Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)
Гаджикули бросил на землю пистолет и вышел из своего укрытия, чтобы все видели – это он, а не его сыновья, убил Абдуллу.
Он пощадил свою дочь, потому что даже в птицу весной не стреляют, так как у нее в утробе может таиться маленькое яичко. И овцу не режут, коли она носит ягненка.
На звук выстрела к дому Шамсудина уже бежали люди. Гаджикули слышал тяжелый топот мужских ног и причитания женщин. Никто не тронул старика, потому что голова его была седа и еще потому, что он стоял перед ними безоружным. Но Гаджикули было бы легче, если бы они растерзали его.
– Ты убил отца своего будущего внука, – сказал ему Шамсудин. – Ступай… Не попадайся нам на глаза…
Абдуллу хоронили как героя, самые почетные мужчины аула несли его тело на черной бурке… Но когда аул Струна оплакивал своего непослушного сына, аул Загадка торжествовал свою победу – в этот день открылись все девять лудилен, мастера водрузили на головы каракулевые папахи, а бывший жених Зарифат послал отца в другое почтенное семейство сватать себе невесту.
А Зарифат? Что сталось с нею? Потеряв любимого, все силы своей нежной нерастраченной души она сосредоточила на будущем ребенке. Когда он родился, она дала ему имя отца.
…Прошло много лет. Потускнела, стерлась вражда между аулами. У семи родников в погожий день лета и в зимнюю непогодь можно встретить уже постаревшую женщину, молча и скорбно смотрящую в их прозрачную незатихающую струю. Но, находя в роднике свое отражение, отмечая по нему быстролетящие годы, она никогда больше не видела тонко звенящих струн, протянувшихся от родников к небу. То ли глаза ее ослепли от слез, то ли ослабли от времени. А может быть, струны эти видны только влюбленным…
III
ТРОПИНКА АХМАДИ
– Вай, вай, мой сын ничего не хочет знать, кроме своей работы. И жена попалась такая же! Словно две капли воды, зачерпнутой одной черпалкой из одного родника. Оба так и рвутся из дома. Все нормальные родители заботятся о своих детях. А они?.. Лишь бы родить да бросить в подол бабушке. А что бабушка? Разве бабушка может помочь внуку поступить в институт? Вот бедный ребенок и поехал сам на свой страх и риск. Мечтал вернуться художником, мечтал нарисовать всех людей аула, всех до единого. Мечтал украсить портретами героев колхозный клуб. Вай, вай, голова разламывается, как подумаю, сколько хотел сделать мой бедный внук! А не сделал. И все из-за своих беспечных родителей. Не обидно было бы, если бы он не умел рисовать. Или умел, но чуть хуже. А он? Да положи рядом со мной его рисунок, что он рисовал с меня, и вы скажете: «Здравствуй, Аминат», не мне, а картине, срисованной с меня. Потому что она, эта картина, больше похожа на меня, чем я сама. И это так же верно, как то, что я, Аминат, бабушка своего внука Машида. Клянусь именем моего единственного сына Ахмади! А как он нарисовал петуха! Петух у него поет громче, чем на самом деле. Ягненок у него блеет, а птица летит… А какой-то подлец из зависти поставил ему двойку. Разве не обидно! И за что?! За тень!
– Эй, жена! – крикнул Ахмади. – Мать идет, узнаю ее монолог…
С тех пор как Ахмади вернулся с войны слепым, его слух настолько обострился, что он мог бы извещать аульчан о прибытии самолета, только что поднявшегося со взлетной площадки в Махачкале.
Когда они с Аймисей проходили по узкой горной тропинке, он говорил: «Посторонись, дай дорогу ослику, нагруженному поклажей».
И Аймисей начинала раскладывать еду на камне, потому что знала – до того времени, когда из-за поворота покажутся длинные ослиные уши и два «горба» поклажи, они вполне успеют пообедать.
Вот и сейчас, взгромоздившись на кирпичную кладку, Аймисей увидела вдали на пыльной дороге маленькую черную точку, которая, правда, приближалась к ним со скоростью метеорита, еще не достигшего земли, но грозящего вот-вот удариться о ее твердую поверхность. Впечатление это усиливалось тем, что Аминат, спеша, почти не касалась ногами земли.
