Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

АРОМАТ РОДИНЫ

Снова я в родном ауле! Какими бесконечно печальными и долгими кажутся мне полгода разлуки с ним!

На кладбище, куда я иду первым долгом, недавно появились три холмика. Не видать мне больше добрых глаз ласковой Тухбат, не слышать мудрых рассказов дедушки Абакара, а из рук всегда лучившейся радостью Издаг не брать горячих обжигающих лепешек.

Я стою перед свежими, еще не осевшими холмиками. Кажется, что под каждым похоронена и частица моего сердца.

В звенящей тишине, что царит здесь, я всегда думаю о вечном… Даже в самый знойный день тут ласково играет ветер, печально что-то шепчут травы и цветы, опустив головки до самой земли. Мне кажется, что они рассказывают о жизни на земле тем, кто покинул ее.

Многих, покоящихся здесь, я хорошо знала. Я брала из их рук молоко и хлеб. Многие вытирали мне, маленькой сиротке, нос, грели в ладонях мои ручонки…

В ауле не принято приносить цветы на могилы. Они сами растут здесь, вянут, умирают, растут снова. А мне хочется принести сюда свои стихи и мысленно читать для моих близких, покинувших меня. На кладбище всегда охватывает высокая печаль. Она очищает душу от всего суетного, мелкого, возвышает ее. Тянутся к небу вершины и скалы, катятся с них камешки, летит золотая пыль; растревоженная земля греет под солнечными лучами свои семена. Мелкие ручейки высыхают, а река разливается. С деревьев облетают сухие листики, корни еще глубже уходят в землю. Я протягиваю руку к играющему в небе чистому зрелому солнцу.

Дольше всего я задерживаюсь у могилы дедушки Абакара. Сколько неисполненных желаний, сколько несбывшихся надежд он унес в землю! Единственный сын дедушки Абакара, Сайгид, геройски погиб на войне. Сайгид успел жениться, но ему не суждено было увидеть плод своей любви – сына. Жена осталась верна его памяти, она так и не вышла замуж. Ребенка воспитывала вместе с дедушкой Абакаром. Но, как говорится, беда никогда не приходит одна, а вместе с детенышем. Мальчик умер, не дожив и до семи лет. И тогда дедушка Абакар стал отцом и дедом всех детей аула. В каждом доме ему отводили самое почетное место, а на годекане бывалые мужчины снимали папахи перед его решающим словом.

Дедушка Абакар говорил мало, но то, что он когда-либо говорил, запало в мою душу, пустило корни и звенит во мне спелыми колосьями. Я помню каждое его слово…

В прошлый раз, когда я приехала сюда в пору золотой осени, мы с ним гуляли за аулом в местности Галах. Он долго слушал мой рассказ о жизни в городе, о поездке за границу, а потом вздохнул и сказал:

– Не скучно было, доченька? Мне кажется, что я не смог бы прожить без этого и дня! – И он окинул взглядом все, что окружало нас.

Мой родной Гиничутль расположен в горной котловине. Перед аулом возвышается красавица Акоро, с левой ее стороны видна Седло-гора. На ней всегда белеет снег, словно на ее плечи наброшена белая бурка путника. За каждым аулом цепь вершин, разрисованных тропинками, лужайки, поля, на которых тысячи разноликих цветов и трав сливаются в единый цвет и аромат.

Дедушка наклоняется к земле и рвет траву.

– Знаешь, что это?

– Чебрец, дедушка Абакар!

– Чебрец… – Он нюхает траву, растирает между ладонями и высыпает в рот. – Чем он пахнет?

– Ну… – Я задумалась. – Чебрец пахнет…

– Родиной пахнет! А ты не скучаешь по этому аромату?

– Скучаю!

– А я так скажу: без аромата родины нельзя и мгновенья прожить.

«А каков он, этот аромат родины?» – думаю я.

– Он состоит из миллионов частиц, – продолжает дедушка Абакар, угадав мои мысли. Старик останавливается возле скалы, изрытой глубокими ранами и усыпанной острыми темно-серыми колючками. – Например, из запаха этой скалы. – Он гладит ладонью камень.

– Разве скала чем-нибудь пахнет?

– Конечно, она пахнет веками, а века – порохом, трудом, подвигами, мужеством. Века бьются сердцами людей.

