Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

– И возьму, не все тебе объедаться, – сердито сказала Хатимат и сложила в сумку пакетики. – Спасибо за продукты. Счастливо!

Вздрагивая от каждого стука, Зубаржат целый день ждала своих квартирантов. Они пришли к вечеру.

– Ну, так как мы договорились? – прямо с порога спросил Шарип.

– Я не могу брать много со студентов. Сорок рублей в месяц.

– Ну, это несерьезно. Будем платить пятьдесят.

– Нет…

– Не надо, – вмешалась Саидат, – мой муж человек упрямый, пусть будет, как он сказал.

– Ну что ж, – согласилась Зубаржат, – пусть будет так, как хочет мужчина.

– А когда вы освободите комнаты?

– Зачем же их освобождать, сынок? Вы не дети, ломать не будете. Куда я вещи дену?

– Мебель совсем новая, – заглянула в комнату Саидат.

– Мне ее ставить некуда. Все, что есть, пока ваше.

– Хорошо, что этого не слышит сестра, – улыбнулся Шарип.

– Русло стонет, а речка все равно течет… Ну, дети, прямо сегодня и оставайтесь. Я приготовила творожное курзе, вместе поужинаем. Одной скучно!

Так они и остались. Дом Зубаржат ожил…

Шарип всегда говорил очень громко. Если ему делали замечание, он улыбался и отвечал: «В нашем ауле у всех такие зычные голоса. Говорят, что кандидцу нельзя доверить тайну: вдруг он шепнет ее кому-нибудь на ухо, и тогда ее узнает вся Авария». Вот и в тот день его голос гремел по всей квартире. Зубаржат невольно слышала каждое слово.

– Я сам себе приготовлю завтрак, ты же не выносишь запахов.

«Ах, вот почему она, бедняжка, такая бледная, – подумала Зубаржат. – А я все думаю, что она убежала из кухни, когда я вытащила сушеное мясо?»

Тут на пороге появился Шарип.

– Вот деньги, я получил, – он протянул ей две купюры.

– Это много, мы так не договаривались.

– Нет, тетя Зубаржат, не пойдет, я даю сколько надо, лишнего не предлагаю, – сказал Шарип и тут же вышел.

Зубаржат долго стояла у плиты и смотрела в одну точку. Настроение у нее испортилось. Деньги точно жгли ей руки. Она пришла в себя, услышав, как забулькал вскипевший чайник. Зубаржат спрятала деньги в карман и позвала:

– Шарип, Саидат, идите есть!

– Она не хочет, а я поем с удовольствием. – Шарип достал из шкафчика стакан, блюдце, откинул салфетку, которой были накрыты масло и хлеб.

– Сынок, ты сегодня меня очень обидел. – Глаза Зубаржат наполнились слезами.

– Что ты, тетя Зубаржат? – Шарип в растерянности встал и сел снова. – Я что-нибудь не так сказал?

– Нет-нет, прости меня, – заплакала Зубаржат и пошла в свою комнату.

– Тетя Зубаржат! – Шарип побежал вслед за ней. Зубаржат вытерла слезы.

– Вот эти деньги… – она вытащила из кармана бумажки, – скажи, разве люди только для этого живут на земле?

– Но нам и так неудобно, почти полностью на вашем иждивении. Как же быть? – растерялся Шарип.

– Я хотела, чтобы мы жили как одна семья. Для меня ведь не деньги главное, а это… – она прижала руку к сердцу.

– Тогда, тетя Зубаржат, мы вот как поступим: у нас одна семья, но кто, по горским обычаям, должен быть ее главой? Мужчина, не так ли?

– Да…

– Значит, я – глава семьи и обязан приносить в дом деньги. А поскольку Саидат еще учится и вы в доме – старшая, будьте главной хозяйкой. Согласны?

– Если вы будете послушными детьми, – просияла Зубаржат.

…И с того дня все стало общим.

Саидат чувствовала себя плохо, часто пропускала занятия. Ее мучили головные боли и тошнота. Однажды утром, проснувшись, она увидела на тумбочке два больших граната. Она села на кровати и разломила гранат пополам. Две красные капельки упали на ночную рубашку. «Ой, прямо как маленькая, мама наказала бы за это», – подумала Саидат и вышла в кухню. Зубаржат резала капусту для борща.

– Доброе утро, тетя! Шарип уже ушел?