Аймисей уже узнавала ее широкое черное платье, которое она одной рукой придерживала за подол, чтобы не загребать пыль. Другой рукой старуха размахивала, как крылом, помогая движению.
Подбежав к кирпичному каркасу будущего Дома культуры и увидев наверху сына и невестку, Аминат вспыхнула, словно очаг, в который подбросили сухие кизяки:
– Сидят как ни в чем не бывало и перекладывают свои кирпичики! О бедный Машид, о мой несчастный внук, за что, за какие грехи тебе достались такие родители! – и Аминат, сорвав с головы платок, стала совершать движения, напоминающие ощипывание курицы, перед тем как бросить ее в кипящий котел. Однако при этом ни один волос не упал с ее головы.
– Можно подумать, – причитала она, – что мой внук, а ваш сын Машид не веточка с вашего дерева, а соломинка, которую ветер случайно занес на ваш двор. Как вы можете сидеть здесь, когда ваш сын вернулся домой, словно бурдюк, из которого вытекло все вино?!
– Что же вы предлагаете, мама? – спросила невестка.
– Как что! – удивилась Аминат. – И ты еще спрашиваешь меня – что?! Надо ехать к этому учителю и сказать ему, кто он такой!
– Ты, как всегда, права, мать! – сказал Ахмади, на прерывая своей работы. Он никогда не спорил и не пререкался с матерью и на все ее крики отвечал одинаково.
Но слова его на этот раз не возымели того действия, которое оказывает ведро воды, выплеснутое на разгоревшееся пламя.
– Что же это получается, – еще больше рассердилась Аминат, – я всегда права, а вы ничего не делаете по моему совету. – И добавила жалобно: – И внук Патасултан, и внучка Хатимат, и правнук Маседу – все поступили. А ваш сын провалился. И было бы из-за чего! А то из-за тени!
– Вот пускай и научится рисовать тень, – беспечно ответила Аймисей.
Но ее слова повлекли только новый взрыв гнева:
– Мусульмане, вы слышите, как спокойно она это говорит! Да в будущем году он должен быть уже на втором курсе.
– Что же теперь делать, – возразила Аймисей. – Не в пропасть же прыгать!
Аминат, видя, что ни невестка, ни сын не собираются ничего предпринимать, пришла в совершенную ярость.
– Вай, сын мой, – закричала она, пытаясь вскарабкаться на кладку, чтобы быть ближе к сыну, – езжай в город и как можно скорее! Да надень все свои ордена! Не для того же они тебе даны, чтобы лежали в ларе.
– Уже поздно, мама, но мы подумаем, узнаем… – уклончиво ответила за мужа Аймисей.
– Ну хорошо же! – угрожающе проговорила Аминат и, мгновенно соскользнув с кладки, побежала по тропинке легче перышка, уносимого ветром.
Когда старуха ушла, супруги заспорили между собой.
– Если у него есть талант, он все равно пробьется, не сегодня, так завтра, – сказал муж.
– Его возьмут в армию, – сказала жена.
– Вот и хорошо. Армия сделает из него мужчину. А то… ветер у него в башке, – сказал муж.
– А у кого это в семнадцать лет не гулял в голове ветер! Не нравится мне, когда отцы с позиции своего возраста и опыта смотрят на сыновей, – сказала жена.
– Каждый человек должен своим горбом заработать право на жизнь, – сказал муж.
– А я вовсе не хочу, чтобы мой сын стал горбатым, – сказала жена.
– Это вы с бабушкой его разбаловали. Да еще вбили ему в голову, что он талант, – сказал муж.
– А я так горжусь тем, что у моего сына талант. Талант – это счастье, – сказала жена.
Неизвестно, долго ли еще продолжался бы их спор и чем бы он кончился, но Ахмади вдруг вскинул голову и, склонив ее набок, замер, прислушиваясь, как орел, почуявший добычу.
– Самолет, – наконец сказал он. – Видно, сегодня дали второй рейс.
