Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

XIII
ТЫСЯЧА ПЕРВЫЙ ДЕНЬ…

Ахмади услышал тихий плеск воды и понял, что дошел до озера. Кваканье лягушек подтвердило, что он не ошибся. Ахмади протянул руку и нащупал камень, на котором привык сидеть.

Сколько раз мальчишкой он нырял здесь – до посинения, до дрожи, аж зуб на зуб не попадал! Сколько раз обгорал до волдырей, до шелушения кожи, валяясь на песке или на этом самом камне – гладком, обжигающе горячем!

А сколько здесь наловлено лягушек! Сколько консервных банок заполнено головастиками. Сколько переговорено, переспорено, передумано!

Ахмади учился уже в старших классах, когда два лета подряд горы умирали от засухи. От бывшей речки осталось только белое дно с гладкими камешками. А озеро, любимое озеро аульчан, на глазах усохло, помутнело, покрылось желто-зеленым ржавым налетом. Черным туманом висела над ним мошкара. От озера за версту несло тухлятиной.

Тогда-то Ахмади и пришла в голову мысль, которую он высказал на комсомольском собрании. Его поддержали. Решено было силами учащихся почистить озеро и обсадить плакучими ивами.

Целый месяц трудились ребята. Спины у них облезли от жестокого солнца. Ладони покрылись волдырями, а колени ссадинами. По ночам у Ахмади все тело ныло, словно избитое палками. Но озеро они спасли. С годами тонкие ивовые прутики, посаженные ребятами, стали большими красивыми деревьями с опущенными в воду ветками.

Но увидеть эти деревья Ахмади было не суждено…

В то душное, засушливое лето, когда пастбища, огороды и даже реки умирали от жажды, Ахмади тоже испытывал жажду, непонятную и томящую, как сухие горячие ветра, налетавшие неизвестно откуда, ветра, от которых трескались губы и ныло сердце ожиданием грозы и счастья.

В их классе учились двадцать семь мальчиков и одна девочка. Аймисей еще в девятом классе пыталась бросить школу. Но отец не позволил. Бывший пастух, сын безграмотной горянки, красный партизан, боровшийся за новую жизнь, он во что бы то ни стало хотел видеть свою единственную дочь грамотной. Он сам отвел ее обратно в школу и сказал: «Ребята, не обижайте ее, берегите, как свою единственную сестру».

С тех пор все в классе называли ее «сестрой Аймисей». Все, кроме Ахмади.

Неужели это была та самая девочка, которой когда-то он доверил свою первую тайну – мечту о крыльях, поднимающих человека в небо?

Неужели это с нею в сыром и темном ущелье он мастерил когда-то крылья из картона и… куриных перьев?

Неужели это она была свидетельницей его позора, когда взгромоздившись на скалу и хвастливо пообещав ребятам, что сейчас они увидят что-то чудесное, он, как лягушка, плюхнулся на траву с расквашенным носом, даже, как потом оказалось, с трещиной в ребре.

Неужели она, та самая девочка, уже тогда чем-то притягивающая его, девочка, с которой он сидел бок о бок, касаясь плечами, в сырой пещере, пришивая к картону перья, превратилась в строгую и застенчивую девушку, с которой он стесняется даже заговорить, словно это не ее без всякого смущения переносил он на руках через речки и овраги? Теперь он сторонился ее и только бросал издали пламенные взгляды, хотя эти взгляды могли бы испепелить даже скалу. Аймисей их не замечала.

Так незаметно подошла весна, а с ней и окончание десятилетки. Скоро они расстанутся. Он пойдет в летную школу – это уже решено. Она… ее планов на будущее он не знал, ведь они почти не разговаривали.

Словом, сейчас или никогда. И Ахмади в ночь после выпускного вечера решил открыться ей. Вечер для него прошел как в угаре. Если бы его спросили, о чем говорил директор школы (а речь его была весьма поучительной) или чем их угощали за праздничным столом (а десять чабанов – отцы выпускников – зарезали десять лучших баранов, и другие тоже не поскупились), если бы его спросили обо всем этом, он бы не смог ответить. Потому что видел он только Аймисей и «проворачивал» в голове только одну речь, обращенную к ней.

Но отец девушки, как назло, не отходил от нее ни на шаг. И Ахмади возлагал все надежды на вторую часть вечера, когда родители наконец разойдутся по домам, а они, ребята, как это обычно бывает, пойдут до рассвета бродить по горам, группками и парами.

Но каково же было разочарование Ахмади, когда отец Аймисей ушел и увел дочь с собой.

Ахмади чуть не расплакался от обиды и злости.

Мысль о том, что он может не увидеть больше Аймисей (ведь она жила в другом ауле), обдала его таким страхом, что он решил тут же отправиться в аул Загадка, любыми путями вызволить ее из дома и непременно открыться ей.

