Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)

VIII
ДОМ ДЛЯ АЛИБУЛАТА

– Садрудин, – обратился к председателю колхоза Байсунгур, когда тот приехал на сенокос проведать косарей и посмотреть, как идет работа, – я хотел посоветоваться с тобой. Ты ведь знаешь, у меня трое взрослых сыновей и четвертый уже их догоняет. Как ты считаешь, колхозники не осудят меня, если я во время сенокоса начну закладывать фундамент дома для Алибулата? Понимаешь, – виновато закончил он, – время не терпит, надо будет успеть закончить до снега.

– Но ты же, надеюсь, не собираешься строиться в рабочее время? – вопросом на вопрос ответил Садрудин, с удовольствием озирая ровно и гладко скошенный луг. – Откровенно говоря, я давно жду, когда ты начнешь. Ведь и у нас взрослый сын. Умужат каждый вечер пилит меня. А я говорю: у Байсунгура сыновья старше. Неудобно же нам перешагнуть через него. Вот ты закончишь – тогда и мы начнем.

В ауле Струна издавна существовал обычай: по женитьбе сыновей отделять от родителей. Для этой цели на свободном участке, выделенном колхозом, строился дом. Причем помогал весь аул. И как неприличным считалось младшему сыну жениться прежде старшего, так не принято было опережать в стройке ту семью, где сыновья были старше. Получалось, что весь аул как бы жил одной семьей, соблюдая принцип старшинства и помогая друг другу.

И еще в ауле строго соблюдался закон: никаких личных дел в рабочее время. Шесть дней недели – колхозу, один для личных нужд. Поэтому Байсунгур мог строить дом только в выходной. Конечно, и все вечера недели – его.

День, когда закладывали фундамент нового дома, считался праздником, праздником взросления сыновей.

И вот в воскресенье утром, в раннюю рань, когда заря лениво протирала свои заспанные голубые глаза, Аминат разбудила мужа. Сыновья спали. Плотно позавтракав, муж и жена взяли необходимые инструменты, приготовленные еще с вечера, и вышли из дома.

И со всех крыш и крылец (а в аулах поднимаются рано) видели, как прошли по улице Аминат с полным кувшином воды и Байсунгур с киркой, лопатой и ломом.

А скоро на окраине аула, на участке, отведенном для дома, запылал, заискрился, заиграл костер. Таков был обычай. Этот костер служил сигналом и призывом: мол, мы уже начали, присоединяйтесь к нам. Этот костер служил символом – пусть так же горячо и весело пылает огонь в будущем очаге. Аминат поставила на землю кувшин с водой – пусть никогда не знают в этом доме жажды! – и придирчиво осмотрела участок: что ж, здесь хватит места и для дома, и для надворных построек, и для сада, и для огорода. Ведь если прежде ни одна травинка не росла на голом каменном участке двора, маленьком, как человеческая ладонь, то теперь стены сакли едва видны сквозь раскидистую зелень яблонь и вьющийся хмель винограда.

Аминат отошла от делянки и, встав на большой камень, взглянула отсюда на свой аул. «Тьфу-тьфу, не сглазить! – воскликнула женщина. – Красота-то какая! Вай, как выделяются новые дома!..» И правда, перед ней лежали словно бы два разных аула. Один – старый, сплошной хаос камней. Крыша над крышей. Примем поставлены сакли так тесно, что отсюда кажется, будто крыша одной служит крыльцом другой. Так бы и взбежала наверх по ступенькам крыш, как по лестнице. А новый аул – двухэтажный, окруженный застекленными верандами. Перед каждым домом – зелень ухоженных огородов. И много голубого цвета, как будто окунули кисть в утреннее небо и покрасили рамы и столбы крыльца…

– Здравствуй, Байсунгур! Привет, Аминат! – услышала она знакомые голоса.

То были Магомед и Субайбат – самая старая семейная пара в ауле. Они первыми пришли поздравить Аминат и Байсунгура с их праздником.

– Пусть будет добрым этот час! – торжественно начал Магомед.

– Пусть никогда несчастье не постучится в этот дом, – сказала Субайбат.

– Желаю тебе, Байсунгур, и тебе, Аминат, увидеть тот день, когда кирка вашего сына Алибулата так же ударится о землю! – сказал Магомед.