Забыв обо всем на свете – о причитаниях и упреках матери, о сыне, получившем двойку из-за какой-то тени, двойку, которая могла испортить ему жизнь, о нескончаемом споре с женой по поводу воспитания сына, о работе, которая его, слепого, вернула к жизни, – он стоял и каждой клеточкой своего тела, каждым нервом души прислушивался к отдаленному, слышному только ему рокоту самолета, потому что этот мужчина с шевелюрой, густой и белой как морская пена, и с черной повязкой на когда-то живых и острых глазах обладал теперь слухом, недоступным смертному человеку. И когда он замирал так, Аймисей чувствовала, как он отдаляется от нее и от всех других людей, переходя в недоступный ей мир – мир природы: растений, птиц и зверья…
И там, в этом мире, существуют свои законы, свои сигналы и переклички. Там совсем иные, не человечьи, особенности обоняния, осязания, зрения и слуха…
Но не всегда он был таким.
…Имя Ахмади он получил в честь прадеда, умершего накануне его рождения. Старого пахаря любили и уважали в ауле. А тот, кто был честен и трудолюбив на этой земле, умирая, как бы передавал свое имя мальчику из своего рода, а вместе с именем и свои лучшие черты.
Итак, Ахмади призван был продолжить имя и дело своего прадеда.
Но, к удивлению родителей, он рос мечтательным, как бы оторванным от той земли, которой его честный прадед отдал свои руки и жизнь.
Как-то зимой он притащил в саклю озябшего воробья.
– Отец, почему у воробья крылышки ма-а-хонькие, а летает он высоко-высоко? А у курицы большие, но она совсем не летает? Почему, а?
– Ну-у, сынок, – начал отец, не зная, что ответить сыну, но и не желая показать своей неосведомленности, – наверное, потому, что курица несет яйца… ведь не на небе же ей нестись, вот она и держится ближе к земле.
…– Вы не видали нашего Ахмади? – вечно бегала по аулу Аминат. – Что за ребенок! И на семи цепях его не удержать дома!
А тот в это время, собрав ребятню где-нибудь подальше от своей сакли, увлеченно рассказывал ей, что человек может полететь как птица. Для этого только надо, когда дома зарежут курицу, собрать во дворе все перья, потом купить в лавке бутылочку с клеем и приклеить куриные перья к своим рукам. А потом надо встать на холме, взмахнуть руками-крыльями, и тогда поднимешься в небо и полетишь как журавль.
Все ребята, рассевшись на горячих камнях, слушали его раскрыв рты.
Больше всего Ахмади волновался по поводу того, как быть с девочкой, что ходила к ним в школу из аула Загадка. «Не возьму ее с собой, – решал Ахмади, – она вредная! Когда я дернул ее за косу, она пульнула мне в нос чернильницу! Потом целую неделю всем на смех пришлось ходить с сизым носом, потому что чернила никак не смывались». «Да ладно, пусть летит, – в другой раз милостиво соглашался Ахмади. – Пусть она держится за палочку, как лягушка-путешественница. Один конец палочки буду держать во рту я сам и ни за что, даже если охотник подстрелит меня, не выпущу палку изо рта. А другой конец… Кому бы доверить другой? Пожалуй, Сурхаю… А если вдруг ему захочется зевнуть, и он, забыв о палочке, возьмет да зевнет? Что тогда будет с Аймисей? Ведь она упадет на землю и… и… Нет, пусть лучше она сидит дома и ждет меня».
Однажды утром в доме Байсунгура и Аминат случилось необычайное происшествие. Ничего подобного в ауле Струна не видывали, наверное, с того самого дня, как ударила о землю первая кирка, чтобы положить начало их аулу.
Мать Байсунгура Парсихат, как всегда, поднялась ни свет ни заря и, сев на молитвенный коврик, стала «общаться» с аллахом. И вдруг краешком глаза она увидела нечто такое, от чего ее колени задрожали, а глаза полезли на лоб. Зная, что прерывать молитву нельзя, это несмываемый грех (только увидев, что загорелся хлеб в поле, имеешь на это право), Парсихат изо всех сил старалась молиться, отгоняя от себя страх. Но когда чудовища, похожие на общипанных чертей, окружили ее со всех сторон, она пронзительно вскрикнула и… потеряла сознание.
Ее крик переполошил весь дом. Из спальни выскочил Байсунгур. Торопливо накидывая на плечи платок и пытаясь прикрыть им ночную сорочку, следом за мужем прибежала и Аминат. Четверо детей в майках и трусиках, заспанные и взлохмаченные, окружили бабушку. Первым опомнился старший, Алибулат…
– Ха-ха-ха! Да это же куры и петух!
