Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

– Для того я и здесь, – раздался первый голос. – Его надо убрать как можно скорее. Иначе он взбаламутит весь аул. Он и так уже сбил отряд из таких же голодранцев, соблазняет их красивыми посулами да еще песенками о воле и счастье. Счастье нищего… хм… они прячутся в Пещере бессмертных. В общем, мне надо надежных людей, человек десять…

Аминат не помнит, как она приготовила ужин, как поставила гостям большое блюдо с хинкалом из теста и мяса, приправленного острым соусом.

Только когда мужчины принялись за еду, она схватила кувшин и выскользнула со двора.

По огромному темному небу, то ныряя в тучи, то снова появляясь, плыла луна. Она струила на горы и ущелья, на пастбища и аулы холодный бледный свет. В этом мертвенном свете все казалось безжизненным и мрачным. И в то же время в воздухе была разлита тревога. Словно эти скалы притаились в ожидании выстрела из-за угла, а узкие извилистые лабиринты дорог прячут опасного всадника. Но Аминат не чувствовала страха, не ощущала осеннего холода. «Только бы успеть», – думала она.

Пещера бессмертных. Аминат никогда не была там, но с детства знала легенду о ней.

Говорили, будто во времена нашествия Надиршаха на Дагестан его люди взяли в плен трех горцев, трех братьев: Гамзата, Гамида и Гамзулата. От них потребовали показать дорогу в неприступные высокогорные аулы. Те согласились и повели отряд за собой. Они выбрали самую крутую и опасную дорогу. Зимой (а дело было как раз в феврале) даже громко сказанное слово могло вызвать снежный обвал. И вот когда они подошли к самому опасному месту, один из братьев выстрелил из пистолета.

Всех погребла снежная лавина.

Несколько месяцев никто не знал о судьбе братьев. В ауле их считали погибшими. Об их подвиге сложили песни. Их мать носила по ним траур, а их жены с гордостью повторяли: «Лучше быть вдовами героев, чем женами трусов».

Но однажды, на границе весны и лета, с гор спустились трое обросших людей. Это и были братья Гамзат, Гамид и Гамзулат. Оказалось, что сами горы пришли на помощь своим героям. Когда снежная лавина обрушилась на отряд Надиршаха, какая-то могучая сила бросила братьев внутрь пещеры. Она была глубокой, со множеством лабиринтов, с несколькими подземными ходами. Исследовав ее, братья нашли здесь запасы дикого меда и даже зерна: видимо, кто-то приносил его сюда для голубей. Толстые своды пещеры спасли их от холода, а мед и зерно – от голодной смерти.

С тех пор эту пещеру и прозвали Пещерой бессмертных.

Когда-то мать показывала Аминат эту вершину, похожую на двугорбую спину верблюда, и говорила, что под ней находится знаменитая пещера, но где вход в нее – Аминат не знала.

Вот и двугорбая вершина. Кажется, она совсем рядом, можно дотянуться рукой. Но странно – чем ближе к ней Аминат, тем дальше отодвигается вершина. Словно она затеяла с девушкой игру и непременно хочет быть победительницей.

Уже давно стаял в небе лунный диск. Приободрились, словно помолодели древние камни. Уже колючий кустарник по кусочку сорвал с ее ног чулки. Уже и голова кружится от крутого подъема… а вершина все еще далеко.

И вдруг Аминат заметила, как в природе все встрепенулось, ожило. «Отчего бы это?» – подумала Аминат, приостановившись. И поняла – это взошло солнце. Оно выплыло из-за той самой вершины, которой она никак не могла достигнуть: на каждую травинку, на каждый листик, в каждый родничок упало что-то теплое и живое. Оно желтым мячиком подкатилось под ноги горного тура, золотой нитью вспыхнуло в каждой шерстинке его шубы, медью – на больших закрученных рогах, и могучее животное, почувствовав горячий и молодой прилив сил, вскинуло рога, взбрыкнуло копытами и легко перелетело с одного утеса на другой, словно бы за спиной у него неожиданно выросли крылья.