– Пусть легче пуха будут камни и щебень на этом участке, пусть дом растет быстрее, чем трава на удобренной земле, – пожелала Субайбат.

– Пусть в этом доме никогда не погаснет радуга счастья, а в очаге – огонь, – сказал Магомед.

– И пусть всегда солнце играет на крыльце и дитя в колыбели! – закончила Субайбат.

– Спасибо, – поклонилась старикам Аминат, – желаю и тебе дожить до свадьбы самых младших своих правнуков.

– Ну, в добрый час, Байсунгур, – сказал Магомед, поднимая с земли кирку и протягивая ее Байсунгуру. – Ты еще настолько в силе, что если сунуть тебе под мышку куропатку, то она зажарится, прежде чем я скажу «вассалам». – Тут Магомед выдернул из своей бороды волосинки и бросил их в огонь со словами: – Пусть каждый, кто ступит на этот порог, доживет до той поры, пока его голова и борода не уподобятся снежным вершинам.

– Спасибо, Магомед-даца[6]6
  Даца – уважительное обращение к старшим.


[Закрыть], пусть и в вашем роду все доживают до столь почтенного возраста.

И Байсунгур, вскинув кирку над головой, размахнувшись, ударил ею в середину костра. С шипением взметнулись искры.

Между тем у костра, на участке, уже собирался народ. И каждый, подходя к Аминат и Байсунгуру, говорил добрые слова. Но вот настала пора переходить от слов к делу. И застучали о землю кирки. С каждым ударом все глубже и шире становилась яма для фундамента.

Сыновья Байсунгура – Аминтаза, Сурхай и даже самый младший Ахмади – тоже трудились вместе со всеми.

И только не било здесь виновника торжества, будущего хозяина этого дома.

По обычаю гор, ему пока нельзя было появляться здесь. Его должны были отыскать, обвесить разными вещицами, привести сюда, со смехом и шутками столкнуть в готовую яму для фундамента и потребовать выкупа. Вещицы полагалось оставить в яме. А выкупом служили всевозможные яства, которые, не скупясь на выдумку, заказывали ему аульчане.

Строго соблюдая законы игры, родители взрослого сына заранее заготавливали еду и питье, предугадывая вкусы аульчан.

Смело можно сказать, что в ауле Струна не осталось ни одного мужчины, который бы не поработал киркой для фундамента под дом Алибулата.

И под этими сильными руками твердая каменистая почва не выдержала – поддалась, раздробилась на комья, рассыпалась, как непрочный стог сена на резком ветру.

В разгар работы неожиданно раздался смех. Женщины захлопали в ладоши:

– Вабабай, посмотрите, кого ведут!

Со стороны аула, увешанный, как новогодняя елка, медленно двигался Алибулат в окружении ликующих детей и подростков.

Мужчины, побросав кирки, помчались ему навстречу и, раскачав, бросили в вырытый котлован.

– Вай, посмотрите, аж до самых плеч! – ликовали мужчины.

– Ну, Аминат, теперь держись, поглядим, какая ты хозяйка! – подзадоривали женщины.

– Я давно мечтаю о супе из свежей крапивы! – выкрикнула свое пожелание Умужат.

– А я – о жарком из свежей печенки.

– А мне чуду́ с молодым медом.

– Вабабай, женщины, – сказал Садрудин, стряхивая, землю с кирки, – однако и аппетит у вас! Дайте и нам, мужчинам, слово сказать. Я, например, хочу свежую баранью голову и лепешки из кукурузной муки. И чтобы обязательно с чесночной подливой.

– А мне бы каши с курагой, – вздохнул старый Магомед, – а запить бузой из сахарного сиропа.

– Вай, неужели у вас такие скромные желания? – засмеялась. Аминат. – Не стесняйтесь, говорите, завтра уже будет поздно.

– Ничего, на первый раз достаточно. Наши желудки не растягиваются, как моченая баранья шкура.

Ведь впереди еще день, когда дом будут покрывать крышей, а потом стены мазать глиной…

И Садрудин, прыгнув в яму, стал срывать с Алибулата монеты и бросать на землю. А Магомед, опершись о палку, встал на краю ямы, приговаривая:

– Пусть в доме будет достаточно денег, чтобы хозяева от нехватки не стали злыми, как дикие звери, а от сытости – равнодушными, как домашний скот. Пусть жизнь их будет сладкой как мед, что остался на дне ямы. Пусть с каждым годом в хлеву будет все больше овец, таких кудрявых, как этот клочок, что ляжет под камень фундамента. Пусть коровы будут молочными, кинжалы – острыми, пандуры – звонкострунными, а хозяева – трудолюбивыми, словно пчелы.