«Клюк! Клюк!» – из-под земли заговорил родник, как бы давая о себе знать. Дедушка Абакар набирает полные пригоршни воды.

– Он состоит и из запаха этой воды. – Он выпивает ее до капельки.

– А чем пахнет вода? – удивляюсь я.

– Жизнью и щедростью. Предназначение человека в том, чтобы обрабатывать землю, выращивать хлеб, сажать деревья, продолжать свой род. А без воды он не может делать всего этого. Аромат родины состоит из запахов этого синего неба, – запрокинув голову, он долго смотрит вверх, – маленького облачка, что растворяется и превращается в дождик, пушистых снежинок, ручейков, чьи сердца бьются и под тяжелыми льдами, из запаха первой грозы и смелого нежного подснежника, фиалки, очарованно глядящей в мир; он состоит и из всех наших радостей, улыбок, слез, боли, из приобретений и потерь!

Я смотрю на его слезящиеся маленькие, уже совсем без ресниц глаза с покрасневшими веками. Сколько в них любви и нежности, точно в слове «родина» он растворяет свою душу…

– Этот аромат, доченька, состоит из запаха молока твоей матери, крови твоего отца, которую он проливал за нашу землю. Из запаха кизячного пламени в очаге, дыма над трубой родной сакли. Он состоит из любви, что раскрылась в тебе, как почка на молодой ветке, из первой загадки будущей матери, первой ее тревоги: «Кто под моим сердцем, девочка или мальчик?» Из ее мук, из первого крика новорожденного, из его первой улыбки, из его первого шага…

А над головой застыл, захлебываясь собственной песней, жаворонок. Дедушка Абакар опять посмотрел в небо, и слезы покатились по его впалым увядшим щекам.

– Из восторженной песни этого крохотного комочка…

Тут над нами пролетела ласточка, почти коснувшись меня крылом.

Аромат родины! Мое сердце сильно билось. Я скучала, очень скучала в чужой стране, но я не могла так точно выразить своих чувств. Аромат родины! Как правильно сказал дедушка Абакар! Все то, чем мы живем, и есть аромат родины. Да, да! Он состоит из запаха чебреца и фиалок родного Гиничутля, из свежести подмосковных снегов, из грусти берез, из запаха сосен на сибирской земле. Аромат родины…

И я вспомнила свою маму, вспомнила горячий хлеб, который подали мне на моей свадьбе, первый школьный звонок, первое стихотворение, напечатанное в стенной газете, вспомнила своего первенца, вспомнила боль и невыносимую грусть первой разлуки…

– Все мы, доченька, – продолжал Абакар, – сотканы из разных нитей любви. Как тебе объяснить? Вот, допустим, человек, это – ковер. В нем основа из самых прочных белых нитей, а потом на нее накладываются орнаменты из разноцветных. Без основы – нет ковра, а основа в человеке – любовь к родине. Орнаменты – это любовь к друзьям, любимому, детям, родителям, труду… Прочна основа – прочен ковер, прочна основа – прочен и человек, он велик и достоин уважения. Если, доченька, человека сравнить с деревом, то его корни – это любовь к родине, а ветки, листья, цветы и плоды – это любовь ко всему остальному. Отломим одну веточку из тысячи – незаметно, две-три – и это дереву не в ущерб. Соберем цветы, плоды, листья – дерево останется стоять, как стояло. А без корней?..

Наверное, в каждом бывает предчувствие смерти или последней встречи. Дедушка Абакар долго не отпускал меня в тот день, много говорил о родной земле, о любви, о предназначении людей…

Я много ездила по свету. Не однажды приходилось мне разлучаться с родиной, которая для меня начинается с маленького горного аула Гиничутля и тянется бесконечными просторами великой моей страны. И я всегда несу в своем сердце ее аромат, аромат земли, неба, солнца, чебреца, аромат скал, снега, дождя, облаков, сосен, березы, тропинки, луга, родников, реки, ручьев. Вдали от родины я всегда помню о ковре с цельной прочной основой, о могучем дереве, корни которого глубоко уходят в землю.

А дедушка Абакар спит теперь вечным сном под маленьким холмиком. Аромат родины состоит и из запаха свежей земли на его могиле, где под теплым апрельским солнцем просыпаются ростки цветов…

Перевод М. Магомедова.