Это «что-то» попало и в сердце Аминат. Она уже не ощущала усталости. И сладкая дрожь пробежала по ее толу. Так же, как этот тур, она почувствовала себя крылатой, свободной, молодой. И показалось, с той же легкостью она может перелетать с одной скалы на другую и разом достигнуть двугорбой вершины, под которой прячется Пещера бессмертных.

И тут она услышала выстрел. Вздрогнув, она прижала к груди руки, большие руки крестьянской девушки, потемневшие от травы и глины. Горный тур, склонив почти до земли свою могучую голову, подпрыгнул на месте и исчез, растворился в утренней дымке. «Неужели я опоздала!» – вскрикнула Аминат и что есть силы, плача, обдирая платье об острые выступы камня, побежала по тропинке вверх, туда, где на серебре снега безмятежно играло золото солнечных лучей.

Только к вечеру следующего дня Аминат достигла пещеры и отыскала вход в нее. Но такой чернотой зияло это отверстие и такой могильной сыростью несло изнутри, что она никак не решалась войти. Казалось, ничто живое не могло ни взрасти, ни выжить под этими сводами, где вряд ли когда-нибудь ступала человеческая нога.

Этот холод, словно проникающий в самое сердце, этот неживой мрак… Усталость последних суток, страх за жизнь любимого, обида, что столько мучений пришлось перенести зря, отчаяние, что не сможет его спасти, – все это камнем навалилось на Аминат. Она опустилась на землю у входа, прислонилась к сырой стене и… провалилась куда-то.

Очнувшись, она почувствовала, что ей тепло и уютно, и поняла, что лежит под буркой. Открыла глаза – большие, наступающие друг на друга тени перемещались по стенам и потолку.

Но не успела она сообразить, где она и что с нею, как услышала мужской голос:

– Байсунгур, спой-ка нам что-нибудь.

И сразу все вспомнила. Тот, кого назвали Байсунгуром, взял в руки пандур и ударил по струнам.

Аминат снова слышала его голос – словно серебряные палочки коснулись золотого диска солнца. Снова видела его лицо – оно заострилось, исхудало, но все равно это было то же лицо с бровями, словно клочья бурки, с острым и кривым, как меч, носом и с выражением нежности на загрубевших чертах, – так, невидимое, сквозь плотную пелену туч, все-таки просвечивает солнце.

– Байсунгур! – позвала она.

И сразу смешались, перепутались гигантские тени на стенах и потолке.

– А ты говорил, что не знаешь этой женщины… – сказал кто-то из мужчин.

– И это так же верно, как то, что Байсунгур – сын Магомеда, – ответил Байсунгур.

Аминат обиделась. Неужели для того она претерпела столько мук, с опасностью для жизни добиралась сюда, чтобы теперь этот человек даже не узнавал ее. Но тут же она вспомнила, зачем пришла сюда. И страх за его жизнь поднялся в ней, оттесняя все остальные чувства.

– Тебя хотят убить. Они знают, что ты здесь. Я пришла предупредить тебя, – проговорила она.

Мужчины окружили ее. В неверном отблеске огня в самодельном очаге она видела их суровые, обросшие лица цвета меди. Их сведенные брови. Их настороженные изучающие глаза. И наконец тот, который мог стать ее судьбой, но не стал ею, сказал:

– Я вспомнил тебя. Ты та девушка, которой правилось, как я пою. – И что-то похожее на улыбку промелькнуло на его озабоченном, постаревшем лице.

А командир уже торопил их, потому что дольше оставаться в пещере было опасно. Между тем о возвращении Аминат домой не могло быть и речи.

Так она стала партизанкой. Правда, она не ходила на задания – она готовила, стирала, чинила одежду, – но Аминат делила с отрядом холод и голод, опасности и надежды, оплакивала погибших и радовалась, когда отряд пополнялся новыми людьми. Вместе с отрядом она прошла сотни дорог. Слух ее стал тонким, как у совы, а зрение острым, как у орла. Очень долго между нею и Байсунгуром не было сказано ни одного слова о любви. И лишь однажды, случайно, спустя несколько месяцев, когда она стирала в реке одежду, кто-то незаметно подошел сзади и взял ее за локоть.

– Я искал тебя! – сказал Байсунгур.

– А мне сказали, что ты женился, – и голос ее задрожал.

– А мне сказали, что ты вышла замуж.

