Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

ХЛЕБ

Когда горожанин слышит слово «хлеб», то представляет себе полки хлебного магазина, на которых рядами лежат свежие булки. А когда о хлебе слышит житель аула, то в его памяти прежде всего возникает образ земли.

Прохладный весенний день. Аксакал аула Магомедхалид произносит: «Пора!» – и на поле выносят плуг. Первую борозду проводит Сайпудин. Маленького роста, с густой бородой, он идет босиком по полю, засучив штаны почти до колен и налегая на плуг всем телом. Сайпудин что-то шепчет побелевшими от напряжения губами, а плуг мягко входит в землю. Аромат раннего весеннею воздуха смешивается с ароматом растревоженной земли и ударяет в лицо. От него словно оживает, молодеет тело. Мы, сироты, дети войны, идем по борозде, держа в руках маленькие мешочки, и собираем свежие сочные корни.

На другие делянки выходят женщины. То там, то тут мелькнет туго повязанный черный вдовий платок. Пахоту начинают молча, без песен и каких-либо обрядов и шуток.

Домой возвращаемся поздно. Ноет спина. От усталости даже не хочется есть. Замертво падаю на пол, бросив мешочек с корнями.

– Сил нет, – говорит мама, снимая подвязанные веревкой отцовские галоши, и вытряхивает из них землю. – Ноги будто кипятком обдало, а рук не чувствую – окоченели.

– Дожила я, – плачущим голосом затягивает бабушка. – Лучше умереть, чем видеть тебя такой измученной. Вся мужская работа на женщинах. Где это видано? Кончится ли когда-нибудь эта проклятая воина?! Не понимаю, кому только она нужна…

– Общая беда, мать, общей силой ее и отводить. Не одной мне трудно, – вздыхает мама.

Бабушка насильно заставляет меня съесть несколько ложек похлебки, хоть я уже почти сплю. Видимо, это щепотка муки, разведенная в подсоленном кипятке. Я, измученная, сначала даже не чувствую вкуса, но постепенно похлебка пробуждает волчий аппетит, и сон отступает.

– Хлеба хочу, – просит сестра Шахсанат.

– Откуда сейчас хлеб? – вздыхает бабушка. – Хоть бы весна пришла, дождя б пролилось в меру, лето встало бы с доброй ноги, а осень была б не плакучая. Тогда соберем урожай и испечем лепешки. К этому времени, может, и война кончится.

– Если бы мне за месяц до этой беды сказали, что предстоит столько перенести, я бы от разрыва сердца умерла, – говорит мама, дохлебывая скудный суп.

– Нет ничего сильнее человеческого сердца. Море бы высохло, скала бы раскололась, доведись им пережить столько бед, сколько человеку. Когда я вспоминаю горести, выпавшие на мою голову со дня рождения, то кажется, что живу уже триста лет. А как вспомню радости – жизнь точно одно мгновение.

…Голос бабушки слышу уже издалека. Я проваливаюсь в сон, все падаю и падаю куда-то, а во сне вижу снег. Он летит большими хлопьями, ложится на землю торжественно и мягко. Вот отец выбегает на крыльцо в одной майке и отводит со лба густую черную прядь.

– Какой снег! Это подарок судьбы. Вставайте!

Мы, все, кроме маленькой сестры, бежим к нему. Отец поднимает меня на руки.

– Это не снег, а хлеб, – как всегда, говорит бабушка.

А потом она зовет всех к столу. В большом деревянном херче – стопки лепешек, посыпанных размельченной брынзой. Мы берем столько лепешек, сколько хотим… Лепешки очень вкусные, но мама будит меня…

Бабушка кладет передо мной три картофелины и яичко. Мама отдает ей обратно яйцо:

– Оставь себе.

– Мне на работу не идти, – качает головой бабушка, – найду что поесть.

Поле уже все распахано. Комьев на нем не видно: мы, собирая корни, разбиваем комья киркой. Посреди делянки стоят мешки с драгоценными семенными пшеницей и ячменем. У женщин за плечами самотканые паласовые мешочки. В них тоже семена. Мама долго держит на ладони несколько зерен и смотрит на них. Мне кажется, что они прозрачные, что искристые лучи идут во все стороны от зернышек, а не от солнца, И сегодня потому так тепло и радостно, что зернышки лучатся на ладонях женщин. Мама дает и мне несколько. Я жую. Какие они сладкие!