А в это время ребятишки, попрыгав в яму, с радостным визгом обдирали Алибулата: на землю летели монеты и ломти хлеба, колосья и огрызки сыра, лоскутья и липкие кусочки сот, и даже игрушечный пандур…

Затем растерянного Алибулата выволокли наверх и вручили ему кирку со словами: «Трудись, Алибулат. Если у хозяина не болит за себя живот, то вряд ли у других за него заноет рука».

– Братья и сестры! – время от времени напоминала Аминат, подзадоривая работающих. – И у вас будет в жизни такой день. Кто сегодня с нами – с теми мы завтра.

Но вряд ли кто-нибудь нуждался в этом напоминании. Работа так и горела в руках.

Уже не за горами и время обеда. Аминат еще загодя ушла домой, чтобы как следует подготовиться. Ведь ей предстояло сегодня накормить чуть ли не весь аул. Да не как-нибудь, а каждому угодить. Женщины отправились ей помогать, приговаривая: «Уж сегодня-то мы опустошим кладовки Аминат. Поглядим, что она прячет в ларях. Пусть ей навсегда запомнится день, когда ее Алибулат стал взрослым».

Конечно, не обошлось и без пересудов.

Патасултан, отстав от остальных, наклонилась к уху Патимат:

– Ты заметила, как Умужат старается? Сразу видно, мечтает породниться с Аминат. Недаром говорят: куропатка сама квохтаньем выдает свое гнездо.

– Вай, Патасултан, – подхватила Патимат, – и не говори! Умеют жить люди, не то что мы… Мои бедные дочери, наверное, так и останутся без мужей. А все потому что я, дура, с тех пор как они заневестились, не могу свободно разговаривать с матерями, у которых взрослые сыновья. Все боюсь – вдруг они подумают, что мы метим на их сына…

– Весь аул замечает, как эта Умужат перед ними заискивает, прямо на цыпочках ходит, – снова зашептала Патасултан. – Алибулата иначе не называет, как «мой дарман»[7]7
  Дарман – лекарство от всех болезней.


[Закрыть]. Вчера, – и Патасултан, воровато оглянувшись, зашептала еще тише, – сама видела, как Алибулат вечером поехал к реке поить коня. И тут же, смотрю, выходит из ворот Хамиз, разнаряженная, как принцесса, и с новым кувшином. И, как куропатка, важно так проплыла мимо нашего крыльца. Когда Алибулат возвращался обратно, она словно бы нечаянно встретилась с ним на том месте, где, говорят, до революции была делянка Ахмегази, а теперь там сеют свеклу для скота…

– А что было дальше? – загорелась Патимат. Надо сказать, что ею руководило не просто женское любопытство. Она сама имела виды на Алибулата, мечтая выдать за него свою старшую дочь. Судьба не подарила ей сына, и теперь она хотела восполнить этот пробел, породнившись с семьей Аминат, богатой мужчинами. Но, в отличие от Умужат, она не умела прибегать к разным уловкам, то ли в силу своего, как она считала, гордого характера, то ли оттого, что высоко ставила своих дочерей. Они и вправду, как говорится, могли без рукавиц рвать крапиву. Словом, Патимат ревниво относилась к тем матерям, у которых дочери – невесты. Потому рассказ Патасултан задел ее за живое.

– Что дальше? – ехидно усмехнулась Патасултан. – А дальше Алибулат остановил коня и преградил ей дорогу. Если бы ты видела, сестра моя, как ломалась перед ним Хамиз, так и играла всем телом. Я, пожилая женщина, пила досыта и солнца и воздуха, пора бы, кажется, чему-то научиться, а вот не умею так ломаться… – и Патасултан бросила на соседку победоносный взгляд.

– Чем же это кончилось? – замирая от любопытства и страха, что ее надежды сейчас разобьются, как глиняный кувшин, уже давший трещину, торопила ее Патимат, а про себя думала: «Ну и хитрая ворона эта Умужат, так и зарится на самое лучшее место в ауле».

