозила внуку пальцем. – Ты уж прости меня, старую. Надо было срочно в район. А эта Узлипат вечно поучает: «Это вам не рейсовый автобус, это «скорая помощь». Словно мы сами не знаем.
– Приехали! – сказал Шапи, останавливая машину около сберкассы.
– Спасибо, сынок. Ты меня здесь подожди, я мигом…
Не успел Шапи вылезти из кабины, как его бабушки уже и след простыл.
Аминат летела легче перышка. Лишь возле военкомата она замедлила шаги.
«Только бы никого не встретить», – подумала она, боязливо оглядываясь, и, сжавшись, поскорее нырнула в подъезд.
Военный комиссар района был совсем молодым парнем. Он еще в прошлый раз понравился Аминат. «Такой молодой, а умный! И старших умеет слушать. Пусть таким мужчинам привольно живется на земле. Лишь бы не было войны!»
И в этот раз, увидев ее, он сразу поднялся навстречу. Взял ее руку в свою, крепко пожал, пододвинул ей стул.
– Здравствуй, Аминат! Мы решили уважить твою просьбу, пусть твой внук учится на радость тебе и родителям. Желаю, чтобы из него вышел большой художник. Как знать, может, он еще прославит наш район.
– Сын мой, – проговорила Аминат, собравшись с духом, – да будет воля судьбы, чтобы ты, такой умный, такой уважительный к старшим, такой чуткий, такой понимающий, жил всегда так, как сам захочешь. Прости, что я отнимаю у тебя столько времени, но я пришла сказать, что ты меня в прошлый раз неправильно понял.
– Как? Мы же оставили твоего внука, как ты просила.
– Пусть минует меня тот день, когда я увижу мужчину своего рода дома, а не там, где ему положено быть. Разве тот мужчина, кто не служил в армии! Я тогда, наоборот, пришла сказать тебе «спасибо» за то, что и моего внука не обошли, призвали вовремя, как всех. А сегодня я вдруг узнаю, что всех его ровесников призывают, а его почему-то нет. Почему?
– Да потому, бабушка, – отвечал растерянный военком, – что у тебя три сына погибли на фронте, а четвертый инвалид.
– Инвалид! – рассердилась Аминат. – Что за недостойное слово сорвалось с твоих губ! Это Ахмади инвалид? Да у нас в ауле нет ни одного здания, которое было бы построено не им. Камни, как покорные птицы, сами идут в его руки, в стены слагаются, как песня. Инвалид… Нет, сынок, инвалид – это совсем другое, это когда человек трудиться не хочет, а ждет, чтобы на него работали другие. Это когда он любить не умеет, это когда от службы в армии уклоняется. А мой Ахмади… разве он не пошел на войну по первому зову? Разве не работает сейчас не покладая рук? Разве, наконец, жалуется на свою судьбу? Если он узнает, что из-за него его сына не взяли в армию, он умрет от горя… Очень тебя прошу, сделай так, чтобы Машид уехал вместе со всеми. – И она умоляюще прижала к груди руки.
– Ну хорошо, хорошо! – поспешил согласиться военком, подумав, что от всех лишений у нее, наверное, слегка помутилось в голове.
В это время без стука распахнулась дверь и в кабинет влетел разгоряченный Машид. Увидев бабушку, он сначала остолбенел, а потом бросился к ней, ожесточенно тыча в нее пальцем:
– Товарищ военком! Вот это чьих рук дело! Вот! Это все она, она…
Машид чуть не плакал. Голос его сорвался.
– А вот и мой внук, легок на помине, – не растерялась Аминат. – Посмотрите на него, разве он похож на слабого или больного?
– Товарищ военком, почему меня не берут? – поставил Машид вопрос ребром.
– Я же говорила, что он будет переживать. Разве можно убить такое желание?! – любуясь им, воскликнула Аминат. Высокий, ладный, с густой шапкой волос, с блестящими глазами на яростном, вдохновенном лице, очень уж он был похож сейчас на своего отца Ахмади, каким тот запомнился Аминат, когда уходил на фронт. И она украдкой вытерла кончиком платка свои сухие глаза.
