Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

XVI
ЗАМЫСЕЛ АМИНАТ

Мугминат проснулась оттого, что у нее зачесался подбородок. Она приоткрыла один глаз. У постели стоял ее младший братишка Омар и теперь пытался дотянуться заячьим хвостом до ее уха.

– Фу, вредный! Отстань! Могу я, в конце концов, выспаться! – сердито пробормотала девушка и натянула на голову красное одеяло.

– Ха-ха, выспаться! Все уже давно на работе! Лежебока! Лежебока! – закричал он, на всякий случай отскакивая подальше от кровати.

– Отстанешь ты или нет, противный мальчишка, – и Мугминат, вынырнув из-под одеяла, пустилась за ним.

– А у меня письмо, а у меня письмо! – хохотал Омар, пряча руку за спину.

– Письмо? – навострилась Мугминат. – Врешь!

– А вот и не вру!

– Тогда давай сюда! – Она пыталась поймать его руку.

– И даже знаю, от кого, – дразнил ее брат.

– А ну давай сюда!

– А вот и не дам!

И между братом и сестрой завязалась борьба.

– Мугик! – пропыхтел Омар, все-таки выскользая из ее рук. – Давай по справедливости: я тебе письмо – ты мне коробку.

– Какую еще коробку?

– А ту, на которой нарисован хоккеист.

– Вот еще, это же подарок.

– Ну и что, подумаешь, – не отставал Омар. – На что тебе с хоккеистом, ты же девочка.

– Ну ладно! – сдалась Мугминат. – Постой, а где ты взял письмо?

– А мне Халисат дала. Я его с самого утра прятал от бабушки. А ты не обманешь?!

И Омар не очень доверчиво протянул ей солдатский треугольник.

Письмо было от Машида. Он писал, что служит под Минском, что скучает, что хотел бы переписываться с ней, если она не против. А еще он писал, что приближается тридцатилетие Победы и будет хорошо, если Мугминат как комсомолка организует в ауле подготовку к празднику: надо оформить стенд в память о погибших и нажать на кого следует, чтобы поставили наконец памятник, о котором говорят уже несколько лет.

Но не успела Мугминат дочитать письмо до конца, как в комнату ворвалась Аминат. Девушка сунула письмо под подушку и так поспешно набросила на себя халат, что даже не заметила, что надела его наизнанку.

– Золотце мое, – проговорила Аминат, пыхтя и отдуваясь от быстрой ходьбы, – Халисат сказала мне, будто Машид прислал тебе письмо. Скажи, доченька, что он пишет? Не голодает ли? К хорошему ли командиру попал?

– Об этом он не пишет, тетя Аминат, – почтительно ответила девушка. – Он пишет, чтобы я собрала фотокарточки, старые письма для стенда, посвященного погибшим. Ну, вроде маленького музея. И еще, чтобы мы, комсомольцы, повлияли на тех, от кого зависит строительство памятника.

– Вай, Мугминат! Ты видишь, у этого парня в голове больше ума, чем у иных стариков. Даже там, вдали, все его мысли о родном ауле. – Тут Аминат подошла совсем близко к девушке и, сверля ее глазами, спросила таинственно: – А что он еще пишет?

– Больше ничего, – спокойно отвечала Мугминат и, видя, что старуха не верит ей, добавила: – Вот письмо, прочти, тетя Аминат.

С этими словами она втащила из-под подушки письмо и протянула его Аминат.

– Что ты, что ты, – замахала та руками, – разве я стану читать чужие письма? Это же большой грех, даже хуже воровства. Раньше за это даже отрубали руку. Нет и еще раз нет. Кто захочет, тот сам мне напишет. – И она обиженно поджала губы. Но поскольку молчать да держать на сердце обиду было не в ее характере, она тут же снова заговорила: – Мугминат, доченька, я знаю, что плохо поступила, придя к тебе. Но ты уж прости старуху. Сердце мое не выдержало, ведь внуков любят больше родных детей. Вай, мой Машид, мой рисовальщик самый лучший, мой пчелиный мед! Увижу ли я тебя снова когда-нибудь?

Аминат опустилась на стул и, сложив руки на коленях, заплакала.

– Что ты, тетя Аминат! – бросилась к ней девушка. – Он служит в таком хорошем месте. Там кругом леса, озера, и воздух даже лучше, чем у нас. И едят они вдоволь.

– А где он спит, не пишет? – сквозь слезы спросила Аминат и добавила жалобно: – Я слышала, солдаты спят на голой земле.