– Бабушка испугалась кур! – тут же, хохоча, подхватили и остальные внуки.
– Какие вам куры! – оборвала сыновей Аминат. – Где это вы видели, чтобы куры ходили голые, без перьев.
– Да их же общипали! – сказал Байсунгур.
– Вай! – заголосила пришедшая в себя Парсихат. – Клянусь аллахом, это дело рук самого дьявола. Сколько живу, а такого не видывала. Ох, не к добру это, не к добру!
– Я догадываюсь, кто это сделал, – поджала губы Аминат. – Это они нам назло. Ну я этого так не оставлю! – И Аминат бросилась было на крышу, чтобы оттуда оповестить соседей, что она разгадала их коварную и злобную проделку.
– Погоди! – остановил ее Байсунгур и покосился на своего младшего: у Ахмади вся голова была в пуху, словно он спал на подушке с порванной наволочкой. – Коли тут постаралась нечистая сила, кур нельзя теперь держать. Придется их зарезать.
– Надо зарезать и раздать нищим! – подтвердила и Парсихат. – Иначе быть беде!
– Бабушка, отец! – вдруг заплакал Ахмади, бросаясь от одной к другому. – Не надо их резать. Это совсем не нечистая сила. Это я их ощипал.
Наступила такая тишина, что слышно стало, как ощипанные куры, растерянно переступая, царапают коготками пол.
– Ах ты!.. – наконец опомнилась Аминат и уже протянула руку, чтобы отвесить сыну звонкий подзатыльник.
Но муж перехватил ее руку.
– Скажи, внучек, зачем ты это сделал? – заплакала Парсихат. – Ты посмотри, как холодно теперь курам без перьев, как… как им стыдно ходить раздетыми.
– Я… я… – заикаясь и чуть не плача, пробормотал Ахмади, – я хотел из их перьев сделать себе крылья… как у Икара.
– Я тебе покажу Икара! – закричала мать.
– Когда полетишь, сынок, не забудь и про нас, – засмеялся отец.
– Вабабай! – воскликнула бабушка Парсихат. – Теперь я, кажется, начинаю кое-что понимать. А я-то, грешная, думала, это ты, Аминат, берешь у меня из подушки пух.
Но даже эта история не расхолодила Ахмади.
Прошло немного времени, и он снова стал таинственно исчезать из дома.
…Над пропастью Цолбок висела огромная скала с маленькой пещерой внутри. В этой пещере и кипела работа. Ахмади все делал сам. Никому не решался он открыть свою тайну, кроме… кроме Аймисей.
Однажды он нагнал ее на тропинке:
– Аймисей, ты умеешь хранить секреты?
– Чтобы никому-никому? – растерянно уставилась на него девочка и даже сняла со спины маленькую плетеную корзинку – чег.
– Конечно, никому. На то он и секрет.
– Не знаю… пожалуй, лучше не говори, а то вдруг я нечаянно…
– Ну и болтуньи же вы, девчонки…
– Нет, все-таки скажи…
– Тогда пошли.
– Ван, как же ты забираешься в эту пещеру?!
– Очень просто. Топ – и все! Давай руку.
– Ой, я боюсь!
– Закрой глаза.
– Но тогда я обязательно упаду в пропасть.
– Глупая, я же держу тебя. Ну вот и все. А ты боялась.
– Вай, как здесь темно! И мокро…
– Это брызги от водопада. Хочешь посмотреть на водопад?
– Ой, не надо! У меня уже голова кружится. А змеи здесь не водятся? А вдруг меня ужалит змея!
– Пусть только попробует! В следующий раз я возьму с собой кинжал Алибулата. Ну как, правда здесь хорошо? Когда я полечу, ты сядешь здесь и будешь смотреть.
– Как… полетишь? Ты что, хочешь броситься в эту пропасть? Ой, Ахмади!
– Да нет же, при чем тут пропасть! Я полечу в небо! Вот это и есть секрет. Смотри! – И Ахмади поднял с пола пещеры старую шубу из овчины.
– Сколько перьев! Зачем они тебе?