…Осень! Октябрь свирепствует, зло шумит ветрами, хлеб собран в скирды. Взрослые молотят на гумне; мы, дети, хозяйничаем в поле. На наших шеях висят такие же мешочки, что и весной. Мы собираем колоски, оставшиеся после жатвы. По ночам опять ноет спина, будто ее пилят пилой. А руки и щеки горят.

– Дожили, – со слезами на глазах говорит бабушка. – Дождались времечка! Дети стали взрослыми в семь лет! – Она достает из ларя пожелтевшее сало, отщипывает кусочек с горошину, растирает его ладонями и мажет мне лицо и щеки.

Холодный ветер бьет по нашему крыльцу. С начала войны его некому ни починить, ни побелить… Бабушка и мама бегают все утро с ситом и керелом в руках.

На крыльце три мешка зерна, один – ячменя и два – с черными бобами. Это все, что нам досталось. В большой медный саргас со звоном падают бобы.

– Садись перебирай, – говорит мне бабушка. – Самые крупные, неповрежденные вот в этот квача – оставим на семена, а остальные – в мешок.

Мама через сито просеивает пшеницу. Мелкие зерна, еще не совсем зрелые, сыплющиеся сквозь сито, – на муку, а крупные, остающиеся в нем, – на семена. Бабушка керелом подбрасывает ячмень: впереди собираются легкие зерна, позади – тяжелые, наливные.

– О судьба, помоги нам! Будь к нам благосклонна! Пусть и нашим сыновьям будет суждено попробовать хлеб с нового урожая. Пусть семена эти бросят весною в землю мужчины, а не женщины, – все причитает бабушка своим певучим голосом, а мама сегодня кажется мне совсем молодой. Из комнаты несется запах варящихся бобов, и я глотаю слюни… Мне радостно.

С мельницы возвращаемся в сумерки, у мамы на спине большой мешок. Она всю дорогу идет молча, чуть согнувшись. И у меня мешок за плечами, очень тяжело идти, но я не жалуюсь на усталость, а вспоминаю запах горячего хлеба. Издали мы видим бабушку. Она стоит на краю крыши и смотрит на дорогу. Рядом с ней я различаю два маленьких силуэта. Это мои сестры. Они со всех ног бегут нам навстречу.

– Муку несете?! – кричат они хором, прыгая и хлопая в ладоши.

– Да, родненькие! – улыбается мама.

– Пошли быстрее печь лепешки! Бабушка уже сыворотку взяла у Издаг! – сообщают они, перебивая друг друга.

Дома не сразу начинаем печь хлеб. Сначала ссыпаем муку в деревянный сундук, разделенный дощечкой на две части.

– Будь благосклонна к нам судьба, чтобы всегда в доме был берекат – изобилие, чтобы из малой муки вышел большой хлеб, чтобы он был сытным, – просит бабушка, оставляя на муке отпечаток своей руки.

Мы все делаем так же, как и она, чтобы мука долго не кончалась, чтобы сохранила наши силы.

Мама наполняет сито мукой не из мешка, а из сундука.

– Саха! Хватит! – говорит бабушка.

– Сегодня можно больше, – отвечает мама. Бабушка кладет раса и просеивает через него муку.

Ее исхудалое тело качается вместе с ним. В очаге горит кизяк, и от него тянется ароматный дымок, точь-в-точь как от залежалого сена. Мама ставит на большую сковородку кринку с сывороткой, бросает в нее щепоть соли и размешивает ложечкой.

– Пусть чуточку нагреется, сильно не надо! – предупреждает бабушка.

Она делает круглую ямочку в муке, медленно выливает сыворотку и замешивает тесто. Долго, налегая всем телом, мнет его, соскребает все крупинки с раса, снимает прилипшие между пальцами крошки и, собирая их, месит. Потом режет тесто на равные куски, раскатывает каталкой тоненькие лепешки и бросает их на сковородку. И тогда аромат, идущий от очага, смешивается с ароматом выпекаемого хлеба. Мама следит, чтобы лепешки не пригорели. Когда они становятся пышными, она переворачивает их, и пышная сторона сразу розовеет.

Первую лепешку бабушка ломает на пять кусков, но нам пока не дает. Губы ее шевелятся, глаза подняты к потолку: «Пусть никто на земле не испытывает голода, пусть во всех домах будет хлеб! Иншааллах!»

Она отламывает от своей доли крошку и кладет в рот, за ней и мы все начинаем есть.