– Тетя Аминат! – с упреком воскликнула девушка. – Это же не война, чтобы спать на земле. – И, чтобы успокоить старуху, добавила: – Он пишет, что спят они на пуховых перинах и одеяла у них тоже пуховые.

– Правда, доченька?! – успокаиваясь, в последний раз всхлипнула Аминат. – А то знаешь, как я ему дома стелила: сперва на пружину кладу клеенку, чтобы сырость не просочилась, потом матрац, набитый овечьей шерстью, чтобы холод не прошел, потом матрац пуховый, чтобы мягко было, а сверху еще один, набитый лекарственной травой, – это от разных болезней.

– Тетя Аминат, на такой постели может спать даже принцесса на горошине, – расхохоталась Мугминат.

– Что значит принцесса на горошине? – насторожилась старуха.

– Это сказка такая, – уклончиво ответила Мугминат, – про неженку.

– Вот-вот, – подхватила Аминат, – и Ахмади меня все время ругал: «Что за неженку ты из него делаешь, разве из такого получится настоящий джигит!» Может, я и не права, но очень уж мне хотелось, чтобы и ел он сладко, и спал мягко. И кровать у нас не такая, как у тебя. Ты меня прости, но что в ней хорошего? Дерево, намазанное лаком. То ли дело с никелированными шарами. Посмотришь на них, если плохое настроение, сразу на душе полегчает – так они красиво блестят. И главное, никогда не ржавеют. А пружины мягкие, словно в люльке качаешься. А я еще помню, как появилась в ауле первая кровать. Между прочим, привез ее твой дедушка из города на арбе. Говорил, большие деньги отдал. А кровать-то, несколько железных прутиков согнуто в дугу – вот тебе и спинки. Смехота одна, а не кровать. Однако весь аул перебывал в доме твоего дедушки. Как в музей ходили. Охали, ахали. Многие потом отправились в город за такими кроватями. А через несколько лет стали у нас появляться настоящие, с пружинными сетками. А те, старые, на изгороди пошли для огородов. А теперь совсем с ума посходили. Меняют такие роскошные кровати на какие-то деревяшки. Все покупают, покупают, целые мебельные магазины свозят в дом. Деньги, что ли, девать некуда, – с ворчливым осуждением заключила Аминат.

– Говорят, мать Узлипат купила еще и столовую, – сообщила Мугминат.

– Как – купила столовую? – опешила старуха. – Это ту, что строится на краю аула?

– Да нет же, – засмеялась Мугминат, – это мебель такая: стол, стулья, буфет, сервант, – в общем, гарнитур называется.

– Вай, если еще удастся пожить, чего только не увижу. А мать Узлипат правильно сделала, что купила. Для такой дочери ничего не жалко, даже этого, как его… гарнитура. Не только мать – весь аул должен ей покупать. Правду я говорю, доченька?

– Да, – сухо ответила Мугминат и с досады решила уколоть старуху. – Наверное, твой внук Шапи уже готовит ей свадебный подарок!

– Вай, доченька, и не говори, – снова собралась заплакать Аминат. – Прицепился к ней как овод. Но я ее не виню. И людям скажу – она не виновата.

– Как же не виновата, – возразила Мугминат. – Если бы она прямо сказала Шапи, что не любит, он бы и отошел. Так нет, она хочет, чтобы оба вокруг нее вились. И главное, самые лучшие парни аула.

– Да, да, доченька, ты права, – закивала головой Аминат, польщенная тем, что ее Шапи назвали одним из лучших парней аула. – Хоть бы она скорее выходила замуж! Может, тогда эта дурь вылетит у него из головы. Да за него с радостью пойдет любая! Я не потому хвалю, что он мой внук, а потому, что это так и есть. Счастливой будет та девушка, что станет его женой. – И она выразительно посмотрела на покрасневшую Мугминат. Про себя же подумала: «Какая хорошая девушка. А ведь могла бы быть моей внучкой, если бы, если…»

– Мугминат! – донеслось со двора.

– Иду, бабушка! – сейчас же откликнулась девушка.

Аминат услышала их приглушенные голоса.

Умужат:

– Ты письмо получила? Это по какому такому праву Машид тебе пишет, ты же ему не невеста.

Мугминат:

– Ой, бабушка, ну при чем тут…

Умужат:

– А при том, что мне сегодня уже пол-аула намекнуло об этом письме. Разве ты не знаешь, что люди из соломинки делают стог, и из одного белого перышка – черное воронье крыло. Или ты хочешь, чтобы эта ворона летала и каркала над тобой?