– Но я ушла от мужа.

– И я тоже.

С этого дня они стали мужем и женой. Их брачной постелью были камни да охапка веток. Каждый час любого из них подстерегала смерть из-за угла. Но все-таки это был самый счастливый и самый сладкий медовый месяц на свете.

А когда над многострадальными горами в полный рост встала заря, они спустились с гор в аул Струна, и на руках у Аминат был сын, как две капли воды из одного родника похожий на Байсунгура. Мальчика назвали Алибулатом в честь партизана, погибшего в тот день, когда он родился.

Они были молоды, здоровы, счастливы. Они были полны веры в ничем не омраченное будущее и не знали, что пробьет час и Алибулат уйдет защищать родину, как это сделал когда-то его отец. И в одни черный день Аминат узнает, что он погиб как герой, как тот партизан, чье имя она дала сыну.

VI
КАМНИ ГОДЕКАНА

Хотя теперь в ауле Струна есть и клуб, и изба-читальня, где можно посидеть, поделиться новостями, но по-прежнему в почете древние камни годекана. Только возраст тех, кто собирается здесь, помолодел. Ведь многие мужчины аула не дожили до старости: воина тому виной.

А камни, на которых они сидели до того июньского рассвета, теперь занимают их сыновья и даже внуки. В ауле вошел в силу новый обычай – высекать на них имена погибших.

Как десять, сто и, быть может, тысячу лет назад, свежими вечерами сидят здесь мужчины, в любое время года закутавшись в овечьи шубы и не спеша покуривая кальян.

И хотя лудильщик Шапи так молод, что даже не обзавелся еще семьей, он тоже имеет здесь «свой» камень, на котором высечено имя его дяди Алибулата.

Вечером, о котором пойдет речь, Шапи как раз направлялся на годекан. На нем была неизменная тяжелая шуба из овчины, высокая каракулевая папаха и хромовые сапоги, начищенные так, что в них отражались звезды.

Но в то время, когда он проходил мимо крыльца Аминат, бабушка сделала ему рукой знак, чтобы он остановился и подождал ее. Шапи недовольно поморщился. С одной стороны, ему совсем не улыбалось сейчас выслушивать ее жалобы. А с другой – он не мог пройти мимо: это было бы неуважением к ее старости.

И было еще третье, что вызывало особенную досаду: Аминат в это время, воздев руки к небу, произносила свое вечернее заклинание, а значит, ждать ее придется довольно долго.

«Светлая ночь, – шепнула старуха, – пошли всем людям сладкий сон. Пусть малышей убаюкают колыбельные песни матерей, а женщин – ласки их мужей. Пусть ни один путник не заблудится на твоих дорогах, о светлая ночь. Пусть тучи не закроют луны. Пусть земля наша не узнает вражьей ноги. Пусть мужчинам не придется сдергивать с гвоздей оружия, а табунам коней покидать горы. Пусть все проснутся дома на той самой подушке, на которой уснули».

Проговорив все это, Аминат проворно сбежала с крыльца и набросилась на внука:

– Что ты все ходишь как курица, у которой яйцо горит в утробе, а она не находит места, где его снести. То ты в гараже, то ты в своей лудильне. Никак не могу тебя поймать, чтобы серьезно поговорить. Люди судачат: ты затем и пошел шофером в больницу, чтобы быть поближе к этой белолицей… Чем меньше бы ты ее видел, тем лучше…

– Бабушка, я уже слышал, – нетерпеливо перебил Шапи. – Говори, зачем я тебе нужен, а то я опаздываю на годекан.

– Все кончено! – трагично проговорила Аминат. – Не бывать в нашем роду ученому мужчине.

И она сделала такое страдальческое лицо, которое без слов говорило: и рада бы заплакать, да слез нет, все выплакала.

– Что еще случилось? – с трудом сдерживая раздражение, наклонился к ней Шапи.

И тогда Аминат воровски оглянулась кругом, подпрыгнула и шепнула ему в самое ухо:

– Машид получил повестку.

– Я знаю! – спокойно ответил Шапи.

– Вай! Вай! Вай! – И старуха стянула с головы платок, собираясь рвать на себе волосы. – Знаешь и так спокойно идешь на годекан?!