– Чем? – снова засмеялась Патасултан. – Да от такого кривляния расплавится и скала, не то что молодой парень. Даже конь под Алибулатом и тот не устоял: так и взыграл – то копытом ударит о землю, то заржет, то поднимется на дыбы. Конечно, Алибулат выхватил из ее рук кувшин и, отпустив коня, помчался обратно к реке. В аул они вернулись уже вместе, он нес ее кувшин, а она, скромно опустив глаза, куропаткой плыла рядом.

– Вай, сестра моя по вере! – воскликнула Патимат. – Где же я была, что не видела этого?! Выходит, дело-то не только скроенное, но и сшитое.

– Ты думаешь, дочка сама догадалась выйти парню навстречу? Ничуть не бывало. Это все материнская выучка. Клянусь молоком матери. Умужат заранее все рассчитала. Недаром на ее худую неказистую шею посажена умная голова. Она доходит до такой глубины, куда не проникнет ум даже самого умного мужчины. Пусть, мол, в ауле видят, решила она, что Алибулат оказывает внимание ее дочери. Дойдет это и до Аминат. И тогда они сами придут сватать ее дочь. Ведь Байсунгур не такой человек, чтобы разрешить своему сыну позорить девушку. Да, ничего не скажешь, у Байсунгура высокий горский намус[8]8
  Намус – честь.


[Закрыть].

– Вабабай! – совсем расстроилась Патимат. – Пропала я со своими дочерьми. Видно, судьба ошиблась, послав их мне. Лучше бы их родила Умужат. Она бы только в ладоши хлопнула – и сразу добыла им мужей. Представляешь, Патасултан, – жалобно призналась Патимат, – и дочери у меня такие же стеснительные. Ни за что не могу послать их к роднику днем. Говорят: «Как же мы будем проходить мимо годекана, ведь там столько мужчин».

– Не убивайся, Патимат, – успокоила ее Патасултан. – Судьба сама найдет твоих дочерей. А какие у тебя дочери! – При этом она причмокнула языком и поцеловала кончики своих пальцев. – Загляденье! Взять хотя бы Асият – спереди луноликая, сзади косы как змеи. А скромница-то, скромница! Встретит парня – сразу опустит голову, словно она перед ним виноватая.

«Не хочет ли Патасултан породниться со мной, неспроста она так хвалит моих дочерей», – с надеждой подумала Патимат. Но углубиться в эту спасительную мысль она не успела, так как их окликнула Умужат.

– О чем вы там шепчетесь? Мы вас ждем. Скоро обед, надо успеть все приготовить.

Патасултан и Патимат волей-неволей пришлось ускорить шаги и присоединиться к остальным женщинам.

И правда, когда они вошли во двор Аминат, то увидели, что двое мужчин уже подвешивали баранью тушу. Возле них с наклоненным небольшим кувшинчиком стояла Хамиз. Видимо, она ждала, когда они повесят тушу, чтобы полить им на руки.

– Она уже здесь! – успела шепнуть Патимат.

– Я же тебе говорила! – с довольной усмешкой подтвердила Патасултан.

– Хамиз, – распоряжалась между тем Умужат, – возьми таз и беги скорее на стройку. Надо вылить овечью кровь в яму под фундамент, чтобы в их доме никогда не проливалась другая кровь, кроме крови быков и овец, зарезанных к праздникам.

– Видала? – тут же толкнула соседку Патасултан. – Хочет, чтобы она почаще попадалась на глаза Алибулату. Бьюсь об заклад, не пройдет и месяца, как эта Хамиз заставит парня танцевать у себя на ладони. – И, как бы желая испытать Аминат и найти подтверждение своим мыслям, Патасултан пропела сладким голосом, обращаясь к хозяйке: – Вай, Аминат, я все любуюсь Хамиз. Ну что за девушка! Прямо как завершенное изделие Чаландара. Неудивительно, что твой Алибулат от нее без ума. Вчера я видела, как он нес ее кувшин.

– Не знаю, не знаю, сестрица Патасултан… Доживу ли я до того дня, когда мой сын наконец-то скажет: «Мама, я люблю эту девушку». Валлах, я бы словно заново родилась на свет. Но пока он молчит… – И Аминат, надевая на лицо сетку, сплетенную из тонких металлических прутьев, перевела разговор на другую тему: – Есть ли еще мед в ульях? В этом году ни разу не заглядывали. А ведь женщины просили сготовить им уркачу.