БОЖЬЯ КОРОВКА

Я – далеко от дома. Июльский день в пригороде Бостона чист, ясен и свеж, а небо ярко-голубое, больно глазам. Ярка и зеленая трава в саду, где американские врачи принимают делегацию Комитета защиты мира нашей страны. Всех нас – и гостей и хозяев – объединяет общая тревога за судьбу Земли. Наверное, поэтому так легко нам говорить, так хорошо мы понимаем друг друга, ведь всем нам известно, что такое война. Репортеры задают десятки вопросов о Советском Союзе, о моем родном Дагестане. Я готова рассказать все, что знаю, о чем думаю, в чем искренне убеждена.

И вот в разгар беседы на мою руку садится божья коровка, ярко-красные лаковые крылья мгновенно смыкаются над ее спинкой.

Божья коровка… Интересно, за что тебя так прозвали? И кто первый проведал, что ты можешь предсказать, кто появится на свет: мальчик или девочка? Божья коровка, ты принесла мне весточку на своих глянцевых крыльях?..

Небо совсем опустилось на верхушки деревьев, их листья шелестят, растревоженные легким ветерком. В ровно подстриженной густо-зеленой траве нежно заговорил кузнечик. Моя рука застыла, как натянутая струна: я боюсь спугнуть божью коровку, мою нежданную гостью. Вокруг щелкают фотоаппараты, трещат телевизионные камеры, но букашка не обращает на все это внимания. Смотрю на нее, и воспоминания обволакивают меня, точно облако.

Горы. Сенокос. То тут, то там мелькают головы, покрытые лопухами. Я сижу возле Омардады, который точит косы и серпы.

– Омардада, гляди – бабочки, бабочки! – кричу я, вскакивая. Трава вокруг густая, высокая, она доходит мне до плеч.

– Не трогай их, доченька, – говорит Омардада грустно. Сняв с большого красного носа очки, он качает головой и долго трет ладонями маленькие глаза с выпавшими ресницами. – Пусть летают, видишь, какая красота вокруг?

– Не буду, – соглашаюсь я и повторяю: – Пусть летают!

Мне почему-то становится грустно, как Омардаде. Он долго молчит, прекратив работу.

– О чем ты думаешь?

Он смотрит на меня, будто видит впервые, и глубоко вздыхает.

– Не могу объяснить, доченька, ты пока не поймешь. – Омардада снимает большую папаху с облысевшими краями. Он носит ее, сколько его помню, и зимой, и летом. Внутри папахи – карман. Об этом я давно знаю. Как только Омардада снимет папаху, мы, дети, тотчас торопимся залезть внутрь. На дне кармана вышитый маленький бязевый мешочек – кисет, в котором хранятся табак, сухие прозрачные пленки от кукурузных початков – их используют на курево – и кремень.

Омардада достает все это, выворачивает папаху, ударяет по острой верхушке и в углубление складывает свои курительные принадлежности. Он разглаживает бугристыми, позеленевшими от летних работ пальцами сухой листик, достает из мешочка табак, насыпает на этот листик и, скрутив кальян, сует его за ухо. Потом высекает кремнем искру на коричневую пробку и прикуривает.

– Омардада, можно мне? – Я тянусь к кремню.

– Можно, доченька.

Я долго стараюсь добыть огонь.

– Омардада, почему у меня не получается?

– Сразу всему не научишься. – Он долго тянет кальян и выпускает большие клубы дыма. – Тут, доченька, не сила нужна, а уменье.

Он берет у меня кремень и легко высекает искры. И тогда, то ли привлеченная блеском искры или случайно, на мою руку опускается божья коровка – лаковые крылышки в черных пятнышках.

– Омардада! – я протягиваю руку.

– Божья коровка, гляди-ка! – И он по-детски улыбается. Его лицо светлеет. – Она прилетела из зеленого мира, доченька. Может, приняла тебя за цветок, – говорит Омардада и, задумавшись, добавляет: – А может, она хочет нам раскрыть тайну.

– Какую?

– Хочет сказать, сестренка у тебя родится или братик.