С этими словами Умужат вошла в дом и тут увидела Аминат. Признаться, она не ожидала этой встречи. Однако ничем не выдала себя.

– Здравствуй, сестра Аминат, – приветливо поздоровалась она со своей старинной подругой. – Вот ходила на нижний участок собрать хоть немного груш. А то уже переспели. Все некогда, все некогда… Думала, Мугминат мне поможет, а у нее еще с вечера так разболелась голова, всю ночь не спала, бедняжка. Зашла ее проведать.

Последними фразами Умужат хотела отвести подозрение от своей внучки на тот случай, если Аминат застала ее в постели. В аулах не ценят тех, кто прозевает зарю.

– Здравствуй, сестра Умужат! – с достоинством отвечала Аминат. – Я тоже проходила мимо и зашла. Машид прислал мне письмо и пишет, что поручил Мугминат позаботиться о памятнике погибшим. Вот я и зашла поговорить. Ведь это наше кровное дело.

– Спасибо Машиду, что вспомнил о нас, прислал весточку. Ведь Мугминат ему как родная сестра, – при этом Умужат сделала легкое, ненавязчивое ударение на слове «сестра», – они же выросли вместе… Мугминат, внученька, там на крыльце корзинка с грушами. Отбери для тети Аминат самые спелые… А памятник погибшим – это, конечно, дело первой важности. Я слышала, в ауле Загадка уже готов памятник; он будет стоять у входа в аул, а Девятого мая – открытие. Говорят, он построен силами колхозников, будто бы каждый внес большую сумму.

– Вы слышите, – вскричала Аминат, – они уже построили памятник, а мы сидим сложа руки! Только одни хабары о памятнике, а дела ни на йоту. Мы что, беднее их – не можем собрать деньги? Или нам не дороги наши погибшие сыновья?

– Что ты, сестра Аминат! Конечно, дороги. И денег никому не жаль на такое-то дело. Хоть обойди весь аул, начиная с первого дома и кончая последним. Наоборот, люди обидятся, если их обойдут. Просто никто еще за это не взялся как следует. Надо выбрать одного, ответственного. Армия без командира не бывает.

– Вай, как правильно ты говоришь, сестра Умужат. Крик петуха не делает рассвета. Хватит шуметь. Надо действовать. Я первая вношу триста рублей. Сегодня же скажу Шапи, чтобы он свез меня в район; надо снять деньги со сберкнижки, на том свете они не понадобятся. И ты, Мугминат, возьмись за это доброе дело. Тебе же Машид поручает как комсомолке. Был бы здесь – сам бы все сделал.

– Что ты говоришь, сестра моя! – возразила Умужат. – Разве девушка с таким делом справится? Нет, в орлиный полет воробья не поднять. Здесь нужны умная голова и твердая рука. Надо поручить уважаемому человеку – или директору, или Узлипат. В общем, подумаем.

– Ты во всем права, сестра Умужат, – согласилась с ней Аминат и уже хотела было уйти, но с порога вернулась за грушами. – Возьму парочку для своего сироты Шапи, он так любит груши.

Услышав о Шапи, Мугминат сразу же предложила завернуть груши в газету и, сделав кулек, высыпала туда целый эмалированный тазик груш.

– Вай, радость моя! – поблагодарила ее растроганная Аминат. – Пусть каждая груша умножится на твоем дереве в сто раз. Хочется мне его побаловать, все-таки он сирота, ни материнской, ни отцовской ласки не знает…

С этими словами Аминат, прижимая к груди кулек, стала спускаться по лестнице. По дороге в лудильню она встречала аульчан и каждому сообщала, что Машид прислал из армии письмо, в котором просит поскорее заняться памятником, чтобы открыть его ко Дню Победы, и что она дает на памятник триста рублей.

Все соглашались, кивали головами, подтверждали, что их долг поставить памятник погибшим и что они тоже внесут деньги, но сколько – не говорили.

В это время с поля возвращалась Патасултан с большой охапкой сена на спине.

– Сестра Патасултан, – поймала ее Аминат. – Подожди, есть новости. Машид письмо прислал. Собираем деньги на памятник погибшим.

– Какая же это новость, – спокойно ответила Патасултан, сбрасывая со спины свою тяжелую ношу. – Еще когда ты готовилась к проводам Машида, в правлении было собрание, там и комиссию выбрали, которая отвечает за памятник. Ахмади и Аймисей тоже входят в нее. Разве они тебе не говорили?