– Да, сейчас на работе, а оттуда – на занятия. А я готовлю обед.

– Видите, какой он у меня внимательный, – Саидат протянула Зубаржат половинку граната.

– Спасибо, я их не люблю. А вот тебе обязательно нужны витамины. Правильно сделал Шарип! Он – парень умный, внимательный, цены ему нет! – сказала Зубаржат, а сама подумала: «Не забыть бы ему шепнуть, чтобы не проговорился, ведь гранаты положила я. Пусть для нее это будет знаком внимания с его стороны. Шарип, конечно, сделал бы это и сам, но как может один человек все успеть? Работает день и ночь, отлично учится, бегает на базар да еще умудряется на кухне нам помочь…» – Доченька, не волнуйся. Это только первые месяцы женщины себя плохо чувствуют, все пройдет. Хочу вот только дать тебе один совет: будь с мужем поласковее.

– А как же иначе? – покраснела Саидат.

– Знаешь, доченька, что я подумала? Не к чему Шарипу по ночам работать. Вы молодые, друг по другу скучаете…

– Да нет, он нипочем не согласится бросить работу.

– И не надо бросать, просто я буду иногда дежурить вместо него. У директора кабинет хороший, уютный, я видела, даже телевизор есть. Буду там сидеть, читать, возьму из дома постель. Мне-то какая разница, где ночевать?

– Я попробую с ним поговорить, но вряд ли он согласится, – задумалась девушка.

После этого Саидат находила на тумбочке то лимоны, то апельсины, но чаще всего – гранаты. И каждый раз она благодарила мужа.

Однажды после ужина, когда Саидат и Шарип, убрав со стола, собрались в свою комнату, Зубаржат окликнула Шарипа:

– Сынок, поруби мне мясо на завтра!

– Сейчас – Шарип вернулся, засучивая рукава рубашки. Он достал из-под стола деревяшку и топор и открыл холодильник.

– Погоди-ка минутку, – остановила его Зубаржат, – есть разговор.

– Мужской? – улыбнулся Шарип и сел.

– Вот что, – она с опаской посмотрела на дверь, – жена не войдет?

– Я услышу, слух у меня чуткий.

– Знаешь, сынок, девушки сейчас так модно одеваются… Мне нравится пальто с норковым воротником. Твоей жене очень пойдет. Я собрала немного денег, да и ты зарплату принесешь, давай купим, а? Подари ей.

– Тетя Зубаржат, это уж слишком! Она модами не увлекается.

– Сынок, ты не прав. Нет на свете женщины, которая не любила бы красивые вещи. Она просто не хочет просить.

– Ну, не знаю, если нам по карману…

– Но учти, я тут ни при чем. Ты купил, и все!

В комнате супругов заплакал ребенок.

– Проснулся! – все трое кинулись в спальню.

– Вот крикун! Бас какой! – Шарип поднял ребенка на руки.

– Его кормить пора. – Саидат уселась на кровать. – Дай его сюда.

– Пойду поздравлю Елену Петровну и заодно приглашу ее к нам. Пусть приходит вечером, попьем вместе чаю.

Елена Петровна жила одна. В прошлом году они с Зубаржат ездили в Братиславу на могилу Нади.

– И от нас поздравьте ее, – сказал Шарип.

Зубаржат взяла пять красных гвоздик, что стояли в вазе, и вышла, набросив на плечи платок. На улице было празднично: гремела музыка, повсюду пестрели цветы, висели яркие плакаты. Нарядно одетые люди смеялись, на военных сверкали ордена.

Сегодня Зубаржат думала о войне, о своих фронтовых друзьях не с такой болью, как раньше. В этот день ее не охватило привычное горькое чувство одиночества и близости смерти.

«Они даже сына своего назвали Мажид!» – с гордостью подумала она, и ее глаза наполнились слезами.

Зубаржат вспомнила февральский день – день рождения Мажида. Жгучий ветер тяжелым мокрым снегом бил ей в лицо. Но она шла спокойно, не обращая внимания на стужу, не чувствуя ни ветра, ни снега. Ей было грустно.

– Тетя Зубаржат, тетя Зубаржат! – услышала она голос Шарипа. Он вырос перед ней без шапки, в расстегнутом пиджаке.

– Что случилось? Саидат родила?