Аминат поднялась на крышу, где стояло несколько ульев, выкрашенных голубой краской. Патасултан было шагнула за ней, но тут же вернулась, вовремя вспомнив, как легко сглазить пчел. Поэтому, когда открывают улья, тактичные люди уходят.

Аминат разожгла огонь в дымокуре и, нажимая на его ручку, пустила в улей дым, чтобы выкурить пчел и свободно снять рамку с медом. Но, как пчелы вокруг цветка, мысли ее вились вокруг слов, брошенных соседкой. «Недаром эта Патасултан начала со мной разговор о Хамиз. Нет, недаром… Значит, люди уже догадались… Надо сегодня же поговорить с Алибулатом и поскорее засватать девушку».

Надо сказать, что Аминат давно присматривалась к Хамиз. И вовсе не потому, что Хамиз была дочерью ее старинной, ее боевой подруги, с которой они вместе в одной комнате прожили самые тяжкие, самые лучшие, самые незабываемые годы. И даже не потому, что мать девушки пользовалась большим уважением в колхозе, а отец был его бессменным председателем. Аминат ценила в Хамиз трудолюбие и хозяйственность: Хамиз не была избалована, хоть и росла единственной дочерью среди двух сыновей.

«Жизнь – что мельница, вертится без остановки. И неизвестно, какой день придется пережить и что испытать. Сегодня солнце, а завтра гроза. Поэтому надо быть готовой ко всему, – наставляла Умужат дочь. – А тот, кто сызмальства привык трудиться, нигде не пропадет. В этой жизни нет ничего хуже лени – она разъедает душу, как ржавчина железо».

И потому Умужат с детства приучала дочь ко всем хозяйственным делам: принимаясь за стирку, брала ее с собой на озеро, показывала, как надо полоскать белье, а как отжимать. Собираясь раскатывать тесто для хинкала, тоже не забывала посадить дочь рядом.

Аминат давно уже приглядывалась к подрастающей девочке.

Каждое утро, гоня в стадо коров, она нарочно проходила мимо ворот Умужат, чтобы проследить, кто выпустит ее коров, кто погонит их в стадо, мать или дочь.

Увидев дымок над соседней крышей, Аминат забегала попросить соли или спичек. А сама так и шарила глазами по комнате, следя за каждым движением Хамиз. Если готовила сама девушка, Аминат, одобрительно причмокивая губами, не отказывалась от угощения. При этом ела медленно, как настоящий дегустатор.

Умужат учила дочь бережливости и аккуратности. «Дочь моя, – говорила она, – твоя посуда – это твое зеркало. А как замесишь тесто, возьми поскобли дощечку и повесь чистой».

Если Аминат, переступая порог, заставала Хамиз за чисткой дощечки, на которой замешивалось тесто, Умужат принималась ругать дочь: «Да хватит тебе ее скоблить, скоро, наверное, дырка появится».

Этим она давала понять Аминат, что та напрасно надеется найти волосок в целом яйце.

Когда же они садились за стол, Умужат, якобы не обращая внимания на подругу, корила дочь: «И чем ты только живешь? Нельзя же ничего не есть… Уже вся высохла как щепка». И она, беря из херча куски мяса, почти насильно заставляла дочь их проглотить.

Это делалось опять-таки не без умысла. В горах не принято, чтобы девушка много ела, особенно на людях. Считалось, что такая невеста будет несдержанной во всем, а в годы неурожая ее аппетит, гляди, обернется настоящим бедствием для семьи.

Как только не ухищряются матери, желая испытать своих предполагаемых невесток. Аминат однажды изловчилась засунуть в наперсток Хамиз пару пшеничных зернышек. Замысел ее был прост – если через несколько дней зернышки останутся в наперстке, значит, Хамиз не спешила брать его в руки.