Вкус этого хлеба я запомнила на всю жизнь. Каким он был сладким, желанным и дорогим! И каждый раз, когда говорят о хлебе, я вспоминаю о том, выпеченном в горном ауле военного времени.

Перевод М. Магомедова.

ЛЮБИМОЕ УКРАШЕНИЕ

Случалось ли вам бывать на кородинском базаре? Говорят, чего там только нет! И любитель старины, и поклонник моды не вернется с этого базара без покупки. Увидишь на женщине необычный платок или дивную нить коралла, спросишь, где купила, и услышишь в ответ: на кородинском базаре!

Тянул меня этот базар к себе, как железо магнитом. Мне все казалось, что там я найду очень редкое старинное украшение…

Заботы и хлопоты закружили меня, и кородинский базар оставался лишь недосягаемой мечтой, но однажды… Однажды я ехала с праздника поэзии. Мои стихи понравились, мне сердечно улыбались, мне шумно хлопали, и теперь, сидя в машине, я чувствовала, как светло и празднично у меня на душе. Я ехала, смотрела в окно машины, любовалась горным пейзажем… И тут вдруг на небольшой поляне я увидела кучку людей. Моя попутчица Эмма заметила мимоходом:

– Вот он, знаменитый кородинский базар…

Не сознавая, что делаю, я рванула ручку дверцы и, наверное, вывалилась бы на ходу, если бы Эмма не удержала меня:

– Куда? Разобьетесь!

– Но ведь это же кородинский базар! – Я все пыталась выйти из машины. – Ведь я так давно мечтала сюда попасть!

Наш водитель Абакар наконец затормозил, и мы очутились на чудесной поляне, пестрой от обилия продавцов в различных одеждах и их удивительно разнообразного товара. Одуряюще пахло медом. Пчелы летали от одной глиняной посудины к другой, застревали в горлышках кувшинов и ухитрялись сопровождать ложку, когда хозяйка накладывала ею мед в стеклянную банку покупательниц. Они поднимались вместе с ложкой, заглядывали в банку, а потом и сами опускались на весы. Может, они считали, что вправе это делать, потому что мед – результат их труда?..

Сладко и остро пах урбеч. Такое разнообразие его я увидела впервые: иссиня-черный из льняных семян, шоколадно-коричневый из абрикосовых косточек, светло-коричневый из орехов.

Вдруг к этому щекочущему ноздри аромату примешался запах смолы. Нарезанная небольшими кусочками, она лежала в банке с водой. Смолу кородинцы добывают из-под сосновой коры. Это любимое лакомство горских детей, что-то вроде жевательной резинки.

Глядя на янтарные кусочки, я вспомнила детство… Как радовались мы, дети, когда к нам в аул приезжали торговцы смолой! И сколько раз, нарушая запрет бедной мамы, я тащила из дома и драгоценную послевоенную муку, и нитки, и мыло, и спички, чтобы обменять их на смолу. Воспоминания так захватили меня, что я во рту явственно ощутила горьковато-терпкий знакомый привкус. И конечно же не выдержала и купила несколько желтых кусочков.

Так, идя от одного продавца к другому, я наслаждалась необыкновенным, редким зрелищем: старинными медными кувшинами, тазами, кастрюлями, потускневшими от долгой службы самоварами, пестрыми платками, вязаными тапочками и носками, шитыми бурочками. Но, увы, мне никак не попадалось на глаза то, из-за чего я так стремилась сюда! Вдруг мой взгляд остановился на старике горце, который расположился в сторонке, на самом краю базара. Одет он был в чуху гулгит, стройная его талия была затянута шитым серебром поясом, на нем красовался старинной работы кинжал с глубокой резьбой и чернью. Голову украшала каракулевая папаха, которую больше всего ценят горцы Андыха. В руках он держал какой-то большой предмет – изделие из серебра. Я поздоровалась учтиво, как того требует вежливость, и спросила:

– Это серебро?

– Серебро, доченька, – ответил горец и протянул мне свой товар.

В руках у меня оказалось массивное, весом килограмма полтора, украшение необычной конусообразной формы. Все оно было покрыто россыпью мелких точек-росинок, между ними редкими голубыми огоньками горели камушки. В нижней части, завершая острый узел, висел маленький колокольчик.

– О, какое чудо! Неужели руки человека способны сделать такое?!