«Ну и дела», – подумал военком, а вслух произнес:
– Ты будешь служить. Родине нужны такие сыновья! – И он торжественно пожал Машиду руку.
– Спасибо тебе, сынок! – поднялась Аминат. – Дай-ка я тебя поцелую. Ведь ты мне все равно что внук. Если бы мой сын Алибулат успел жениться! Знаешь, сынок, дети его бывшей невесты старше тебя.
На этот раз Аминат не вытирала глаз, и они не были сухими. По ее щекам, враз одряхлевшим, катились слезы, но она их не замечала.
И Машид, переглянувшись с военкомом, поспешил увести ее.
В аул они возвращались уже в сумерках, потому что у Аминат оказалось в районе немало дел. Она во что бы то ни стало хотела осуществить свой план: устроить Машиду такие проводы, чтобы о них потом долго говорили в ауле. Поэтому, сняв со сберкнижки кругленькую сумму, она отправилась по магазинам в сопровождении обоих внуков. Аппетиты у нее росли с баснословной скоростью. Если по дороге сюда бабушка замышляла зарезать барана, то теперь она уже метила на бычка.
Дело в том, что она загодя подготовила все к своим похоронам, чтобы, когда пробьет ее последний час, ни сыну, ни невестке не пришлось ни о чем заботиться.
К своим похоронам Аминат готовилась, как иные к свадьбе. Чего только не хранилось в ее сундуке…
Когда Аминат откидывала крышку, ни с чем не сравнимый смешанный запах «Красной Москвы», земляничного мыла, мяты, тмина и фиалки, завернутых в марлю, а также чего-то застоялого и крепкого волнами распространялся по дому. Волны этого запаха не выдерживали тесноты комнат и сквозь окна и щели просачивались на крыльцо, оттуда во двор. И скоро уже, привлеченные этим густым, непередаваемым ароматом, к Аминат спешили соседки поглазеть на всякие диковинки из ее сундука.
Под напряженное сопение женщин, теснившихся вокруг, Аминат вытаскивала пожелтевшую коробочку, покрытую изнутри голубым атласом. Там в атласных вмятинах лежали два флакона, красиво перевязанные у горлышка узкими голубыми ленточками, мыло в нарядной обертке и стеклянная баночка с кремом. Это богатство хранилось здесь уже сорок три года. Драгоценный ларец ей привез из города муж, когда она родила Ахмади. Даже из соседних аулов приходили взглянуть на эту диковинку и, главное, понюхать драгоценные флаконы. Еще бы, в те времена Аминат была единственной обладательницей столь ценных вещей. Аминат и сама шутя говорила мужу: «Ты, наверное, нарочно подарил мне этот баркаман, чтобы я поменьше работала». И правда, Аминат то и дело бегала к сундуку и, вытащив коробочку, с наслаждением нюхала ее. Открыть флаконы, использовать мыло и крем она так и не решилась. Байсунгур смеялся над ней: «Ты у меня, что трава «молния»: достаточно ей увидеть вспышку, как она уже сыта дождем. Не много же тебе надо для счастья».
И правда, Аминат никогда не просила от жизни многого. Лишь бы горел очаг, а вокруг сидели ее близкие, ее самые дорогие люди. Но и в этом отказала ей судьба.