– Я делаю крылья, – с важностью пояснил Ахмади.
– Ты умеешь даже делать крылья? – И Аймисей взглянула на него так, как смотрит маленький камешек на высокую гору.
– Слыхала что-нибудь про Икара?
– Да, по ведь он разбился!..
– Это потому, что Икар поднялся слишком высоко.
– Знаешь, Ахмади, я тоже хочу, чтобы ты поднялся высоко, – призналась девочка, – и чтобы я стояла на крыше и махала тебе рукой. Но чтобы ты не разбился.
И тогда Ахмади, польщенный, разложил перед ней свое богатство: два огромных крыла из плотной бумаги, обклеенных куриными перьями.
Сосредоточенно осмотрев «крылья», Аймисей нашла, что они недостаточно прочные. Ведь бумага так легко рвется, а перья могут отклеиться. Она предложила притащить из дома материю и нитки с иголкой, чтобы каждое перышко крепко-накрепко пришить к материалу.
– Вот здорово! – обрадовался Ахмади. – Какая ты молодчина, хоть и девчонка!
И он от души пожалел, что у Икара не было такой помощницы, – тогда бы он наверняка не разбился.
…Мать Аймисей не могла нарадоваться на дочку – каждый день она уходила в горы и возвращалась с полной корзинкой кизяков. «Бывало, пробегает без толку все каникулы, а теперь стала такая хозяйственная. Что ни день – приносит кизяки и складывает на зиму», – делилась она своей радостью с соседками.
И невдомек ей было, что дочь вовсе не ради кизяков убегает из дому и что добрых полдня она проводит в пещере, пришивая перья к матерчатым самодельным крыльям.
Но, как говорится, какой бы длинной ни была тропинка, все равно у нее есть конец.
И вот наступил день, когда крылья были готовы…
Все ребята собрались на лужайке у семи родников. Как раз над ними возвышался утес, с которого Ахмади и намеревался взлететь в небо.
Стоял ясный солнечный день июльского лета. Небо сияло бирюзой, а земля изумрудом. В необъятной выси, широко распластав свои могучие крылья, парили орлы. А люди занимались обычными будничными делами. Мать Ахмади, Аминат, не подозревая о величии момента, окучивала картошку, которая уже выпустила веселые лиловые цветы с желтыми глазками. Байсунгур, привычно размахивая серпом, жал на лугу траву.
И надо всем этим, словно приветствуя мирную жизнь под мирным небом, счастливо заливался жаворонок. Он то спиралью ввинчивался в небо, то камешком летел вниз, к земле, будто боялся обидеть кого-то из них или соединял землю и небо невидимыми нитями. Словом, держась недалеко от земли, жаворонок не забывал и о небе.
Ахмади надел свои крылья, затянул ремни и гордо встал на утесе.
У мальчишек так и загорелись глаза. А девчонки выражали свой восторг буйными вскриками: «Вай! Вабабай! Глядите, Ахмади сейчас полетит в небо, как жаворонок!» Аймисей стояла вся красная от волнения и гордости – ведь это ей он доверил свою тайну. Более того, она сама, собственными руками, шила эти крылья.
– Эй, тише! – закричал Ахмади. – Закройте на минутку глаза. А когда откроете, я уже буду лететь над вами.
И хотя ребятам очень хотелось увидеть, как он оторвется от утеса и взлетит в небо, они послушно зажмурились. Разве можно перечить такому смельчаку?!
И только Аймисей ослушалась. Она приоткрыла один глаз и увидела, как Ахмади взмахнул руками с нацепленными на них крыльями, но, вместо того чтобы подняться в воздух, камнем бухнулся вниз. Она вскрикнула.
Ребята открыли глаза и, обгоняя друг друга, бросились к своему поверженному герою.
Ахмади неуклюже лежал на траве, из носа у него текла кровь. Ребята пытались поднять его, но он так запутался в своих крыльях, что не мог даже пошевелиться и только бормотал: «Мама, мама…»
– Бегите кто-нибудь за матерью, – приказала Аймисей. – Она там, на делянке…
В тот же час «героя» увезли в больницу. У него оказалась трещина ключицы и перелом руки, и он два месяца проходил в гипсе.