Я разглядывала украшение и тут почувствовала легкий толчок в плечо. Это практичная моя попутчица Эмма условным знаком возвращала меня с облаков на землю, увидев, что я раскрываю сумку, не поинтересовавшись ценой.

А горец был счастлив. Его лицо расплылось в улыбке.

– Я так хотел, доченька, чтобы эта вещь попала в руки понимающего человека! Купи, не пожалеешь!

Старик назвал цену. Моя попутчица теперь открыто вмешалась в торг:

– Уступите хоть немного!

В ее глазах я прочла упрек и сомнение, но и это не остановило меня.

– Мой товар стоит таких денег! – убежденно ответил горец.

Эмма только вздохнула и больше не проронила ни слова. Старик не спеша пересчитал деньги, рассматривая каждую купюру.

– Это украшение, доченька, когда-то стоило целого быка, даю тебе слово горца. Я сам его заказывал для моей Молнии, когда она во второй раз победила на скачках. А как оно ей шло! Конь весь играл, когда я ему на шею надевал украшение, глаза так и сверкали… А как не стало моей Молнии, повесил это рядом с кинжалом… Посмотрю на украшение и вспомню молодость. Своего чудесного коня вспомню…

– Так это украшение вашей кобылицы?! – звонко расхохоталась Эмма и с какой-то торжественной укоризной взглянула на меня: мол, так тебе и надо!

Но меня ее взгляд нисколечко не смутил. Я еще полюбовалась украшением и, улыбнувшись, сказала:

– Отдаю должное, отец, твоему коню. У него был очень хороший вкус!

Не успели захлопнуться дверцы машины, как Эмма напустилась на меня:

– Кто так покупает вещь на базаре? Увидела безделицу и расхвалила так, что сам хозяин стал раздумывать – продавать ли.

Но я уже не слышала ее слов… Воображение унесло меня в цветущие горы и альпийские луга. Тропинка вдали засветилась словно радуга. По ней, высекая копытами искры, летел конь огненной масти. Его грива горела в солнечных лучах. На коне красовался, восхищая девушек, стройный молодой горец, а на груди его скакуна сверкали голубые звездочки. Маленький колокольчик заливался ласковыми серебряными трелями, и конечно же ни конь, ни всадник не знали, что украшение с голубыми камушками станет для меня самой дорогой реликвией…

Перевод М. Магомедова.

ГРАНАТОВЫЕ ЗЕРНА

Я лежу на матраце, набитом шерстью, застланном бязевой простыней. На мне ватное атласное одеяло; голова возвышается на пуховой подушке. Эту роскошную постель у нас выдают только почетным гостям, я же удостоилась такой чести, потому что заболела. В войну в горах свирепствовал сыпной тиф, не прошел он и мимо нашего дома.

Не знаю, сколько времени я пролежала на своей пышущей жаром подушке; я смутно помню, что все время говорила, звала маму, бабушку, о чем-то просила их. Иногда я вскакивала и порывалась бежать, но мама удерживала меня за плечи и укладывала снова, а бабушка накрывала мой лоб мокрой тряпкой.

Ко мне никого не пускали: ни сестер, ни подруг. Я жила словно в полудреме, все слыша и чувствуя, но не принимая участия в окружавших меня событиях.

Первое, что я увидела, придя в себя, был кусок синего неба в окне и прильнувшие к стеклу лица моих школьных подруг Патимат и Шамсият.

– Узнаешь подружек? – спросила бабушка, гладя мою руку, лежавшую на одеяле.

– Да, – я кивнула головой и почему-то заплакала.

– Не надо плакать, смерть далеко отошла от тебя, милая.

– Бабушка, позови девочек. Ладно?

– Не могу. Болезнь эта заразная. Не приведи аллах, она пойдет от нас в другой дом.

Я хотела махнуть подругам рукой, но не смогла поднять ее. У меня была такая слабость, что казалось, мое тело вылеплено из ваты.

– Девочки… – прошептала я и приподняла голову. Но тут почувствовала необычную легкость. – Что со мной, бабушка?

– Косы, доченька, пришлось отрезать, из-за болезни… Ну-ну, не плачь, правду говорят: есть голова – косы вырастут! Не беда, когда потерян кнут, беда – когда погибает конь.