– Вабабай! Какие дела делаются за моей спиной! – воскликнула Аминат, очень недовольная тем, что Патасултан, оказывается, знает больше ее. – Почему же от меня все скрыли? Или мой муж и сыновья грелись у очага, когда другие воевали…

– Никто от тебя не скрывал, – возразила Патасултан. – Из твоей семьи там, на собрании, были Ахмади, Аймисей, Шапи и даже Машид. Ему еще поручили сделать рисунки будущего памятника. А почему они тебе не сказали, я уж не знаю. Может, говорили, да ты забыла.

– Как я могла такое забыть, – промямлила Аминат. Она совсем пала духом. И даже не нашла в себе сил притвориться перед Патасултан, что ей все было известно, но по каким-то (тайным) причинам она не могла в этом никому признаться.

«Почему они от меня скрыли? Или считают меня жадной? – рассуждала она сама с собой. – Ничего, мы еще посмотрим, кто жадный». И Аминат, глядя в глаза Патасултан, спросила с вызовом:

– Вот ты, сколько ты даешь на памятник?

– Не знаю, сестра Аминат, – уклончиво ответила Патасултан. – Посмотрю и налево, и направо… Как говорится, не выскакивай вперед и не оставайся в хвосте. Как люди, так и я.

– Я даю пятьсот! – заявила Аминат и, оставив ошарашенную Патасултан на дороге, удалилась, гордо вскинув голову.

Довольная тем, что сразила хотя бы одну Патасултан, она несколько успокоилась. Но когда увидела невозмутимого Шапи и вспомнила, как они провели и обошли ее, обида вспыхнула в ней с новой силой.

– Я пришла поблагодарить тебя, сынок, – с ядовитой ласковостью начала она. – Не знала я, что вы уже списали меня на тот свет. Спасибо тебе от всей души.

– В чем дело, бабушка? – И Шапи отложил свою работу.

– Вы на собрание ходили? Ходили. Комиссию, чтобы сделали памятник, выбирали? Выбирали. А мне – ни слова. Забыли, кто в доме старший? Почему со мной не советуются, когда строят памятник моему мужу и сыновьям? Почему я узнаю об этом последней в ауле да к тому же от чужих людей?!

– Бабушка, успокойся, мы совсем не хотели тебя обидеть. Мы… мы просто еще не успели сказать. – И, желая отвлечь ее, поспешно добавил: – Вот и рисунки. Машид прислал. Хочешь посмотреть?

– Вабабай! Уже и рисунки получил! А мне ни слова.

– Только что пришла бандероль, – оправдывался Шапи.

– Какая бан… бом… бомба… роль! При чем тут бомба! – испугалась Аминат.

– Да рисунки, – от души расхохотался Шапи. – Они пришли по почте вот в таком пакете.

– Вай, радость моя, Машид, – растрогалась Аминат при виде пакета от внука. – Ты не стал бы так поступать со своей старой бабушкой. – Она вытерла свои сухие глаза кончиком платка. – В прежние времена все важные дела решались стариками. Не мешало бы вам знать одну притчу. Когда хучадинский хан Шамхал покорил хунзахское ханство и обложил его данью, он повелел уничтожить всех стариков, потому что знал – именно в стариках сила. Но в ауле Мачада людям удалось спрятать одного самого умного старца по имени Шихмагомед. И спросили его, как избавиться от ненавистного хана. «А что чаще всего делает хан?» – в свою очередь спросил старец. «Чаще всего он выходит на балкон своего высокого дворца и смотрит, не поднимается ли против него народ». – «Так найдите смельчаков, которые сумеют подобраться к дворцу и подрубить опоры его балкона», – ответил старец. Смельчаки, конечно, нашлись. И хан вместе с балконом рухнул вниз и разбился о скалы. Так мудрый старец спас народ от поработителя. Недаром, когда врагу желали зла, говорили: «Пусть в вашем роду переведутся старики». А теперь старых везде затирают… Ну да ладно, хватит об этом, – оборвала себя Аминат и перешла на другую тему: – Вот тебе груш Мугминат прислала, она очень хорошая девушка. Слушай, – зашептала старуха, оглядываясь, словно их могли подслушать, – я тебе скажу, только ты никому не говори. Машид прислал ей письмо.

«Я-то не скажу, а ты, наверное, уже всему аулу сообщила, пока дошла до меня», – с добродушной усмешкой отметил про себя Шапи.

– Чему ты улыбаешься, сынок? – насторожилась старуха. – Знаешь, мне это очень не понравилось. Не дай бог, чтобы он в нее влюбился.