Так бесславно кончилась попытка Ахмади преодолеть земное притяжение.
Но лестное прозвище «Икар» прочно закрепилось за ним.
…Ахмади суждено было подняться в небо. В восемнадцать лет ушел на фронт летчиком, а вернулся с черной повязкой на глазах.
Но, заслышав гул самолета, он всякий раз вспоминал свое детство, свой бесславный и все-таки прекрасный полет на самодельных крыльях, свою юношескую мечту о небе и испытывал такое страдание, по сравнению с которым физическая боль – ничто.
Жена, зная об этом, всеми силами пыталась его отвлечь, переключить его память на другие, более веселые воспоминания. Вот и сейчас она сказала, стараясь придать своему голосу беспечность:
– Милый, а помнишь, как ты ездил в Манзикули за абрикосами?
В семейных преданиях хранилось два замечательных случая из детства Ахмади. Один – с крыльями Икара. Другой – с абрикосами и осликами. И если первый болью отзывался в сердце Ахмади, напоминая о несбывшейся мечте, то второй, казалось, не сулил никаких огорчений.
Но сегодня почему-то даже этот безобидный, этот забавный случай с десятью осликами не веселил его.
Один за другим ложились на кладку кирпичи. И тяжелыми, как эти камни, были его воспоминания.
«Горы и скалы, пастбища и родники, – мысленно обращался он к ним, – я вижу вас прежними: зелеными – весной, разноцветными – летом. Помните ли вы мальчишку с облупленным носом? Давно уже нет на свете того мальчишки, а вместо него ходит по тропинке седой человек с черной повязкой на глазах. Когда вы увидели его в первый раз, горы, вы, наверное, удивились, почему он идет так боязливо, так осторожно, словно и не горец, а приехавший сюда горожанин. Но скоро вы все поняли, вы стали бережно водить его по тропинкам, звуком упавшего камешка вы оповещали его об опасности, журчанием родника – о привале, эхом – о приближающейся машине. Вы стали беречь своего сына, бывшего мальчика с десятью осликами, бывшего «Икара» с наивными самодельными крыльями, бывшего солдата с живыми веселыми глазами».
– Аймисей, а ты помнишь, какого цвета были у меня глаза?
– Зачем ты опять об этом? Ведь столько времени прошло.
– Я хочу вспомнить, какого цвета были у меня глаза, – упрямо повторил Ахмади. – Или ты забыла?
– Милый, разве я могла забыть? Знаешь, когда я по-настоящему увидела их в первый раз? Там, в пещере, когда ты откинул овчинную шубу и показал мне крылья из бумаги. Глаза у тебя были большие-большие, цвета печени только что освежеванного барашка. И они улыбались раньше, чем улыбнутся губы…
– Спасибо! – глухо сказал Ахмади. И отвернулся. Может быть, он хотел скрыть от жены невольные слезы. Может быть, судорогу, неожиданно исказившую его лицо. А может, там, вдали, на извилистой черной тропинке, хотел увидеть мальчика на ослике во главе целого ослиного каравана…
…В то утро отец положил на спины девяти осликов плетеные корзины, а на десятого посадил сына.
– Езжай в Манзикули, за абрикосами. Надо вовремя собрать… Иначе весь труд садовода пойдет насмарку.
Едет Ахмади верхом и громко распевает песни. Едет навстречу солнцу. Шуршат камешки под копытцами ослов. И вдруг один камень срывается и летит в пропасть. «Пожалуй, так недолго потерять и осла», – думает мальчик и, оглянувшись, начинает считать: один ослик, два ослика, три ослика. Словом, насчитал девять. «А где же десятый? – пугается Ахмади. – Неужели потерял?» «Потерял!» – тут же подтверждает эхо. Он снова считает, загибая пальцы: «Один ослик, два ослика, три ослика… девять!» От страха и от усердия пот выступает у него на лбу. «Неужели недоглядел? Что скажет отец? Что скажут там, в Манзикули? Ну и ротозей же ты, Ахмади! Тебе нельзя доверить даже ослов». Он слезает со своего ослика и снова начинает счет: «Один ослик, два ослика, три ослика… десять осликов. Ура, все на месте!» Успокоенный, мальчик садится на осла и едет дальше. И снова утреннее солнце ласкает его. И снова песня так и рвется из горла. А ветер подхватывает ее своими крыльями и разносит далеко-далеко. И вот уже кажется, что поет целый хор и Ахмади в нем – запевала.