– А что же мне делать? Вот проводим в армию, устроим проводы, все честь по чести…

– «Устроим проводы»! – передразнила его Аминат. – Ты что, не понимаешь, чего я от тебя хочу? – И, понизив голос, она добавила, снова оглядываясь: – Тсс, надо, чтобы ни одна живая душа не узнала. А то потом хабаров не оберешься. Езжай скорее в военкомат и проси, чтобы не забирали мальчика, пока он не окончит учебу. Да не забудь, захвати с собой его рисунки.

– Ты что… – вышел из себя Шапи, – за кого ты меня принимаешь?!.

– Так я и знала, что ты откажешься, – поджала губы Аминат, – никто не хочет позаботиться о бедном ребенке. Неужели ты, пусть двоюродный…

Но Шапи уже не слушал. Пылая гневом, быстрыми шагами он направился к годекану. Вот место, где он всегда находил успокоение. Еще издали он увидел, что все камни заняты. Двое юношей моложе Шапи поднялись при его приближении. Теперь они могли занять свои места только после того, как сядет он.

– Асаламалейкум! – приветствовал всех Шапи.

– Ваалейкум салам! – раздалось в ответ.

Но не успел Шапи, успокаиваясь, опуститься на камень, как чья-то неосторожная фраза снова вывела его из равновесия.

– Я так рад, что мой сын поступил в строительный, – произнес учитель математики Магомед Расул. Надо сказать, что род этого Расула издавна считался в ауле особенно уважаемым. Может быть, поэтому к мужским именам этого рода прибавлялось второе имя – Магомед.

Услышав снова об институте, который у него уже благодаря стараниям Аминат, можно сказать, сидел в печенках, Шапи подскочил как ужаленный. Он в сердцах вытащил из кармана свежую, еще не прочитанную газету, оторвал добрую половину и, насыпав в нее целую горсть табака, нервно закрутил кальян.

– А я считаю, – возразил ему завфермой Абдулхалик, – что лучше всего быть золотых дел мастером. Мой прадед вязал серьги, как женщина – кружево. И, что самое главное, – он выразительно поднял палец, – чем больше проходит времени, тем они ценнее.

Эти слова совсем взбесили Шапи.

– Что слышат мои уши! – закричал он в ярости. – Можно подумать, что без серег твоего деда мир бы перестал существовать. Что такое золото? Это кусок роскоши. Когда человеку некуда девать деньги, он скупает золотые вещи. А если у женщины нет кувшина, в чем она принесет воду для своей семьи?

– Ты прав, Шапи, – примирительно заметил учитель истории Халик, – золото даже собака не понюхает.

– А с чего начинается утро в каждом доме? – все больше распалялся Шапи и сам себе ответил: – С разжигания огня в очаге. А почему очаг разжигают даже летом? Да потому, что огонь нужен не только для тепла, но и для приготовления пищи. А золотую кастрюлю в очаг не поставишь. Ни одной красавице не придет в голову покупать серьги, если у нее нет медной кастрюли, – и лудильщик Шапи победоносно взглянул на правнука золотых дел мастера.

И все на годекане уже согласно кивали головами, как вдруг снова заговорил Магомед Расул, чей сын поступил в строительный.

– Нет, Шапи, – возразил он, – я с тобой не согласен. Прежде чем иметь очаг, надо построить саклю.

– А тому, кто строит саклю, надо подать хинкал с чесночной подливой. Иначе у него не станет сил рубить и укладывать камень, – снова заспорил Шапи. – А хинкал с чесночной подливой надо запить водой, а то каменщик умрет от жажды, прежде чем построит дом…

– Любому человеку и для труда, и для борьбы необходимы пища и вода, – важно подтвердил старец Мухидин.

Неизвестно, закончился бы на этом спор или кто-то еще подбросил бы в огонь охапку хвороста, но тут прибежал Машид и шепотом сказал Шапи одно только слово.

Но слово это подействовало на Шапи так, что он сразу же потерял интерес к спору и, растоптав кальян, бросился по направлению к больнице.

Патасултан, возвращавшаяся из жаровни Гаджи с печеным хлебом, крикнула ему вслед:

– Говорят, у Хамиз так разболелся живот, что она даже не может разогнуться. Узлипат сказала: надо срочно везти в район. Вуя! Еще вчера вечером видела ее в саду. Она поливала из шланга деревья.