– Неужели знает? – спрашиваю я. Бабушка в последнее время часто говорит о малыше, который должен появиться у нас в доме. Мама шьет маленькие, будто кукольные, рубашонки и шапочки. Все хотят мальчика, ведь в нашей семье одни дочери.

– Конечно, знает, – твердо говорит Омардада. – Повторяй за мной:

 
Божья коровка – легкая букашка,
Божья коровка – лаковые крылья,
Божья коровка – крапинки на спинке,
Божья коровка – хранительница тайны,
Скажи, открой секрет,
Кто у меня будет, брат или сестра?
 

Омардада дважды поет эту песенку, и я прилежно подтягиваю.

– Смотри, доченька, внимательно, если она взлетит при слове «брат», то мать принесет братика, а если при слове «сестра» – то сестру.

Я повторяю несколько раз, завороженно глядя на букашку. Омардада, посмеиваясь, тоже следит за ней. И вот божья коровка, долго остававшаяся равнодушной к нашим уговорам, вдруг раскрывает крылья и, сверкнув прозрачной тоненькой рубашечкой, улетает при слове «брат».

– Ура! – кричу я, подпрыгивая.

– Иншааллах! – говорит Омардада и тянет кальян.

– Я побегу скажу маме, что у нас будет брат, сейчас она дома, уже несколько дней не ходит на сенокос.

– Не нужно, вечером скажешь. – Омардада удерживает меня за руку. – Садись, послушай меня… Вот прилетела божья коровка…

– Да!

– …И открыла тебе тайну…

– Да!

– …Раз тебе доверили тайну, то надо ее беречь!

– Я только одной маме скажу, – обещаю я и топчусь на месте, у меня словно горит все внутри, до того не терпится бежать к маме.

– Очень важно уметь хранить тайны, – сдвинув брови, повторяет Омардада.

– Хорошо. – Я сажусь рядом с ним и так же, как он, прислушиваюсь к зеленому миру.

«Чинр! Чинр! Чинр!» – застыл над самой головой жаворонок. «Трель, трель, трель!» – доносится мелодия кузнечика. «Хирт, хирт, хирт!» – приближается звон косы. Я сливаюсь с этими звуками и становлюсь частицей летнего дня. На душе легко и радостно. Я еще не знаю, что в мире есть зло, я еще не знаю, что такое война. Мы ждем братика, и папа наш дома…

– Госпожа! – резкий голос прерывает мои мысли. Мне протягивают микрофон. – Мы бы хотели узнать, может ли в Советском Союзе получить образование и выдвинуться женщина из бедной семьи?

Для меня этот вопрос звучит странно, и я улыбаюсь:

– У нас нет делений на богатых и бедных.

– Хорошо. Прошу вас, расскажите тогда о себе. Из какой вы семьи?

Божья коровка замерла на моей ладони, будто прислушиваясь.

Горный аул невелик – всего несколько десятков домов. Метет метель, все вокруг занесено снегом.

– Не ходи на работу сегодня, – просит бабушка маму.

– Да как же? Идти нужно. – Мама повязывает старый дырявый платок поверх другого.

– Тогда возьми хоть это с собой, – бабушка протягивает ей кусок хлеба с сыром.

– Не надо, там что-нибудь поем, – отказывается мама. – Раздели между детьми. – Она выходит и быстро закрывает дверь снаружи, чтобы в комнату не проник холодный воздух. Ведь здесь, укутанные в одеяла, сидим мы, четверо детей, обездоленных войной.

Мама ходит на работу в крепость, где размещен госпиталь. Она санитарка и вечером стирает окровавленные бинты и простыни.

Бабушка вздыхает, молча делит хлеб на четыре маленькие части. Я все глубже зарываюсь в одеяло, мне холодно. От папы давно нет писем… Закрываю глаза и хочу представить его, сурового, решительного, идущего на врага с винтовкой в руках, но вижу ласковое и веселое лицо. Папа на бегу хватает меня на руки и подбрасывает высоко-высоко…

Я уже понимаю, что на свете есть страшное зло – война.

– И вы, все четверо, получили высшее образование? Дети санитарки, воспитанные без отца? – недоверчиво переспрашивают меня.

– Такова судьба многих женщин моего поколения, – отвечаю я.

Меня благодарят, а я смотрю на божью коровку, которая никак не улетает с моей ладони.