Шарип тянул ее за руку, и она бежала за ним. Шарип безостановочно тараторил:

– Родила мальчика, вес – три кило четыреста, рост – пятьдесят девять, идем к ним, узнаем, как они себя чувствуют, а потом – домой, надо же им приготовить что-нибудь вкусное. Интересно, на кого он похож…

Зубаржат вторила ему:

– Я же медсестра, меня должны к ним пустить… правда, Ризван, главный врач, такой строгий…

Когда они вернулись домой, увидели у ворот Хатимат.

– Сестра, – крикнула Зубаржат, – ты знаешь, у нас родился сын! Я уже его видела, вылитый Шарип. Такой пузанчик.

– Вуя! Вуя! – удивилась Хатимат. – У кого это – у «нас»? Что-то я не припоминаю, чтобы ты ждала ребенка!

– Ой, ну ладно, не кричи! Видишь, какой ветер, чего доброго ангину схватишь. – И Зубаржат пошла вверх по лестнице.

Хатимат закричала ей вслед:

– Почему мои ноги не окоченели, когда я привела к тебе этих кровососов, почему не предвидела, что они сядут тебе на шею?! А ты хороша! Хоть бы что-нибудь мало-мальски умное сделала в жизни. С войны притащила какого-то инвалида безногого, замуж за него вышла! Любовь называется! Умора да и только! Нянькой была ему, сиделкой, а потом и похоронила. А этих кровопийц взять! Ты хоть раз подумала, кто они тебе? Разбивается тут в лепешку, работать из-за них пошла!.. Может, ты еще и ребенка их нянчить будешь? – Хатимат вбежала в кухню.

– А кто же будет-то? Кроме меня, нянчить некому. Ведь Саидат будет сдавать экзамены. Мы с Шарипом не хотим, чтобы она теряла год.

– Ты что, безродная? Забыла, у тебя ведь и племянники, и племянницы есть!

– Извини, сестра, мне эти ребята ближе, чем родные.

Вечером вернулся Шарип и привел с собой Елену Петровну. Зубаржат накрыла на стол, они выпили по чарочке водки. До поздней ночи в доме было слышно пение. Каких только песен не пели они! И «Землянку», и «Катюшу»…

Перевод М. Магомедова.

ПРИДАНОЕ

Выросла дочь, выходит замуж… Что ни говори – счастливое событие! Вот только нужно собрать хорошее приданое и много хлопот со свадьбой. Но ничего, это приятные хлопоты, без них жизнь пуста.

Гудит аул, точно улей, выпавший из рук пасечника. Это Джалалудин, всем известный в районе завмаг, и его жена Шахрузат, прозванная Бритвой за острый язык, выдают замуж свою дочь Жамилат.

Рано утром, лишь только взошло солнце, Шахрузат, как велит обычай, разложила во дворе приданое дочери. Всполошились женщины в ауле, стали и они доставать из сундуков свои лучшие наряды и украшения. Не приведи аллах ударить сегодня в грязь лицом! Не приведи аллах, если чье-нибудь платье окажется лучше. Помню, в тот день нас разбудил резкий голос нашей соседки Алифат, примчавшейся к нам ни свет ни заря.

– Поднимайтесь скорее! – кричала она во дворе.

Алифат прозвали в ауле «последние известия», потому что любую новость она знала раньше всех. Резво, как сытый ягненок, бегала Алифат по улицам и переносила слухи из одного дома в другой.

Алифат ураганом ворвалась в комнату, и мне показалось, что ее толстый длинный нос появился на какое-то мгновение раньше ее самой. При виде гостьи мама и бабушка поднялись, а я быстро натянула платье.

– Шахрузат уже выставила приданое, – затрещала Алифат, хлопнув себя по коленям, – аставпируллах! Ох, сколько там добра, вы бы видели! Ни в сказке сказать, ни в песне спеть. Одними одеялами весь двор завесила. Мы-то с вами как теперь дочерей выдавать будем?!

– А все притворялась, что ничего нет… – грустно сказала мама.

Бабушка начала переодеваться, но от волнения и спешки все никак не могла попасть в рукава платья. Одновременно она командовала:

– Ты надевай бархатное, а на дочь – атласное!

– Ох, совестно мне наряжаться, – вздохнула мама, – с начала войны только в черном сатине или бязи ходим.