«Пожалуй, надо опять посчитать, – через некоторое время решает Ахмади и, обернувшись, загибает пальцы: – Один, два, три… Вабабай, опять только девять ослов!» Мальчик сползает со спины осла и снова начинает счет: «Раз, два, три… десять. Вах! Откуда же он взялся?!»
Ахмади взбирается на спину ослика и опять считает – опять получается девять! Снова слезает – десять. Снова садится на осла – девять. Ахмади чуть не плачет – ему кажется, кто-то, прячась за этими скалами, просто издевается над ним.
Когда старший брат, посланный ему навстречу, показался на дороге, Ахмади бросился к нему с криком:
– Алибулат, я, кажется, потерял осла. Он, наверное, свалился в пропасть.
Брат пересчитал ослов. Все десять были налицо.
– И у меня так получается, когда я схожу с осла, – смущенно признался Ахмади. – А как только сяду, снова девять.
– Ха-ха-ха! – расхохотался брат. – Так ты же не считаешь того осла, на котором сидишь».
Конечно, брат не сделал из этой истории тайны: в ауле еще долго смеялись над незадачливым счетоводом, и пристыженному Ахмади ничего не оставалось, как молча сносить свой позор. С тех пор в ауле Струна даже родилась новая поговорка: «Ты считаешь, как тот Ахмади, что пересчитывал осликов на горной тропинке».
…Обычно это воспоминание забавляло Ахмади. И потому, видя, что он загрустил, Аймисей решила напомнить ему о случае с осликами. Но сегодня даже это не развлекло его.
«Эх ты, самозваный Икар, – с горькой усмешкой обращался к себе Ахмади, – тебе не только не дано управлять самолетом – ты даже не сможешь сосчитать осликов на горной тропинке, как и увидеть этой тропинки…»
В горах, прилегающих к аулу Струна, после войны появилась странная тропинка. Вообще-то она испокон веков извивалась вокруг утесов и скал, то взмывая вверх, то круто падая вниз. Берущая начало у подножия гор с берега реки, она поднималась в облака. Она соединяла два аула – Струну и Загадку. С детства это была любимая тропинка Ахмади. Когда он вернулся с фронта, его первым делом потянуло сюда. Но разве можно отпустить в горы совершенно слепого человека! Как только кто-нибудь из аульчан видел, что Ахмади направляется к своей тропинке, он сейчас же посылал вдогонку сына или внука. Но Ахмади терпеть не мог, чтобы его сопровождали.
И тогда аульчане вдоль всей тропинки, от подножия до самой вершины, вбили колья и соединили их проволокой. Теперь Ахмади, держась рукой за проволоку, мог без опаски ходить по тропинке. Но она, казалось, потеряла свою свободу и стала напоминать каторжанина, закованного в цепи. Она словно бы жаловалась путникам: «Посмотрите, что сделали со мной!»
Первое время эта изуродованная тропинка мозолила людям глаза, но потом к ней привыкли и уже не замечали ни кольев, ни проволоки. Разве к лицу оплакивать потерянный кнут, если давно утратил коня?
А дорожку эту так и называли теперь – «тропинка Ахмади».
…Его воспоминания прервал гул самолета. Теперь он уже летел обратно – из аула в город. И Ахмади про себя отметил это. Давно уже миновало то время, когда в горах на самолет смотрели словно на чудо заморское. Теперь птицы с негнущимися крыльями из стали и алюминия, как и орлы, стали постоянной принадлежностью неба над горами… А когда-то, когда-то…
Разве можно забыть тот день, когда за аулом приземлился первый самолет, да еще с самим Байдуковым на борту…
Чкалов, Байдуков, Беляков – отважные летчики, покорители Арктики! Не их ли портреты висели над узкой мальчишеской койкой Ахмади…
И вдруг Байдукова аульчане избирают депутатом в Верховный Совет. И он, герой, летчик, в сознании Ахмади такой же легендарный, как Икар, прилетает к ним в Хунзахский район на встречу со своими избирателями. Неужели Ахмади увидит самого Байдукова, живого, а не на фотографии в газете?