«Почему мне так грустно?» – тихо спрашиваю я у букашки и закрываю глаза. И вот перед моим мысленным взором возникает Подмосковье. Я – студентка Литературного института, готовлюсь к экзаменам. Неуклюжая, в цветастом крепдешиновом платье, расползающемся по швам, я сижу на байковом одеяле, расстеленном в мягкой зеленой траве под молодыми березами. Под сердцем у меня бьется жизнь маленького человека. Кто же он – девочка или мальчик? Неизвестность мучает, и я шепчу:

 
Самый мой близкий,
Под сердцем лежащий,
В сердце мое,
Словно в стену, стучащий,
Всюду со мной ты,
Но как ты далек,
Как на планете другой
Огонек!
 

Книжная премудрость не лезет в голову, земное занимает меня. И вдруг на колено, как бусинка коралла, падает божья коровка. Мое сердце радостно бьется, я подставляю руку, и букашка, сперва лениво, а потом быстрее и быстрее ползет по пальцу.

 
Божья коровка – легкая букашка,
Божья коровка – лаковые крылья,
Божья коровка – крапинки на спинке,
Божья коровка – хранительница тайны,
Скажи, открой секрет,
Кто у меня будет, сын или дочь?
 

Божья коровка долго не улетает. Я упрямо повторяю свое заклинание все громче и громче. Вот она наконец-то размыкает крылышки, на солнце дрожат две кружевные тонкие оболочки. Букашка поднимается и улетает, когда я произношу слово «дочь». Я ей поверила тогда, и какой неописуемой радостью наполнилось мое сердце! Божья коровка не захотела, наверное, портить мне настроение перед трудным экзаменом, ведь я так мечтала о дочери…

Летят годы, точно горная речка, то сверкающая под лучами солнца, то мутнеющая от обильных дождей. О, почти пройден мой путь до конца, но почему несу я по-прежнему в сердце мечту и надежду?..

Я смотрю на божью коровку, голос мой дрожит, к глазам подступают слезы. Сколько грусти принесла ты на маленьких крыльях, как дотащила ее? Ты словно частица зеленых летних лугов моей родины. Поведай мне, прошу тебя.

 
Божья коровка – легкая букашка,
Божья коровка – лаковые крылья,
Божья коровка – крапинки на спинке,
Божья коровка – хранительница тайны,
Скажи, открой секрет,
Кто у меня будет, внук или внучка?
 

Я повторяю эти слова раз, другой, и при слове «внучка» божья коровка поднимается и улетает. «Постой! – мысленно кричу я, и с моей щеки падает слеза. – Может, ты навсегда прощаешься со мной? Где буду я, в земле или на земле, когда моя правнучка появится на свет? Божья коровка, я не расслышала, что ты ответила мне: «до свидания» или «прощай»…»

Перевод М. Магомедова.

БАБУШКИНЫ МОЛИТВЫ

– Ты, наверно, давно надоела аллаху! – однажды утром сказала мама бабушке.

– Почему это надоела? Что я плохого делаю?

– Ты каждый день его о чем-нибудь просишь. Если твои просьбы записать, то целая книга получится. Разве аллах может все запомнить?..

– Вай, ты совсем с ума сошла!.. Аллах, будь милостив, не услышь этого. Прости, считай, что она ничего не говорила. – Бабушка подняла руки к небу. – Ты милосерден, пожалей нас. Ты всемогущ, кто же поможет, кроме тебя! – Немного подумав, бабушка продолжала: – Только поднимется новая заря и омоет глаза голубое небо, я обращаюсь к тебе и молю: прости меня за мои грехи. Я нитки чужой не взяла за свою жизнь, не ранила ничьего сердца, легче старалась ступать, чтобы не тяжело было родной земле носить меня, громко не говорила, боясь спугнуть птиц с деревьев. Радовалась рождению человека на свет, плакала, когда ты кого-нибудь призывал к себе. Но прости мне мои грехи, потому что все мы грешны! Пусть твое благословение будет щедро, как роса, падающая на траву, на цветы, камни, родники. Пусть оно не обойдет ни один дом! Дай каждому то, о чем он мечтает, и пусть исполнится заветное желание каждого!