– …Одиннадцать медных тазов, десять эмалированных ведер, шесть паласов для пола, семь для стен, двадцать пиал… – тараторила Алифат.

Мама запустила руку в войлочный самодельный ковер, сложенный вдвое, и достала резной ключ от нашего старинного сундука. Потом она печально посмотрела на меня, покачала головой и трижды повернула ключ в замке. Крышка с тихим звоном поднялась.

А вообще сундук никогда не открывали при посторонних. Бабушка говорила так: «Увидят, что сундук полон, – позавидуют, увидят пустой – посмеются. Не смогли, мол, ничего собрать дочерям. И полетят разговоры, как пылинки по ветру».

Поэтому она спиной загородила от Алифат сундук, а мама сделала вид, что достает платья с самого верху, стараясь не слишком нагибаться. «Пусть лучше завидуют, – наверное, решила она, – чем пойдут слухи, что у моих детей ничего нет». Да, что ни говорите, это не шутка – бедной матери выдавать замуж троих дочерей.

Глаза Алифат бегали, как две черные бобовые горошины на раскаленной сковороде. Она так и норовила заглянуть в сундук. Наконец мама достала алое атласное платье и тут же захлопнула крышку. Потом приложила платье к себе и, поплевав на ладонь, начала разглаживать на нем складки. Платье было мятое, как требуха старой коровы.

– Это то, что ты надевала на свадьбу Рахматуллах перед самой войной? – спросила Алифат, пощупав материю.

– Да, только раз и пришлось, – ответила мама.

От старого платья шел пряный острый аромат сухих трав, которые мама положила осенью в сундук; мне казалось, что это запах самого Времени.

– Вот и выросла дочка. Проси судьбу, чтобы радости и счастье, не доставшиеся тебе, достались им, твоим детям, – причмокнула языком Алифат.

Мое сердце сильно забилось: в первый раз мне разрешили надеть такое чудесное платье. И хотя оно было мне велико – длинное, до пола, а рукава почти до колен, бабушка воскликнула: «Сидит как литое!» Она подвернула рукава платья, потом сняла с шеи нить крупного янтаря (раньше она никогда не снимала бус, веря в их целебную силу) и протянула мне.

– Прямо невеста! – всплеснула руками Алифат.

Бабушка подошла к деревянной полке, на которой у нас стояла посуда, и тихонько постучала по ней.

– Что же им подарить? – прикусила указательный палец мама. Она всегда прикусывала палец, когда задумывалась. – Может быть, это? – Мама взяла в руки фарфоровую сахарницу с фиолетовыми цветочками.

– Ну уж нет! – возмутилась бабушка. – Сахарница – память о тете, отведи аллах ей райский уголок, а с них и этого хватит, – бабушка показала на большую эмалированную миску, – на курдюк сливочное масло не мажут!

– Правильно, правильно, – затрещала Алифат, – я вот несу им глубокую тарелку – видите, какая красивая, с синей полосочкой, на полосочке горошины… а вообще сахарниц, конфетниц, банок разных у них не счесть!

– Уж конечно, – каким-то тягучим голосом проговорила мама, – сколько знакомы с этим Джалалудином, столько он в магазине работает. Куда, скажите на милость, ему добро девать?

Бабушка выразительно посмотрела на маму:

– Дай аллах, чтобы у всех была полна чаша! Пусть будут счастливы молодые, душа радуется, когда людям хорошо и они живут в достатке.

– А я что, не радуюсь, что ли? – повернула разговор – реку в другое русло – мама. – Жамилат – хорошая девушка, пусть все, что у нее есть, умножится стократ!

Мы вышли на улицу вслед за Алифат. Там было оживленно. Женщины в разноцветных праздничных платьях тянулись к высокому дому Джалалудина, гордо возвышавшемуся над аулом. Алифат отстала от нас, юркнула в ближайшие ворота. Когда она скрылась, бабушка сказала маме:

– Ты что, не знаешь Алифат? Видишь ее – набери в рот воды! Ей бы только найти трещину на яичке, а весть о том, кто его разбил, она быстро разнесет по саклям. Сорвись с языка слабое слово – тут же оседлает его, и конь с верховым затопчет пшеничное поле.

– Ох, до меня поздно все доходит, сама знаешь, – вздохнула мама.