Мои длинные густые волосы были бабушкиной гордостью. Она заплетала их в мелкие косички, которые заматывала на концах нитками, чтобы косички не расплетались. Когда я училась в третьем классе, они бились уже у самых колен. Каждое воскресенье она размельчала горький миндаль в медной ступе, потом разводила его в яичном желтке, мазала этой кашицей мне голову и обвязывала ее толстым полотенцем, которое я не снимала всю ночь. А наутро бабушка начинала причесывать меня. Когда у нее было хорошее настроение, она, водя гребешком по моим волосам, ласково ворчала, а у самой глаза сияли гордостью:

– Ну что за голова! Где у людей одна волосинка, у нее десять выросло. Руки немеют, пока расчешешь! Устаю я тебя причесывать!

А я очень рано поняла, что хорошо иметь длинные косы, и украдкой с удовольствием ловила восхищенные взгляды людей, оборачивавшихся мне вслед.

– Бабушка, они больше не вырастут?

– Вырастут, доченька, иншааллах, как трава на черноземе! В нашем роду все женщины славились хорошими волосами, и седеем мы поздно. Когда умерла моя мать – а умерла она в семьдесят лет, пусть ей достанется на том свете райский уголок, – на ее голове было всего несколько седых волосинок, а косы лежали тяжелым снопом…

В это время в комнату вошла мама, в руках она держала большую самодельную корзину.

– Вай, приехала! – обрадовалась бабушка. – А я в эти дни так волновалась, чуть с ума не сошла. Как ты добралась?

– Добралась, слава аллаху! – вздохнула мама. – Как она?

– Пришла в себя. Плачет, бедненькая…

– Не плачь, милая! Скоро будешь бегать. – Мама поцеловала меня и стала снимать черную изношенную телогрейку, перехваченную толстой крученой веревкой. Этой веревкой мы раньше привязывали мешки на спину ослику. От телогрейки несло тяжелым сырым запахом.

– Ну как, удачно съездила? – спросила бабушка, не сводя с корзины глаз.

– Ничего, кое-что для нее достала, – мама качнула головой в мою сторону и, охнув, села на пол. Огромные галоши, надетые прямо на шерстяные чулки, держались благодаря такой же толстой крученой веревке, которой до самых колен были обмотаны мамины ноги. Когда она разулась, мы увидели на ногах волдыри, словно от ожогов.

– Вабабай! Как ты только дошла! Ну и время наступило! Ишак и мул не вынесут того, что выпало на долю женщины.

– Неужели никогда не кончится эта проклятая война, неужели я не смогу, как раньше, хоть полчасика посидеть на крыльце, ни о чем не думая, и над головой будет светить доброе мирное солнышко? – сетовала мама.

– У самой высокой горы есть последняя вершина, у самой глубокой пропасти есть дно. Так самому могучему злу обязательно наступит конец. Увидишь, что станется с теми, кто послал людям беду, отнял у них мир, – утешала ее бабушка.

– Мне посоветовали купить гранаты. Салихат сказала, что они придают силы, обновляют кровь. – И мама один за другим достала из корзины красные круглые плоды, которых я раньше никогда не видела. Они были похожи на большие яблоки.

– А как поживает Салихат? Ты опять у нее останавливалась? Какие вести от сына?

– Дом Салихат открыт для всех, а от сына давно ничего нет…

– Ты правильно сделала, что купила гранаты. Когда Айшат болела, ей тоже их привезли, очень помогли. На что выменяла?

– На кольцо.

– С бирюзой?

– А другого у меня и не было.

– Ну да, память о моей матери… Но что же делать, здоровье человека дороже. – Бабушка взяла гранат, повернулась ко мне: – Теперь ты каждый день будешь есть по одному.

– Салихат сказала, что их нужно есть с медом. Я по дороге завернула в Хариколо. – И мама достала из корзины литровую банку с янтарно-прозрачным медом. – В обмен ничего не взяли, хотела отдать свой кружевной платок, обиделись. Вот еще и морковь положили в корзину.

– Разве Наби возьмет? Пчел он не для себя держит, а для людей. Как я ему завидую, сколько больных поставил на ноги своим лекарством! Помоги аллах, чтобы все его сыновья и братья вернулись живыми!

Не успела мама выложить из корзины продукты, как со двора донесся крик бригадирши Умалхайир:

– Выходите! Навоз будем разбрасывать по участкам!

– Вай! Она так устала… – выглянула в окно бабушка, но мама жестом остановила ее.

– Сейчас, сейчас, Умалхайир, одеваюсь!