Шапи, ничего не ответив, вбежал в гараж и завел машину.

Через две минуты он был уже у дома Хамиз.

Еще издали он увидел толпу у ее ворот и понял: дело плохо. Больную вынесли из дома на носилках. Рядом шла Мугминат и всхлипывала.

Узлипат, строгая и неприступная, в белоснежном халате, с пучком черных волос, гордо возвышавшимся на затылке, молча, одними движениями головы показывала, куда и как осторожно надо положить носилки.

Ее лицо было так спокойно, так невозмутимо, что Шапи невольно подумал: «Неужели она совсем бессердечная, моя любимая?»

Рядом с носилками в «скорой» пристроились муж и дочь Хамиз. А мать больной, прижимая к груди маленького внука, осталась у ворот, причитая:

– Вай, куропаточка моя, кто же это тебя сглазил? Лучше бы увезли меня, старую!

Но Узлипат, не обращая никакого внимания на этот плач, кивнула головой шоферу – «поехали».

«Бессердечная, – снова с болью подумал Шапи. – Разве нельзя было сказать старухе несколько слов в утешение?»

В круглом зеркальце машины он видел бледное растерянное лицо Мугминат, ее острые ключицы, торчащие над вырезом нарядного платья, того самого, в котором еще совсем недавно она приходила к нему в лудильню, ее серые глаза, словно дождем наполненные слезами. И это юное грустное лицо в зеркальце машины заслонилось другим – белым, как снег в горах, отливающим перламутровым блеском, с нежным румянцем, словно этот снег мягко окрасило солнце. Особенно удивительны были глаза, узкие, чуть приподнятые к вискам, глаза узбечки, а не горянки. Даже похожих нет ни у кого в ауле, кроме разве матери Узлипат. Может быть, эти глаза и свели с ума Шапи? Может быть, из-за них он стал шофером на «скорой помощи» и лудильщиком, а не капитаном корабля, как мечтал с детства.

Эта любовь заполняла его, как цветы и травы заполняют летом луга. И хотя его любовь была неразделенной, все равно Шапи благодарил судьбу за то, что она наградила его этим чувством.

Когда же настигла его эта любовь? Когда он впервые заметил, что глаза у нее не такие, как у всех других девчонок аула? А… еще в седьмом классе, в сентябре. Ну да, в сентябре, в первый день после каникул… Все галдели, тормошили друг друга. Конечно, девчонки отдельно, мальчишки отдельно. И конечно, особенно девчоночья группа. Только она стояла в стороне и, сощурившись, смотрела сквозь них…

Шапи так размечтался, что прокатил мимо белого здания больницы.

– Эй, Шапи, куда же ты? Приехали! – снова и снова стучала в окно Мугминат.

Первой из машины вышла Узлипат, поправляя на затылке пучок волос. Она шла так горделиво, словно говорила: «Вот я какая, смотрите на меня, любуйтесь, мне не жалко».

И Шапи, затянувшись кальяном, смотрел и смотрел ей вслед, и ее рука, поднявшаяся, чтобы нажать кнопку звонка, показалась ему вспорхнувшим белым голубем.

VII
ПРАЗДНИК СЕНОКОСА

Ночью старая Аминат никак не могла уснуть. Все ворочалась с боку на бок, как будто лежала на раскаленных углях или ее матрац был набит колючками. Повестка в военкомат, полученная Машидом, не давала ей покоя. Разные мысли и планы, одно дерзновеннее другого, роились в ее голове. «Уговорю Ахмади надеть ордена и пойти к военкому. Пусть тот увидит, что отец мальчика не какой-нибудь трус, отсиживавшийся в тылу, а герой. Нет, лучше сама пойду и скажу: мой сын Ахмади, отец моего внука Машида, потерял на войне зрение. Он совсем слепой, не видит белого света, кто же будет его водить, как не сын. Вай, опять получается нехорошо. Выходит, я как бы стану играть на несчастье сына. Лучше так: дорогой товарищ военком, неужели наша страна станет слабее, если один-единственный человек, мой внук Машид, не пойдет сейчас служить в армию. Я же не говорю, что он вообще отказывается от службы. Он будет служить, обязательно будет, но пусть сначала окончит училище. Ведь петух на его рисунках кукарекает, лиса убегает от охотника, а птица летит как живая. Ведь сейчас, слава аллаху, не война. Если бы война, тогда какой разговор… Сама бы собрала хурджины в дорогу. Ведь каждый знает – в сорок первом году из моей сакли ушли на фронт муж и четверо сыновей. Где могилы двоих, я даже не знаю… Третий вернулся, чтобы умереть на родной земле. А четвертый – он и есть Ахмади – забыл, как выглядит белый свет».