Права была Патасултан, высоко оценившая дальновидность Умужат. Та сразу смекнула, что к чему, и утроила свои старания. Обе женщины, заинтересованные в одном и том же, делали вид, что ничего не подозревают. Эта молчаливая хитроумная игра продолжалась несколько лет. Причем Умужат было труднее, так как она ставила перед собой сразу две задачи – расположить Аминат к своей дочери и расположить дочь к Алибулату: ведь она знала, что отец ни за что не согласится выдать дочь замуж против ее воли. Что же касается Алибулата, то он, хотя и должен был бы как жених играть одну из первостепенных ролей в этой игре, как бы вовсе не принимался в расчет ни одной, ни другой женщиной. Обе считали, что главное слово за ними, а уж с Алибулатом они как-нибудь справятся.

Кстати, ни Байсунгур – отец одного семейства, ни Садрудин – глава другого не только не принимали участия в этом деле, но даже ни о чем не догадывались.

Однако сговор сговором (а это был безусловно сговор, хотя и молчаливый), но надо сделать так, чтобы дети расположились друг к другу. А то, не ровен час, Хамиз влюбится в другого парня, да и Алибулат, хотя его почти не принимали в расчет, тоже, чего доброго, приглядит себе другую девушку. Значит, надо сделать так, чтобы они понравились друг другу. Так пусть почаще видятся. Остальное сделает сама молодость.

И вот однажды, когда Садрудин уехал в райцентр на совещание председателей колхозов, Умужат как бы между прочим сказала дочери: «Надень-ка новое абрикосовое платье. Я хочу посмотреть, как оно сшито». Хамиз, ничего не подозревая, надела платье и доверчиво встала перед матерью.

– Вах, как тебе идет! Носи на здоровье, – одобрила Умужат и добавила, доставая из сундука старинный тастар: – Накинь-ка да пощеголяй сегодня, а то все работа да работа. Возьми-ка лучше кувшин и сходи к роднику, а то, говорят, если долго оставлять кувшин пустым, в нем поселятся шайтаны.

Как только дочь убежала, Умужат подошла к стене, отделяющей ее дом от дома Аминат, и стояла там до тех пор, пока на крыльцо со своими гирями не вышел Алибулат.

– Алибулат, – ласково обратилась к нему женщина, – пойди-ка сюда на минутку. Никак не могу открыть сундук, все руки себе расцарапала, – видно, что-то сделалось с замком.

– Сейчас, Умужат-ункачу[9]9
  Ункачу – уважительное обращение к женщине.


[Закрыть]. – И Алибулат легко перепрыгнул через стену каменной ограды. Однако, как он ни крутил ключ, тот не поворачивался. Где же ему было знать, что Умужат бросила в замок горошину. В самый разгар его стараний на крыльце появилась разнаряженная Хамиз с кувшином на плече.

– Здравствуй, Алибулат, что это ты возишься с нашим сундуком? – удивилась девушка.

Алибулат поднял голову, и… глаза у парня загорелись, дыхание перехватило. Еще бы! Он никогда не видел такой красавицы – светлое платье подчеркивало смуглость ее лица, а смуглый пушок щек делал ее похожей на персик.

Увидев смущение Алибулата, Хамиз тоже смутилась и, вспыхнув, опустила свою красивую головку в белом ажурном платке – тастаре. Итак, дело было сделано. Теперь Умужат могла даже прийти на помощь молодым.

– Говорят, у Чухалава родился сын. А я вот уже два дня не соберусь их поздравить. Хотела сегодня достать что-нибудь из сундука для подарка и пойти…

– Надо развинтить замок, – кажется, там что-то застряло внутри, – наконец сообразил Алибулат. – У вас найдутся щипцы и отвертка?

– Хамиз, что ты стоишь с кувшином! – закричала на нее мать. – Поставь его и принеси ящик с инструментами. А щипцов у нас, Алибулат-дарман, наверное, больше, чем вилок. Я говорю мужу: зачем лысому расческа, слепому лампа, а тебе инструменты, ведь все равно тебя не бывает дома…

– Ух, ну и тяжелый! – крикнула Хамиз, появляясь из другой комнаты с большим ящиком.

Алибулат тотчас бросился на помощь и принял у нее ящик. И это, конечно, не укрылось от глаз Умужат. Хотя веревочка уже завязана в узел, но чем он крепче, тем лучше.

– Сынок, ты уж извини меня, старую, – притворно заохала Умужат, – я не знала, что с этим замком, будь он неладен, придется столько возиться. Я лучше уйду, чтобы тебе не мешать. – И Умужат прикрыла за собой дверь. Про дочь она словно бы забыла.