А крыльцо Джалалудина светилось. Выстроенные в ряд медные саргасы, кувшины, гульгумы отражали солнечные лучи, и будто сотни солнц ярко освещали крыльцо. Женщины торжественно поднимались по лестнице, каждая несла подарок невесте. Глаза у всех так и горели любопытством.

– В добрый час, в добрый час, – они обнимали Шахрузат и передавали ей подарки.

– Вот выросла дочь. Дай аллах тебе увидеть тот день, когда и праправнучка выйдет замуж. Пусть умножится добро в доме мужа, когда твоя дочь ступит на их порог. Пусть твоя дочь в его доме раздавит ядовитую пчелу и внесет туда медоносную пчелу… – нараспев заговорила бабушка.

Мы с мамой молчали. Да нам и не надо было ничего говорить – с нами была бабушка! Я слушала ее завороженно, ведь я и сама была уже невестой: мне исполнилось тринадцать лет. Правда, меня еще никто не сватал…

– Вот это да! – воскликнула Сапинат, жена кузнеца, гладя руками одеяла, развешанные во дворе. – Смотрите-ка, все до одного атласные, а цвета-то! Каких только нет! Сразу видно, что Шахрузат – настоящая мать, не то что Абдулжамаловы! Помните, дали за дочерью ситцевые одеяла! Тьфу, машааллах!

Женщины бледнели и краснели, разглядывая приданое, кое-кто силился улыбнуться, а Сапинат поднимала уголки каждого одеяла и приговаривала: «Надо же, не ситцевые обратные стороны – сатиновые!» Я видела, как при этом дрожала ее рука.

Потом все отправились смотреть на паласы. Их нитей наверняка хватило бы, чтобы три раза обвить земной шар. «Кадил Патимат ткала, – шепнула мама бабушке, – чувствуется ее работа. Ай да узор, ай да краски! Да, эти паласы еще десяти поколениям послужат».

– Золотые руки у Кадил Патимат, ни одной нити не вытянешь, – сказала бабушка, а мама, ухватив палас за середину, стала испытывать его на прочность.

Тут и мать невесты подала голос:

– Говорят, если девочке в первый день рождения купить вещь для приданого, к свадьбе оно наберется, И все же всегда самого нужного недостает. – Шахрузат скромно опустила глаза. – Но кое-что удалось собрать. Смотрите, одеяла, паласы, ковры! А шерсть вся через мои руки прошла. Сама веяла, чистила, стирала, сама нитки пряла…

– Ох, Шахрузат, говорят, дочь – лицо матери, а день свадьбы – зеркало. Все в нем видно: и труд матери, и ее хлопоты, – запричитала бабушка, – в ауле у нас такого приданого еще не было. Наверное, на заре вставала, а ложилась перед зарей? Ох, помоги тебе аллах и остальных дочерей так же достойно выдать! А на кувшины, на кувшины-то посмотрите! В Гоцатле заказывала? Небось работа Асхабиловых?

Бабушка взяла в руки стройный кувшин, который заиграл на солнце чистыми бликами. На узком длинном горлышке кувшина была крышка с искусно вылепленной птицей. Казалось, что птичка слетит сейчас с кувшина и весело запоет.

– Нет, это работа Кебедиловых, – гордо возразила Шахрузат, – птица – это их герб. А вот кувшины работы Асхабиловых. Видите, на ручке – сережка?..

– Пятнадцать кувшинов, пятнадцать гульгумов! – восклицала бабушка. – И один лучше другого. Можно подумать, что ты собрала в приданое дочери всю медь Дагестана.

На все пятнадцать кувшинов были надеты квалы – самотканые тесемки, а стояли кувшины на узорчатых ковриках. Кувшин носили за спиной, привязав к плечам квалом, а горлышко покрывали ковриком, чтобы не болела спина. Обычно родители давали в приданое невесте лишь один квал и один коврик. Но Шахрузат опять поразила всех своей щедростью.

– Матрацы! – ахнул кто-то из другого конца двора.

Все женщины устремились туда, обгоняя друг друга.

Мама и бабушка время от времени молча переглядывались и вздыхали. Настроение у них совсем испортилось; я заметила, как погасли их глаза. Ведь гора из разноцветных полосатых матрацев возвышалась чуть не до самой крыши…

– Повезло жениху, – голосила Сапинат, – невеста идет к нему, как полный водой кувшин. – Она вытащила из строченой полосы две ворсинки. – В матрацах настоящая шерсть!