Дав женщинам вдоволь нанюхаться, Аминат приступала к самому главному. Она доставала из фундука большой узел и, повернувшись к двери, окликала невестку. И только когда Аймисей подходила, начинала развязывать узел и одну за другой вынимать оттуда разные вещицы, приговаривая: «Доченька, когда я умру, не разрешай никому плакать по мне и сама не плачь. Зачем людям зря огорчаться? Разве это не счастье – дожить до старости, столько лет видеть над головой небо, а под ногами землю, пить аромат цветов и трав? Не надо плакать обо мне. Я прожила свою жизнь счастливо. И то правда, разве это не счастье – встретить любимого человека? Мы прожили вместе как два крыла одной птицы, как две струны одного пандура. Пусть это было и недолго. Судьба даровала мне счастье четыре раза стать матерью. А ведь могло бы случиться, что я никогда не испытала бы этого блаженства. Спасибо судьбе – четверо моих сыновей выросли крепкими и сильными. Нет на земле большего счастья для матери, чем видеть своих детей здоровыми. И разве это не счастье, если разобраться, что в день, когда нагрянула беда, четверо сыновей, вскормленные моей грудью, и муж, с которым мы жили как два крыла одной птицы, пошли защищать родину от врага. Недаром говорят: лучше быть вдовой героя, чем женой труса. Спасибо судьбе за то, что она послала мне таких сыновей, которые не посрамили меня. Трое из них погибли. И муж, мой Байсунгур, не вернулся с фронта. Но ведь на то и война. Разве это мое личное горе?! Это горе всех жен и матерей. Спасибо судьбе за то, что она дала мне испытать тяжесть общей доли. А ведь могло быть и хуже. Могло бы случиться так, что один из моих сыновей струсил бы на поле боя. Вот это было бы непоправимое горе для всего нашего рода на веки веков. И последнее счастье послала мне судьба – увидеть своих внуков живыми и здоровыми. Так разве я не счастливая женщина? – И Аминат окидывала взглядом притихших соседок. – Аймисей, доченька, – продолжала она, – ты сама наряди меня в последний путь. Вот это зеленый атлас, больше всех цветов в этом мире я любила зеленый цвет. Надень атлас на мое голое тело. Потом надень красный, а сверху белый шелк. На голову – сначала цветастый платок, а поверх него розовый, а на него уже зеленое гурмендо. Ой, чуть не забыла, полей меня водой из семи родников, от которых поднимаются струи любви. А мыло это положи рядом. Ах, как пахнет! – И старуха подносила кусок к носу каждого. – И еще не забудь вылить на меня этот флакон. Благодать! Неужели я умру, не насытившись этими ароматами…»
Маленький Шапи протискивался вперед, и бабушка высыпала ему в ладонь горсть изюма, пропитавшегося запахами сундука.
А еще Аминат раз в три года сама выращивала бычка, чтобы было чем как следует угостить людей на ее похоронах. Когда бычку исполнялось три года, она продавала его и заводила нового.
Это служило поводом для постоянных нападок со стороны Ахмади и невестки, которые считали, что она изнуряет себя бесполезным трудом.
Уход за бычком и вправду давался старухе нелегко. Всякий раз, как бычок отправлялся на рынок, сын и невестка вздыхали с облегчением, надеясь, что на этот раз старуха наконец образумится. Но не тут-то было. Аминат с завидным упорством заводила нового, и все начиналось сначала. Поистине сказка про белого бычка.
И вдруг сейчас Аминат так расщедрилась, что даже решила пожертвовать своим любимым бычком. Шапи и Машид только диву давались.
– Бабушка, что с тобой? Когда я уходил в армию, ты такого шума не поднимала, – разыграл притворную обиду Шапи.
– Э, сынок, то было совсем другое дело, – возразила Аминат, нетерпеливо и возбужденно ерзая на сиденье. – А сейчас я хочу сломать хребет всем злым языкам, распускающим сплетни, будто моего внука Машида не берут в армию.
Когда вечером Аймисей и Ахмади, усталые после рабочего дня, пришли домой, они так и остолбенели на пороге. В доме все было перевернуто вверх дном. Он гудел как улей, вынесенный после зимовки навстречу весне. И во дворе, и на крыльце – всюду хлопотали женщины. Первое, что пришло в голову Аймисей, было: «Видно, Шапи наконец-то привел домой невесту». Но узнав, что к чему, она обеими руками схватилась за голову. Но разве реку, направленную в русло, можно повернуть вспять?
Машина была запущена. Приготовления шли полным ходом. Не успел Шапи вернуться из соседнего аула, куда отвозил врача к больному по срочному вызову, как Аминат тут же послала его в аул Загадка приглашать зурнача Кади. К барабанщику Муртазали она отправилась сама.