Пока Аминат так размышляла, за окном рассвело. Пора приступать к утренней молитве. Аминат повторила ее слово в слово, как это делала каждый день всю свою жизнь, и только в конце прибавила: «И пусть моего внука Машида освободят от службы в армии, пока он не закончит учебы. Аминь!»

Глядя с крыльца на утренние звезды, постепенно гаснущие в небе, Аминат не без грусти подумала: «Как жаль, что бедным звездам никогда не удастся встретиться с солнцем. Они умирают, прежде чем оно взойдет. Но, может, потому они и горят так ярко, что знают – после них придет солнце. Может, с этой надеждой и умирать не страшно?»

Старуха вздохнула и взяла в руки веник. Но в углу крыльца она наткнулась на гору пшеничных зерен, прикрытую паласом, и вспомнила, что зерно еще не просеяно. «Вах! Видно, никто, кроме меня, не сделает этого! – в сердцах воскликнула она. – У людей хоть одна пчела да носит в дом мед. А у нас обе тащат из дома. Люди уже убрали картошку с поля, а наша так и лежит. Если не уберу, так и останется под снегом. Придется, видно, самой просеять пшеницу».

Говоря так, Аминат взяла сито, бросила в него горсть неочищенных зерен и быстро-быстро завертела сито в руках: мелкое зерно в одну кучку, крупное – в другую. Затем она ссыпала зерно в два мешочка, отнесла их в кладовку и подмела крыльцо.

Покончив с этим делом, старуха взяла кувшин и, как всегда, отправилась к роднику. Но по дороге она что-то вспомнила и, воскликнув: «Вах!» – ударила себя по лбу.

Мысль эта была настолько неприятной, что Аминат даже свернула с дороги и, усевшись в самое укромное местечко, где ее не могли увидеть, стала размышлять: «Как же я пойду сегодня к роднику? Ведь все будут говорить только о своих сыновьях и внуках, которые уходят в армию. Кто что испек… кто что положил в хурджины… Они, конечно, спросят о Машиде. А что я скажу? Что хочу идти к военкому?..»

В это время по другой улице с трубным мычанием прошло стадо коров. Аминат показалось, что в коровьем хоре она различила голос своей Зорьки, и это снова расстроило ее. «Посмотрите на мою невестку, хоть бы раз в жизни проводила корову в стадо. Все надеется на меня или на соседку. А умру я… Разве чужому человеку доверишь хозяйство?.. Нет, все пойдет по ветру. А ведь не скажешь, что ленивая. Фотокарточка ее всегда висит на доске Почета. Но к домашнему хозяйству не лежит у нее душа». Аминат глубоко вздохнула и поняла, что ей ни в коем случае нельзя умирать, – иначе что будет с Зорькой, что станется с Машидом?

Солнечный луч вспыхнул на медном кувшине Аминат, и она залюбовалась его рисунком. На медном боку была изображена корова, точно такая как Зорька: рога лихо закручены, шерсть лоснится, а вымя тугое, полное молока, так и горят руки подоить. Кувшин этот смастерил Шапи, а рисунок сделал Машид, и сердце Аминат переполнилось гордостью за внуков. Впервые за эти дни в ней шевельнулось сомнение: а может, Машиду и необязательно учиться? Вот Шапи… только восемь классов закончил, а какой мастер, второго такого, пожалуй, не сыщешь во всем Дагестане. Так, по крайней мере, хотелось думать Аминат. «Может, и на невестку я нападаю зря? Легко ли ей со слепым? А ведь ни разу Аминат не услышала от нее резкого слова. Всегда ласковая, уважительная… Если бы не она, что стало бы с ее Ахмади!.. Аймисей дала ему все – и тепло семейного очага, и материнскую заботу… Может, потому Аймисей и пошла каменщицей на стройку, чтобы быть с ним рядом, присматривать за ним, помогать ему. А она-то, старая, еще жалуется на невестку, гневит аллаха. А если аллах услышит да в наказание возьмет и отнимет последнего сына?» И Аминат, содрогнувшись от этой мысли, стала горячо молиться.