Хамиз стояла рядом с Алибулатом и смотрела, как ловко он орудует отверткой. То и дело он вскидывал глаза на девушку, и от каждого его взгляда она вспыхивала.

Оба смущенно молчали. Только слышно было, как скрежещет отвертка по железу да где-то за окном мычит теленок.

– Ну и задала же тебе мать работу, – наконец сказала Хамиз.

– Я рад этому, – серьезно ответил Алибулат и бросил на нее такой красноречивый взгляд, что она вся задрожала от тревожного и сладкого предчувствия. Головка ее в белоснежном нарядном платке была низко опущена, а руки машинально перебирали инструменты в ящике. – Что ты там ищешь? – спросил Алибулат. – Ну-ка, подними голову и взгляни наконец на меня. Или ты не рада моему приходу? – И парень, отбросив замок, схватил ее за руки.

– Не-е знаю, – пролепетала девушка, вырывая руки. – Не смотри на меня так.

Алибулат постоял в нерешительности, вздохнул и снова взялся за замок.

Наконец он развинтил его, и… на пол выкатилась горошина.

– Ой, горошина! – воскликнула Хамиз и присела на пол; подол ее платья, вздувшись на миг, опустился вокруг ее ног.

– Это ты, наверное, баловалась, когда была маленькая, – ласково сказал Алибулат, любуясь ею.

Но в этот момент в дверях появилась Умужат. Ее опытный взгляд сразу разобрался в обстановке. И смущение дочери, и юный порыв Алибулата – все это «работало» на ее замысел.

– Готово, Умужат-ункачу, – поднялся ей навстречу Алибулат. – Оказывается, в замок кто-то засунул горошину.

– Спасибо, Алибулат-дарман, – проговорила женщина, довольная, что ее затея удалась. – Подумать только! И как она могла туда попасть? Не иначе как Хамиз баловалась.

– Да что ты, мама! Я же не маленькая, – вспыхнула Хамиз.

Итак, маленькая горошина сделала свое большое дело: два юных сердца потянулись друг к другу.

С этого дня Алибулат, что ни час, под любым предлогом заглядывал к ним в дом.

С этого дня Хамиз не отходила от зеркала: то заплетала, то расплетала косы, расчесывала волосы то на прямой пробор, то на косой. Одно платье сменялось другим…

Ища нечаянной встречи с юношей, она по нескольку раз на дню бегала к роднику за водой. А на полевых работах проявила такое усердие, что Садрудин, хоть и негоже председателю отмечать свою дочь, вынужден был включить ее в список передовых колхозниц. Казалось бы, Умужат должна радоваться. Но постепенно радость ее стала переходить в беспокойство. Что, если люди подумают, будто Хамиз сама бегает за парнем? Только подай женщинам повод для сплетен – они обольют тебя такой грязью, что за всю жизнь не отмоешься. И еще – нельзя, чтобы они виделись наедине. Только при ней, только у нее на глазах… И потому Умужат, сама пустившая этого коня, теперь испугалась его быстрой скачки и стала понемножку придерживать поводья.

Вот и сейчас, послав дочь на участок, где закладывался фундамент, она уже раздумывала, правильно ли она поступила, и с беспокойством косилась на ворота: ей казалось, что дочь слишком долго не возвращается.

А между тем приготовления к праздничному обеду шли полным ходом. Хозяйка дома, взволнованная, раскрасневшаяся, в марлевой косынке, съехавшей набок, едва успевала отдавать распоряжения.

– Умужат, вон там в эмалированной кастрюле соты с медом… Патимат, подай-ка мне баранью голову. – И Аминат, сунув в огонь очага тонкую длинную лучину, стала палить шерсть на бараньей голове. Запах горелой шерсти и мяса сразу распространился по двору.

Умужат наконец-то дождалась дочери и, разумеется, не упустила возможности выставить ее в выгодном свете перед хозяйкой.

– Аминат, уркачу лучше получается у Хамиз. Ты не против, если она сделает? А я пока переберу крапиву, – и Умужат взяла в руки сито с крапивными листьями.

При этом Патасултан и Патимат многозначительно переглянулись.