– Почему же, бабушка? Ты же только что сказала, что Мугминат хорошая девушка.

– Вай, ты ничего не понимаешь. Ешь лучше груши. Ах, какие мягкие, а кожура тонкая, кажется – так и брызнет сок. Разве я скажу о ней худое? Но… – Аминат совсем придвинулась к уху Шапи и зашептала многозначительно: – С девушками их рода нам не везет. Вот ее мать, Хамиз, была засватана за Алибулата, и любили друг дружку, а что получилось…

– Так ведь то война, – возразил Шапи.

– А что получилось? – не слушая его, продолжала Аминат. – Даже свадьбу не успели сыграть. А какой дом мы для них построили! И все зря. А Хамиз, бедняжка, все ждала, все надеялась, даже после того, как собственными глазами увидела в Балашове его… его… – тут Аминат смолкла, словно у нее судорогой перехватило дыхание, но, справившись с собой, продолжала: – Могилу Алибулата. Семь лет она не выходила замуж. А что такое для девушки семь лет? Да еще каких лет! За это время можно стать старухой. Я сама уговорила ее выйти замуж. Но в день ее свадьбы Алибулат, мой старший, мой первый, мой самый драгоценный сын, словно умер для меня во второй раз и теперь уже навсегда. Ни одной матери не пожелаю испытать того, что пережила я.

И Аминат заплакала, схватившись руками за голову в своем вечном черном платке и раскачиваясь из стороны в сторону.

– Бабушка, родная! – Шапи вынул из кармана платок и стал вытирать ей слезы, как маленькой. – Тридцать лет прошло, как мы победили, а ты все плачешь. Вот почему мы и скрыли от тебя про памятник. А еще говоришь, зачем выискивать новые зерна в старой скирде.

– Прости меня, сынок, – неожиданно твердо сказала Аминат, и глаза ее, только что плачущие, сухо блеснули. – Но вы должны знать о горе, что мы испытали. А горе матери, потерявшей сыновей, ничто не может излечить, даже время. Наоборот, с годами оно только усугубляется. Когда началась эта проклятая война, Хамиз уже носила платок – наш подарок. Осенью наметили сыграть свадьбу. Но тут война! У меня хоть Ахмади вернулся живой. А Умужат потеряла всех; правда, и были у нее только муж да единственный сын. Осталась она с дочерью, как кукушка с одним яйцом. А разве можно в семье без мужчины? Даже кошка, выросшая в доме вдовы, не ловит мышей. Понемногу стали возвращаться с фронта мужчины. Стали мы уговаривать Хамиз, чтобы вышла замуж. А она и слышать не хочет. Как-то рано утром, тебя еще на свете не было, возвращаюсь с родника и вижу – возле заброшенной сакли двоюродного брата Байсунгура сидит на земле солдат и голову на руки уронил. Сам-то хозяин, знаю, погиб где-то под Курском. Жена его, такая тихая ласковая женщина, словно ласточка, сидящая в гнезде над своими яичками, ушла в трудовую армию рыть окопы, заболела воспалением легких и умерла. Смотрю я на солдата и думаю: кто бы это мог быть? А потом как осенило меня – да это же их сын Хасбулат! Он ушел из аула совсем мальчишкой, еще ни разу не бритым, как мой Ахмади. Окликнула я его. Он узнал меня, обнял и зарыдал как ребенок.

– Не к лицу солдату слезы, – вставил Шапи.

– Что ты понимаешь, сынок, – с укором проговорила Аминат. – Уходил из аула – и отец, и мать провожали, а вернулся к пустому гнезду. Привела я его к себе… Вай, сынок, забыла, к чему я об этом рассказываю. Ах да, Хамиз! Так вот, стал он у меня потихоньку отходить от своего горя, и замечаю: приглянулась ему моя Хамиз. Она нет-нет да забежит помочь мне по хозяйству. Как тут быть? Сказать Хамиз – язык сгорит! Смолчать – душа сгорит. Собралась я с силами и все ей выложила. Так она плакала, бедняжка, так убивалась. А как уходила к нему в дом, вернула мне платок. Держу я его в руках, а они горят, словно у меня в ладонях не платок, а жаровня. – И Аминат закрыла лицо руками.

– Бабушка, – обнял ее Шапи, ласково отводя ее руки, – а какие рисунки прислал Машид! Хочешь посмотреть?

– Вай, сынок, что же ты мне сразу не показал, – оживилась старуха. – Солнышко мое ясное, и там не забывает о своем ауле.