«Но как же быть с водой? И к роднику идти нельзя… И… не возвращаться же домой с пустым кувшином?» Поразмыслив, Аминат решила пойти к озеру.

Горное озеро! Стиснутое голыми скалами, оно похоже на голубую чашу, позолоченную червонным солнцем. Нельзя представить аул Струна без этого озера. Сюда приходят на водопой стада и табуны. Здесь с визгом купается детвора. В теплые солнечные дни его берег полон саргасами с бельем.

Аминат редко ходила сюда по воду. Но она любила забредать на озеро просто так, особенно летними сумерками. Присев у самой воды, она окунала ноги в прохладную, освежающую синеву и смотрела, как озеро постепенно становится зеркалом звездного неба и… зеркалом ее души, размягченной тишиной и покоем.

И сейчас, когда за поворотом скалы блеснуло живое ярко-синее око озера, Аминат не могла удержаться от восклицания: «Машааллах! Сколько красоты в этом мире! Да из-за одного этого надо всю жизнь благодарить судьбу. Алхамдулиллах, ничего мне не надо больше, только продли мои дни, чтобы я могла как можно дольше любоваться этой красотой».

Аминат сбросила легкие тапочки, надетые на босу ногу, и, закатав выше колен выцветшие сатиновые штаны, вошла в воду. Но тут же, задрожав от ледяного холода, выскочила обратно. «Ай, я, глупая, забыла, что утренняя вода не то что вечерняя».

Однако прозрачная свежесть озера так манила ее, что, погревшись на солнышке, она сделала новую попытку; на этот раз вода показалась менее холодной. Побродив немного вдоль берега, Аминат вышла из воды, села на камень и задумалась.

«Милое озеро, – словно к родному человеку мысленно обратилась она к нему, – ты помнишь меня совсем девчонкой. Ты свидетель всей моей жизни. А помнишь, озеро, как я полюбила в первый и последний раз? Мне тогда еще и шестнадцати не было. Сначала я влюбилась в его голос, а потом уже в него самого. А как он пел! Словно сто серебряных палочек ударяло в медный диск солнца. А помнишь, озеро, какой у меня был дом? Словно ласточкино гнездо, полное птенцов. А помнишь, как я плакала на твоем берегу, когда родители Байсунгура закрыли перед нами ворота и даже не признали своего внука, нашего первенца Алибулата? Они не могли простить сыну, что он женился на женщине, которая пренебрегла законами шариата и ушла от живого мужа к другому. Тогда, взяв на руки сына, Байсунгур постучался в дом своего дяди. Но и тот, не сказав ни слова, захлопнул перед нами дверь. Мы шли по аулу, а вслед нам кричали со всех крыш: «Посмотрите на эту женщину, она ушла от живого мужа к другому!», «Вот идет вероотступница!», «Вот увидите, они накличут беду на наш аул!» Эти слова застревали у меня в сердце как пули. А Байсунгур, словно дразня людей, подбрасывал на руках сына и шептал ему: «В одно ухо впускай, а в другое выпускай. Они сами не знают, что говорят. Их веками запугивали шариатом. Но теперь все будет по-другому. Начинается новая жизнь». Наконец мы пришли в саклю на самом краю аула. О, какой убогой была эта сакля! Даже без ворот. Только калитка, сплетенная из прутьев. Когда мы, согнувшись, вошли внутрь, я даже сначала не поняла, где мы – в кладовке или в хлеву… По-черному топился очаг. На дощатом столе – слабый свет чираха. Но так сладко и знакомо запахло старым залежавшимся салом, растопленным в чирахе, что я заплакала.

«Асаламалейкум, Садрудин! – сказал мой муж. – Мы пришли к тебе, отец не принял нас».