– Куда же ты с такими волдырями? – заволновалась бабушка.

– Спасибо людям, что отпустили на четыре дня в город. У других тоже ноги не отдыхают. – Мама быстро оделась и вышла.

Кончиком ножа бабушка осторожно надрезала кожуру, разломила гранат пополам, и я увидела внутри красные, тесно прижавшиеся друг к другу зернышки. Они чем-то напоминали бусы, которые мама носила до войны. Взяв половину граната, бабушка расщепила ее.

– Бисмиллахи, рахмани, рахим! Помоги аллах, чтобы каждое зернышко влило в больное тело бальзам, убивающий все недуги! Пусть обновится кровь, порозовеют щеки! – И она положила зернышко мне в рот.

– Не хочу, кисло! – Я выплюнула его и захныкала.

– Если хочешь выздороветь, нужно есть каждый день по одному гранату. – Бабушка опустила гранат в мед.

Но мед показался горьким, меня затошнило.

– Не хочу! – Язык болел и был совсем сухим.

– Ты думаешь, что это обыкновенный гранат, доченька? Он волшебный! – она на минуту задумалась. – Если ты съешь его целиком и не уронишь при этом ни одного зернышка, то можешь загадать любое желание, и оно сбудется.

– Неужели правда?

– Да, милая! Моя покойная мама рассказывала вот что. Раньше не было ни больниц, ни врачей. Новорожденные выживали очень редко. Трое маминых детей умерли; когда она была беременна мною, одна старая женщина принесла ей гранат и открыла его тайну. Мама съела волшебный плод, не уронив ни зернышка; я осталась жива и, как видишь, живу до сих пор.

– Бабушка, я загадаю, чтобы папа скорее вернулся с войны.

– Правильно. – Она протянула мне половинку граната.

Я взяла одно зернышко, но тут же два других упали на пол.

– Бабушка, они падают! – сказала я сквозь слезы.

– Потому, дорогая, что у тебя в руках силы нет, слабенькая еще. Ничего, гранатов-то у нас одиннадцать. Ты каждый раз и загадывай.

Я стала есть одно зернышко за другим, забывая даже про мед. Плоды перестали казаться мне кислыми, ведь они вселяли надежду, что сбудется мое желание.

На третий день я уже ела гранат, сидя в постели. Язык не болел, руки двигались живее, движения были осторожнее, но все же зернышки нет-нет да падали.

– Бабушка, опять!

– Ничего, у нас еще восемь гранатов, макай в мед!

И вот на седьмом гранате случилось чудо: я съела весь и не уронила ни одного зернышка.

– Бабушка! – Но ее в комнате не было. У меня откуда-то взялись силы, и я вскочила с постели.

В это время бабушка появилась в дверях.

– Почему ты встала? – Она побледнела и бросилась ко мне.

А меня переполняла радость:

– Скоро папа вернется!

– Кто тебе сказал?

– Я ведь весь гранат съела и ни одного зернышка не уронила.

– А-а, – протянула бабушка. – Вот и хорошо! Ложись.

– Я ходить хочу, мне надоело лежать.

– Рано, доченька, еще нельзя.

– Надену платье, выйду на крыльцо посмотреть разочек на аул.

– Потерпи немного, скоро будет можно, – укладывая меня, говорила бабушка.

Сердце мое радостно билось. Я уже слышала стук копыт и видела скачущего на коне мужчину. На нем были сапоги и военная форма, а грудь – вся в орденах.

Когда я управилась с десятым гранатом, на меня надели малиновое платье, перешитое из маминого. Я вышла на крыльцо и увидела, что небо такое голубое, совсем как бирюза в колечке, которое мама отдала за гранаты. Вдохнула прохладный дрожавший воздух. Какими необыкновенными стояли передо мною маленькие домики с плоскими крышами родного аула. И каждый голос, который я слышала, был для меня дорогим.

На другой день, когда я ела последний гранат, я услышала крик, полный боли, тоски. Гранат выпал из рук, посыпались зернышки, оставляя на полу кровавые следы.

– О аллах! – сказала бабушка, уронив кринку с молоком. Кринка разбилась вдребезги, и черепки разлетелись по комнате.

Мы выбежали во двор. Субайбат и Умалхайир вели маму, держа ее под руки с обеих сторон. За ними шли женщины. Мама плакала.

– Что я буду делать с сиротами! Черная весть! Черная весть! Черный день!

Перевод М. Магомедова.