– Дай аллах, – начала бабушка, голос ее не был уже таким певучим. Она говорила запинаясь, будто в горле у нее застрял острый ком. – Дай аллах, чтобы эти богатства принесли счастье молодым! Пусть горести будут короткими, а радости – длинными.

– Издаг идет, – сдавленно сказала мама.

Издаг – тетя жениха. По обычаям горских свадеб, родственницу жениха, первой появившуюся в день свадьбы у невесты, привязывали веревкой к столбу и требовали за нее выкуп: тазик халвы, бузу и хлеб.

– Свяжем ее! – крикнула Сапинат и стала снимать квал с одного из кувшинов.

Но Издаг проворно схватила пуховую подушку. Ведь если родственница жениха успевала взять какую-нибудь вещь из приданого, то выкуп должны платить родители невесты.

– Прозевали, – засмеялась Шахрузат. – Ничего, я это предусмотрела. – Она пошла в комнату и вынесла оттуда большой платок, будто сотканный из солнечных лучей. В углу платка красными шелковыми нитками была вышита ветка с распустившимися розами. Кисти у платка были длинные и вывязаны как кружева. Шахрузат дважды встряхнула его и накинула на голову Издаг.

– Ну, утонула Издаг в платке! – крикнула Сапинат и, повернувшись к женщинам, встала рядом с Шахрузат. – Платок-то невеста сама связала. Золотые руки у нашей Жамилат! Да и неудивительно. Разве такая мать нерадивую дочь воспитает? – И, послюнявив нитку из кисти платка, объявила: – Чистый натуральный шелк!

Я во все глаза следила за происходящим, но вступать в разговор не смела. Еще дома бабушка приказала мне: «Спросят – отвечай, а нет – молчи, будто твой рот полон гороха. Чем скромнее девушка, тем выше ей цена».

Пока женщины рассматривали платок, Субайбат наклонилась к бабушке и шепнула:

– Чует мое сердце, что не зря Сапинат так расхваливает приданое. Не сегодня завтра она пойдет сюда сватать вторую дочь – Манаршу. Точно тебе говорю, ты ведь знаешь, мне достаточно увидеть иголку, я уже догадываюсь, какая за ней потянется ниточка.

– Такое приданое, сестра Субайбат, привлечет очень многих, – тихо ответила ей бабушка.

Бабушка всегда была осторожна и мало кому поверяла свои мысли, но Субайбат считала человеком, какому не страшно открыть сердечные сундуки. «Субайбат, – говорила она, – бесценная женщина. Гони к ней верблюда, скажет, что и божьей коровки не было. Умна, потому что знает цену словам «не видела», «не слышала».

– А пух в подушках какой! – Сапинат взяла у Издаг подушку и подбросила ее. – Воздушная совсем. Такая большая, а легкая, хоть иголкой подними. Вай, Шахрузат, откуда ты достала такие вещи? Открой секрет, мы ведь тоже матери!

– Я несколько раз в Астрахань ездила за пером. Привезла, просушила, по перышку общипала. Ничего, кроме пуха, не оставила.

– Вай, подушки-то одна к одной, десять штук, не отличишь друг от друга, и к каждой по две наволочки… – волновались женщины.

– Ох как хорошо, – улыбалась Издаг, – но сколько бы вещей невеста ни принесла, у нас, слава аллаху, найдется место для них. Разве плохой дом построил Абакар сыну? Придете – увидите!

По обычаю, одного из родственников жениха посылали на разведку посмотреть приданое, прикинуть, где и что поставить, чтобы, когда привезут вещи в дом, где будут жить молодые, не создавать лишних хлопот. Издаг как раз и была таким разведчиком.

– А сундук уже закрыла? – спросила Сапинат. Она ни на шаг не отходила от Шахрузат, расхваливала каждую вещь. – Вот бы посмотреть, что там.

Тут все взоры обратились к большому коричневому сундуку, обитому железом. На стенках сундука переливались золотые полоски, которые скрещивались на крышке и делили ее на квадратики. В сундуке обычно лежали подарки невесты родственникам и родителям жениха. Невеста должна была раздать подарки после брачной ночи.

Так и ходили женщины по двору, от одних вещей к другим, пока солнце не встало над их головами. Все стучали по тарелкам – фарфор ли, по саргасам – чиста ли медь. Ощупывали платье невесты – дорогая ли ткань.