Но не успел Шапи достать рисунки, как в окно заглянул Омар:

– Шапи, тебя тетя Узлипат зовет, говорит, срочно ехать надо.

– Скажи, иду, – заволновался Шапи и, бросив недокуренный кальян, стал торопливо оправлять на себе рубашку.

– Хоть бы она скорее замуж вышла, эта длинношеяя! – в сердцах крикнула Аминат. – Совсем нет тебе покоя.

– Бабушка, ругай меня, а ее не трогай, – предупредил Шапи.

– Ты же хотел показать мне рисунки Машида.

– Потом, потом!

– Как о ней услышит, сумасшедшим становится, – всплеснула руками Аминат.

…Каждую поездку с Узлипат Шапи воспринимал как счастье. Быть поближе к ней, видеть, как она, усталая после операции или обычного будничного дня, засыпает на заднем сиденье, уронив голову на грудь или прижавшись щекой к дерматиновой обивке и совсем не думая о нем.

Или как утром, свежая после сна, улыбаясь ему, приближается к машине, на ходу привычно поправляя тяжелый пучок волос тонкой белой рукой с колечком на безымянном пальце.

Или же, отворив дверь больницы, окликает его своим чистым, ясным голосом, сама такая же ясная и светлая, в своем белоснежном халате похожая на лебедя…

Вся его жизнь была ожиданием момента, когда она позовет его, нет, не на свидание – об этом он даже не мечтал, – а в дорогу, и чем дальше – тем лучше.

И хорошо, если они поедут одни, без попутчиков. Как ненавидел Шапи этих назойливых попутчиков, которые вечно примазывались к ним: то им тоже надо в район, то необходимо в соседний аул, то на пастбище к чабанам.

Словом, редко Шапи удавалось остаться наедине с любимой. Вот и сейчас, не успел он дойти до больничного двора, как увидел Мугминат, которая совсем некстати прохаживалась возле «скорой», явно поджидая его…

«Тебя только здесь не хватало! – зло подумал Шапи. – Вечно кто-нибудь навяжется…»

– Мне сказал Омар, что вы едете в район, – как ни в чем не бывало улыбнулась Мугминат, – и я с вами; надеюсь, не тяжело будет твоей машине. – И она, не дожидаясь ответа, открыла дверцу и плюхнулась на переднее сиденье – законное место Узлипат. Эта ее беспардонность совсем рассердила Шапи:

– Могла бы и пешком спуститься, здесь рукой подать, – буркнул он. – Еще не знаю, куда Узлипат скажет ехать, она же хозяйка.

– Это тебе она хозяйка, а мне никто, – ответила Мугминат.

И снова, второй раз за этот день, Шапи удивился: «Вот тебе и тихоня!» – и покосился на нее с некоторым интересом.

Увидев выходящую из дверей Узлипат, он резко крутанул руль, намереваясь подъехать к самому крыльцу.

– Вай, Шапи, – схватилась за руку Мугминат, – осторожнее, я еще хочу пожить.

Шапи бросил на нее злой взгляд, но ничего не сказал.

Между тем Узлипат гордо и величественно направлялась к машине. Со ступенек она спустилась так, как сходят с трона, снисходя к своим приближенным. При этом она по привычке вскинула руку, поправляя волосы.

«Уж в третий раз поправляет, – ревниво отметила про себя Мугминат. – Нарочно показывает свою белую руку. Знает, что он ее любит, вот и держит на поводу. Ни себе, ни людям».

– Здравствуй, Мугминат, – улыбаясь сказала Узлипат, подходя к ним.

– Здравствуй, – сухо ответила девушка, выходя из машины и уступая Узлипат ее законное место рядом с шофером.

Шапи тут же выскочил из машины, чтобы открыть ей дверцу и закрыть ее за ней.

– Спасибо, Шапи, – одарила его улыбкой Узлипат. – Мы с Мугминат посидим на заднем сиденье, поболтаем…

И вдруг, неожиданно для самой себя, девушка вскинула голову, блеснула своими серыми глазами, взмахнула пушистыми ресницами – словно две пчелки порхнули над цветами – и заявила:

– Я не еду.

– Почему? – удивилась Узлипат и даже перестала улыбаться. – Он меня только до стоянки чабанов подбросит, там, говорят, несчастье, чабан сорвался со скалы, а потом тебя отвезет в район.

– Нет, – отрезала Мугминат, – я передумала. Мне совсем в другую сторону. Счастливо оставаться!