Аулу Струна посчастливилось: площадку для приземления самолета выбрали именно на его территории. Загодя ее выровняли, утрамбовали, очистили от камней. С вечера накануне этого события еще раз осмотрели – не осталось ли здесь хоть малого камешка…
Перед рассветом знаменательного дня старики собрались на годекане.
Пришли все, даже те, которые уже почти не вставали с постели. Ни один камень не пустовал. Наоборот, их не хватало, и мужчины подкатывали все новые и новые.
Ахмади, хоть и был мал, тоже прибежал сюда. Разумеется, он не имел права на камень в годекане. И потому стоял, жадно ловя степенные речи старцев. На этот раз старики были встревожены и потому без конца крутили кальян.
– Говорят, если в небе тучи, а над землей туман, то стальная птица не может сесть на землю, – озабоченно сказал один.
– Иншааллах, туч не будет, а туман рассеется. Вот та звезда на востоке потускнела, значит, распогодится, – успокоил другой.
– А я боюсь, – признался третий, поглаживая морщинистой рукой свою белую как водопад бороду, – я боюсь, как бы эта птица не ударилась крылом о наши горы. Вон они какие высокие и острые!
И все старики испуганно посмотрели в сторону гор, наверное первый раз в жизни пожалев, что их вершины так остры и высоки.
– Не может быть, – вмешался четвертый. – Она же, говорят, летает рядом с солнцем.
Ахмади разволновался. Ему очень хотелось тоже вступить в разговор и уверить старцев, а заодно и себя, что Байдуков прилетит, обязательно прилетит, не может не прилететь, но по обычаям гор он не имел права сам заговаривать со старшими. Тогда он стал смотреть в небо, страстно умоляя кого-то, чтобы туман рассеялся, чтобы тучи разошлись, чтобы рассвет наступил скорее, а небо было чистым и ясным.
Он вспомнил, как его бабушка Парсихат, сидя на молитвенном коврике, просила о чем-нибудь аллаха, и зашептал: «Сделай так, чтобы туман поскорее распался на клочья, сделай так, чтобы вышло солнце, а Байдуков поскорее прилетел и самолет приземлился на поляне».
Пока он так шептал, действительно наступил рассвет, небо из темно-серого стало зеленым, из зеленого – белым, из белого – розовым. И, перебрав разные цвета спектра, над горами взошло утро.
Туман растаял, словно и не было, облака разорвались на тонкую пряжу и уже не могли заслонить восходящего солнца.
И тут-то Ахмади увидел самолет. Первый самолет в своей жизни. Он летел так высоко и казался таким маленьким, что Ахмади сначала принял его за орла. Но самолет приближался, и вот уже Ахмади увидел, что крылья у него неподвижны, что на каждом крыле горит красная звезда, и услышал в небе густой мощный рокот.
Ахмади вскрикнул и бросился к самолету.
И тут случилось чудо! Почему-то он, Ахмади, оказался не на земле, а в кабине самолета. А внизу бежали ребята и кричали: «Салам тебе, бесстрашный герой Ахмади!» А когда самолет пошел на посадку, Ахмади заметил, не мог не заметить, что в руках у ребят его портреты. А вот и Аймисей. Глаза у нее так и сияют, словно из них струями льется синева. От быстрого бега одна коса у нее расплелась, и светлые волосы рассыпались по плечу. Ахмади сдергивает с головы ушанку с пятиконечной звездой и бросает ей.
Но вот ее оттесняют конники. Впереди всех красные партизаны; на них кудрявые папахи и андийские бурки, свалянные лучшими рахатинскими мастерицами. На серебряных поясах позванивают кинжалы. За ними, тоже на конях, – лучшие комсомольцы аула. А следом ровным строем маршируют пионеры и громко поют песню, посвященную герою. Эта песня, написанная Гамзатом Цадаса, набрана красными буквами на всю страницу аварской газеты «Большевик гор».
В колонне пионеров Ахмади различает знакомые лица. Это его друзья: одноклассники, соседи… В небо летят цветы, папахи, платки… «Ура! Салам герою! Салам бесстрашному Байдукову, покорившему Северный полюс!» Все смешивается перед глазами Ахмади.