– Ну хватит, – объявила Издаг, – видите, как высоко поднялось солнце, пора идти к роднику наполнять кувшины и гульгумы.

По обычаю, в день свадьбы в дом жениха вносили кувшины, полные ключевой водой. За ней должны были идти все, кто смотрел приданое. Воду старались брать из дальних горных родников, потому что чем чище она, тем счастливее сложится жизнь новобрачных. И хотя кувшинов и гульгумов обычно на всех не хватало, шествия к роднику всегда были торжественными и веселыми.

– Мы готовы, Издаг, нас врасплох не застанешь! – закричала Сапинат, а мама толкнула бабушку в бок и сказала:

– Погляди-ка, она уже с Шахрузат стала «мы»!

– И не говори, – засмеялась бабушка, – смотри, какой кувшин берет! – Сапинат схватила самый красивый кувшин с птицей на крышке.

Женщины разобрали и остальные кувшины, а мне, конечно, не досталось и гульгума. Сапинат лезла вперед, все хотела спуститься первой по лестнице и возглавить шествие. Но бабушка схватила ее за руку:

– Подожди, куда несешься?! Тут и постарше тебя есть, да и по крови ближе этому дому. Разве так выносят первые вещи невесты? Надо решить, кто будет встречать у ворот, не знаешь, что ли?

– Вай, я всегда обо всех забываю, когда веселье и свадьбы! – засмеялась Сапинат, переведя разговор на шутку.

– Уж конечно, забывает она! – опять зашептала бабушка Субайбат. – Лгунья! Хитрости и лицемерия – дай бог всякому, а будто не видно, что у нее на уме.

– Патимат, иди встречай у ворот, – обратилась Шахрузат к бабушке.

– Что ты говоришь, сестра моя по вере, разве мне можно допустить такой грех? Я жила с мужем всего два года. Иди и встречай сама. Всю жизнь живете в ладу, свили гнездо, вывели птенцов, теперь они окрылились, и ты их достойно провожаешь из дома. Пусть твои дети будут так же счастливы, как ты. – И бабушка замахала руками.

– Правильно, правильно, – подхватила Сапинат, – если у дочери жизнь сложится, как у вас с Джалалудином, чего лучшего желать?!

Процессию к роднику возглавила сама Шахрузат. Когда мы подошли к воротам, к нам присоединилась Алифат.

– В добрый час! В добрый час! Пусть молодожены живут столько лет, сколько капель поместится в этих кувшинах! – затрещала она.

– И еще, – засмеялась бабушка, – дай аллах им хоть часть твоей энергии!

– И пусть он эту энергию направит по другому руслу! – добавила Субайбат.

Но Алифат не поняла насмешки, махнула рукой и продолжала:

– Иду от Абакаровых. О, там достойно готовятся встретить невесту: две никелированных кровати, пять стульев. Правда, у Зайнулабидовых было лучше. Стол – не раздвижной. Зарезали трех баранов, одного быка. Из Кахиба пригласили барабанщиков и зурнача. Говорят, музыканты запросили по тысяче рублей старыми деньгами. Под ноги невесте постелют розовый палас. Видно, Жамилат родилась в сорочке.

– О аллах! Никто не знает, что кого ждет, – не удержалась бабушка, а Субайбат добавила:

– Не в вещах счастье. Пусть сольются сердца молодых, как две речки, встретившиеся в пути.

Сапинат, взяв Алифат под руку, стала подробно расспрашивать ее о подготовке к свадьбе у Абакаровых, а женщины с кувшинами на плечах чинно и торжественно пошли через весь аул. За мостиком начался подъем в гору, и мы ступили на узкую извилистую тропинку; разбились по двое, а я оказалась между двумя парами. Мы шли так близко друг к другу, что, хотя женщины говорили тихо, я невольно слышала каждое их слово.

– Нитки сама крутила, шерсть мыла… Умора да и только! Посмотрела бы я на нее, если бы не магазин мужа!

– Теперь из-за их дочерей и сыновей драка пойдет. Да, хитра, ничего не скажешь. Сумела из свадьбы для себя пользу извлечь, – говорили женщины, шедшие позади.

Впереди меня говорили о Джалалудине.