«Ваалейкум салам!» – поднялся нам навстречу Садрудин.

Я хорошо знала его: он был нашим другом еще по партизанскому отряду. Когда его ранили, я выхаживала его.

«Вот наше жилье, – сказал Садрудин. – Оно и ваше. А это моя жена Умужат».

Мои глаза уже начали привыкать к дыму и темноте этой низкой закопченной сакли, и я увидела, что у очага кто-то копошится. Отложив щипцы, которыми она мешала кизяки, к нам шагнула маленькая худенькая женщина. Как сейчас помню, на ней была красная атласная кофта с заплатами. Что-то гордое, несломленное заметила я в ее худом лице, черном от дыма очага. Такой я в первый раз увидела Умужат, подругу всей моей будущей жизни!

Мы стали жить вчетвером в этой комнате, вернее – впятером, потому что Алибулат рос с каждым часом и тоже требовал себе места. Как мы жили? Мужья с утра уходили в район – у них были там какие-то важные дела. Возвращались поздно, иногда за полночь. Они собирали на годекане мужчин и рассказывали им о новой жизни, о новой, Советской власти, которая отнимет у богатеев землю и скот и раздаст все это бедным. Но в те первые дни мало кто в ауле верил Байсунгуру и Садрудину. Богатеи смотрели на них с нескрываемой ненавистью, бедняки – с недоверием. А многие женщины проклинали их, заявляя, что они отреклись от аллаха и продали души темным силам зла.

Нам было очень тяжело. Когда мы с Умужат проходили по аулу, вдогонку нам летели камни и грубые слова, которые ранили больнее камней.

Родители Садрудина, живущие в другой комнате, покинули дом, как только их сын пустил нас к себе.

Однажды я пошла за чем-то в хлев и вдруг услышала такой разговор. Умужат доила корову и, плача, говорила мужу:

«Я так больше не могу. Из-за них все отвернулись от нас. Ведь они живут в свободном браке, не закрепленном шариатом. А это большой грех. У них растет сын от преступной связи. Все в ауле только и говорят об этом, некоторые даже грозятся выселить нас вместе с ними. Родители от нас отвернулись. Сестры и братья перестали приходить к нам в дом. Разве они не видят, как мы мучаемся из-за них?»

Земля качнулась у меня под ногами. Я поняла, что лишилась последней опоры. Если уж моя единственная подруга так говорит, чего ждать от остальных? Все рушилось! Мы, как прокаженные, должны будем уйти в горы. Нам нет места среди людей.

И тут я услышала дрожащий от ярости голос Садрудина: «Жена, чтобы эти слова я слышал от тебя в первый и последний раз. Байсунгур мой друг. У меня нет человека дороже его. Мы вместе мерзли и мокли, делили голод и жажду, тысячу раз рисковали жизнью. А эта женщина… или ты забыла, что она спасла нас всех? Если бы не она, вороны бы давно склевали наши трупы в Пещере бессмертных».

«Да-а, – уже менее уверенно возразила жена. – Но когда же все это кончится? Где та счастливая жизнь, за которую вы боролись? Где то богатство, которое вы всем обещаете? С каждым днем мы все больше голодаем. Мне уже не из чего сделать даже заплатку на кофте».

«А ты думала, посыплется манна с неба? – еще больше рассердился Садрудин. – Новую жизнь надо строить вот этими руками. Даже сакля, как известно, складывается из камня не за один день. А тут новая жизнь для всего аула.

Но я больше не слушала. Из-за нас родители ушли из дома. Из-за нас кунаки обходят их саклю. А что может быть горше этого? Недаром перед молитвой и после нее горцы повторяют: «Избави нас от такого дня, когда гость будет проходить мимо нашего дома». Я схватила Алибулата и бросилась на годекан к мужу. Но когда я, рыдая, рассказала ему обо всем, он ответил: «Аминат, жена моя, я знаю, что тебе тяжело, может быть, намного тяжелее, чем мне, я знаю, что и Умужат нелегко, но если мы сегодня отступим перед врагом хоть на воробьиный шаг, нам станет плохо втройне. Враг воспользуется нашей слабостью, и тогда мы пропали. Ты должна вернуться в дом Садрудина».