– Эта хитроумная Умужат дала мне хороший урок, – зашептала Патимат, склонившись над саргасом, в котором она вместе с Патасултан перебирала бараньи внутренности. – «Хамиз лучше меня сделает», – передразнила она Умужат. – А я-то, а я-то… если что-нибудь поручают моим дочерям, сейчас же вскакиваю и говорю: «Лучше я сама, а то они еще испортят…»

– Клянусь тебе этой землей, что у нас под ногами, и землей, в которую мы все уйдем, что Умужат сегодня всю ночь не спала – учила дочь готовить уркачу, – зашептала Патасултан.

И обе женщины, перешептываясь, так низко склонились над саргасом, что их губы почти соприкасались, как у влюбленных.

Когда обед общими усилиями был готов, все эти яства понесли туда, где шла стройка. Там, на будущем дворе будущего дома, расстелили паласы, как скатерть-самобранку. А на ней возвышались целые горы угощенья на любой вкус: и пышные душистые ломти свежего, только что из печи хлеба, и зеленое, как майская трава, курзе из крапивы, и рассыпчатая, обильно политая маслом каша из кураги, и ярко-желтый, как солнце, хинкал из кукурузной муки, и медовое уркачу, приготовленное руками Хамиз, и в центре всего этого великолепия на огромном блюде вареная баранья голова.

Мужчины, поработавшие на славу, с жадностью набросились на еду.

– Дай-ка сюда баранью голову! Она так вкусно пахнет, что и мертвый проснется!

– Э, нет, это я заказывал, а тебе каша из кураги!

– Мало ли что заказывал! Не тому достается девушка, кто ее засватал, а тому, кто на ней женится.

И вот уже Магомед, самый старший за этим «столом», вытащил из-за голенища сапога нож: ему, как старшему, положено было разрезать и разделить между всеми это лакомое блюдо.

– Пусть стол этого дома всегда накрывается не беднее, чем сегодня! – торжественно произнес он и протянул первый кусок Алибулату как будущему хозяину дома. – Здесь тебе и кусочек глаза, чтобы ты всегда и везде был зорким, и кусочек уха, чтобы издалека слышал любой зов, и кусочек языка, чтобы мог ответить на этот зов. Пусть он шевелится только тогда, когда захочет говорить правду.

– Вай, Магомед! – не выдержала Умужат, желая поскорее выставить перед всеми таланты своей дочери. – Пока ты разделишь баранью голову, уркачу остынет. Как же тогда вытащишь ее из пиалы – она затвердеет, как стекло. Зря, что ли, старалась Хамиз, – и, сделав ударение на последней фразе, она взяла в руки пиалу и, воткнув чайную ложку в янтарную гущу, не без труда вытащила кусок, за которым вилась длинная спиральная нить.

И сразу сладко запахло летом, цветущим лугом, солнцем… И словно затрепетали над головами пчелиные крылышки.

– Вахбабай! – выкрикнул кто-то из мужчин. – И чего только не придумают женщины, чтобы лишний раз полакомиться медом!

– Пусть жизнь молодых в этом доме будет сладкой и ароматной! – вдруг громко сказала Патимат и, выхватив из рук ошеломленной Умужат ложку с уркачу, протянула ее Хамиз.

Это был выпад, явный и уже неприкрытый выпад против Умужат и Хамиз.

Патимат словно бы объявила всему аулу: «Как ни хитри, а мы-то все равно видим, что ты та самая куропатка, которая квохтаньем выдает свое гнездо».

Над «столом» воцарилась могильная тишина. Десятки глаз – сочувственных, осуждающих, насмешливых, завистливых, любопытных, да, прежде всего любопытных, – устремились на Умужат и Хамиз: как-то они теперь выкрутятся?

Хамиз вспыхнула, всхлипнула и, оттолкнув ложку, протянутую к самому ее рту, убежала…

Умужат так оторопела, что в первый момент не могла произнести ни слова. Но на помощь ей уже спешила Аминат: как-никак яд этой насмешки распространялся и на нее.

– Вай! – громко сказала она. – Я вижу, если мы думаем о себе только днем, то находятся люди, которые пекутся о нас и ночью. Ай-яй-яй, Патимат, зачем тебе нужно было вгонять девушку в краску! Ты сама мать, и у тебя дочери…

– Огонь в мешке с соломой не утаишь, – ничуть не смутившись, продолжала Патимат. – Хоть пройди от Магриба до Машрика, лучшей пары не сыскать!