Сколько помню себя, столько Джалалудин работал в нашем ауле завмагом. Его магазин славился по всей округе, даже жители соседних аулов приезжали к нам за покупками: у Джалалудина всегда было все. Он умел достать товар. Куда только он за ним не ездил! И когда единственная колхозная машина выходила из строя, Джалалудин сам нанимал машину в городе и привозил товар на ней.

Но вот как-то раз нагрянула ревизия, Джалалудина сняли. Прошло три месяца, и наш магазин нельзя было узнать: люди не могли достать ни мыла, ни ниток, ни крупы… Аульчане начали шуметь. Дважды снаряжали они делегации в район и наконец добились своего – Джалалудина вернули в магазин.

Работал Джалалудин почти круглые сутки. Он никогда и никому не отказывал, его можно было вызвать в любое время дня и ночи. Он молча открывал магазин, молча отпускал товар и так же молча уходил.

Со свадьбы вернулись поздно. Уходили не первыми и не последними. У бабушки на сей счет была своя мудрость: «Первыми вставать из-за стола нельзя. Неудобно нам давать команду расходиться. Но и последними уходить не приведи аллах. Станут пальцем показывать: кто, мол, они здесь, чтобы так долго засиживаться. Надо всегда держаться золотой серединки».

– Вабабай, – вздохнула мама, входя в комнату и сбрасывая черное в белую крапинку гурмендо. – Как сегодня, у меня сердце никогда не болело. – Казалось, что вместе с гурмендо мама сняла с себя маску приличия. – Как же я буду выдавать дочерей замуж? Кто придет к нам сватами? – И в отчаянии она села на пол.

– Кому суждено, проникнет и через крепостные стены. То, что отпущено судьбой нашим дочерям, другим не достанется! – успокаивала ее бабушка.

Бабушка хотя и сама переживала, но никогда не жаловалась и всегда утешала маму, которая часто предавалась отчаянию. Казалось, терпению бабушки нет предела, вершины его не видать, глубины не измерить. Недаром в ауле с ней все так считались. Поссорились ли муж с женой, соседи ли поругались – бабушку как арбитра звали рассудить и просили у нее совета. Моя бабушка была настоящим дипломатом, свою речь она всегда начинала так: «Лучше худой мир, чем добрая ссора».

А сейчас, хотя она была расстроена ничуть не меньше мамы, все же пыталась найти ободряющие утешительные слова.

– Не умеешь смотреть правде в глаза, – огрызнулась мама, – ты, наверно, думаешь, что, если построить мельницу в пустыне, все реки потекут вспять и мельница заработает? Посмотри на эти три кувшина, два из них с подбитыми донышками.

– Завтра отнесу их в починку. Подрастет бычок, продадим его, тогда и новый кувшин купим, – мирно говорила бабушка.

– За сколько, интересно, ты надеешься продать этого несчастного бычка? И матрацы нужны, и атлас, и материя на платья… О аллах! – Мама быстрыми движениями сняла с гвоздя саргас и поставила его посреди комнаты. – А ты что стоишь? Снимай платье, давай живо будем мыть посуду, – накинулась она на меня, будто я была виновата в том, что Шахрузат и Джалалудин всю жизнь копили тряпки для приданого.

Бабушка легко поднялась со стула. Я даже залюбовалась ею, глядя, как молодо и энергично она двигалась. Она взобралась на нижнюю полку и стала доставать сверху тарелки, покрытые пылью. Они всегда лежали там, сколько я себя помню, и не понадобились ни разу. Ведь после войны в нашем доме никогда не бывало шумных сборищ. Бабушка часто твердила: «Дом без мужчины – что глаз без зрачка, а разве слепой глаз свет излучает?» И если и приходили гости, то только женщины. Ради них больше одной-двух тарелок на стол не ставили.

Но не успела бабушка и двух пиал достать, мама – налить в саргас воды, а я – снять платье, как в дом влетела Субайбат.

– О аллах! Они опять дерутся! Хайрудин никого не слушает, а Салимат ужас что вытворяет!

Бабушка стала быстро натягивать чувяки.

– Придя домой, я тоже стала чистить саргас и гульгумы, – продолжала Субайбат. – Слышу – точно гром в горах: это они уже вышли ругаться на крыльцо! Салимат кричит, что муж никогда не думал о детях, об их приданом, а он гульгумом звенит то ли по стене, то ли по ее голове, не знаю.