У Патимат умер муж, – продолжает бабушка, – не мое это дело, на все твоя воля. Значит, больше ты не отпустил ему дней. Но у Патимат осталось трое сирот. Если ты так сделал, о всемогущий, значит, им надо было испытать сиротство. Но она еще молода! Дай ей такого мужа, чтобы заменил детям отца.

Хатимат опять ждет ребенка, – молится бабушка, – ты сам видишь, у них семь девочек. Как они хотят сына! Только ты можешь заменить того, кто у нее под сердцем. Сделай так, чтобы у нее родился сын!

Супайнат долго засиживается в невестах, она же не сделала никому ничего плохого. Хорошая девушка, как все. Встает на заре, ложится поздно, работает не покладая рук. И на пахоте, и на сенокосе, и на жатве справляется. Дорожит каждым зернышком, по хлебу не пройдет! Один раз я видела, как она, возвращаясь с полным кувшином, нагнулась, подняла с земли колосок, поцеловала его и понесла домой. Не знаю, куда смотрят женихи! Чем она хуже Айшат из магазина? Не пойми неправильно мои слова, для Айшат я тоже хочу счастья, Алхамдулиллах, пусть она тонет в нем, как неумеющий плавать в море. Но неужели у тебя не осталось хоть чуть-чуть и для Супайнат…

Аллах, прости меня, свою рабу. Не думай, что я прошу слишком многого. Аминат болеет, облегчи ей страдания, а если ее дни сочтены, то пошли легкую смерть, ведь никто не видел от этой женщины ничего плохого!..

– Вабабай, мать, твой аллах, наверное, думает, что к нему пришла больная нищая, – смеется мама.

Но бабушка не слушает и продолжает молитву:

– Всему живому – от муравья до человека, всему растущему – от травинки до зуба, всему вечному – от камня до скалы – нужна твоя жалость. Береги, молю тебя, семя в земле, росток на ней, зерно в колосе, цветок в цветении. В меру пошли дождя и солнца, ветра и ласки. Помешай граду и молниям сгубить урожай, дай созреть плодам. Молю тебя, защити нас всех от нежданных бед, а путникам пошли ясные лунные ночи, чтобы они не заблудились в дороге.

Береги от разорения птичьи гнезда, не дай испытать горе пернатым и зверям в лесу. Пусть они радуются, видя своих детенышей живыми и здоровыми!

Пусть всех матерей и отцов, когда придет время, похоронят их дети, ибо нет ничего страшнее на земле, чем горе родителей, что приходят на могилы к своим детям. Не гневайся на меня, всемогущий, коснись нас, грешных, своей доброй рукой. Дай каждому счастья, от Машрика до Магриба; дай счастья и мне, старой. Пошли очищение и веру моим детям и внукам. Прости их за безверие.

– Никогда он не простит, и не жди! Никто из твоих внуков ни разу не помолился, – дразнит ее мама.

А бабушка продолжает все громче:

– Аставпируллах! Прости нас за то, что мы делаем плохого, а хорошее умножь стократ! Не дай людям платить злом за добро! Упаси нас от коварства бывших друзей!

Пусть наши ноги обойдут ядовитую траву, пусть наши руки растят плодовые деревья. Дай нам легкость, но дай и упорство; уничтожь самодовольство, надели людей желанием творить добро!

Пусть нашему аулу никогда не будет суждено понести позор от легкомыслия женщин и трусости мужчин.

Голодному пошли хлеб, жаждущему – воду. Береги людей от злого языка и алчного глаза, одень нагих, обуй босых! Пусть с наших губ слетают только те слова, какие приносят радость людям. Не допусти, чтобы злые речи, ранящие сердце, срывались с нашего языка. Не дай нам быть столь горькими, чтобы нас выплюнули, и столь сладкими, чтобы нас проглотили.

Дай нам силы быстрее забывать зло, всегда помнить добро, которое нам сделали люди. Дай нам терпение и силу, чтобы печаль превратилась в радость.

Если я просила о чем-то невозможном, прости; много еще осталось, но ты же угадываешь мысли, значит, знаешь и сам. Спешу, боюсь прозевать зарю, на поле надо идти. Аставпируллах! Аставпируллах! Аставпируллах!

Перевод М. Магомедова.