Подгоняемый своим нетерпением, Ахмади быстро и без труда преодолел все десять километров пути, и долгожданный аул, где живет любимая, в таинственном лунном свете показался ему сказочной шкатулкой, которую ему предстоит открыть волшебным ключом.

У ворот ее дома Ахмади несколько струсил и решил сначала произвести разведку. Осторожно и неслышно, как кошка, он забрался на крышу дома напротив и оттуда взглянул на крыльцо. Там на паре кто-то спал, укрывшись лохматой шубой. «Наверное, это ее дедушка, Хирач», – подумал Ахмади. Когда бы он ни пришел, дедушка Хирач всегда сидел на крыльце и выстругивал деревянные ложки. Вот и сейчас возле нара лежали заготовки и блестели под луной свежие стружки.

Увидев лохматую шубу, Ахмади поежился. Ведь он был в одной рубашке, а в ауле Загадка даже в июле по вечерам так холодно, что старики ходят в шубах.

В одном окне горел свет, и Ахмади, перемахнув через каменный забор, заглянул в окно.

За столом сидела Аймисей и читала книгу. Без платка, с распущенными косами, она показалась ему такой родной и желанной, что он, забыв о всякой осторожности, поднял с земли камешек и бросил в окно. Услышав слабый звук «дзинь», он испугался, что сейчас на крыльцо выскочит ее отец и бросится за ним.

Но этого не случилось.

– Вай! – вскрикнула девушка. – Кто там?

Он увидел ее расширенные от страха глаза, приникшие к стеклу.

– Аймисей, не бойся, это я, Ахмади, – торопливо прошептал он.

– Ахмади? – удивилась девушка и высунулась из окна. – Что случилось?

– Ничего, – горячим и громким шепотом успокоил ее Ахмади, – просто мне надо тебе что-то сказать.

– Ты с ума сошел! Ведь ночь же.

– Не могу дождаться утра, – выпалил Ахмади.

– Завтра утром, у родника…

– Нет, нет! – почти закричал Ахмади, боясь, что сейчас она закроет окно и ему ничего не останется, как уйти. – Завтра не могу, только сегодня, сейчас…

– Тсс, отец проснется.

– Не проснется.

– Ну ладно, говори скорее.

– Я так не могу, прыгай ко мне.

– Ой, я боюсь!

– Не бойся, я тебя поймаю, – и Ахмади поднял руки.

– Вай, страшно!

– А ты закрой глаза.

– Ой, мама! – вскрикнула Аймисей и, закрыв глаза, прыгнула.

– Вот видишь, я же поймал тебя, а ты боялась.

– А теперь отпусти.

– Ни за что!

– Ты с ума сошел! Отпусти же!

– Нет, нет, нет!

– Ой, Ахмади, куда ты меня несешь? Ахмади, отпусти меня, мне страшно… Вай, Ахмади, вдруг нас кто-нибудь увидит.

Но Ахмади молча нес свою драгоценную ношу. И только у семи родников он осторожно, словно она была стеклянная, поставил ее на землю.

– Слышишь? – спросил он и поднял палец, прислушиваясь.

– Что? – шепотом спросила она.

– Как бьются родники: клюк-клюк-клюк! Беспрерывно, как человеческое сердце.

– Ну, слышу, – недоуменно подтвердила девушка.

– А видишь?

– Что?

– Семь струй, что поднимаются от родников в небо, как семь струн…

– Ахмади, я ничего не вижу, – заволновалась Аймисей.

– А ты вглядись. Встань вот сюда, напротив луны, и смотри долго-долго. Теперь видишь?

– Ой, и правда! Как будто серебряные струны. – Аймисей, вытянувшись, провела пальцами по воздуху, будто по струнам пандура. – Ахмади, слышишь, они звенят…

– Ага! А знаешь, кто видит эти струны? – спросил Ахмади, и голос у него сорвался.

– Не-ет, – опустила глаза девушка, хотя, наверное, сотни раз слышала эту легенду.

– Влюбленные, – выпалил Ахмади.

И в это время они услышали приближающийся гул голосов.

– Кто это? – вскрикнула Аймисей и отпрянула от него.

Но Ахмади схватил ее за руку и потащил туда, где тень от скалы могла скрыть их от посторонних глаз.

– Это, наверное, нас ищут, – испуганно прошептала Аймисей и прижалась к нему, как деревце к горе. На миг ему показалось, что ее сердце перешло к нему в грудь и слилось с его сердцем. – Ахмади, почему у них факелы? Неужели и правда нас ищут?

– Ха! – засмеялся он. – Я знаю, что это. Это праздничное шествие. Они пришли в горы встречать праздник лета.

– Ой, я и забыла! А помнишь, в прошлом году ты меня приглашал?

– А ты не пришла. Почему ты не пришла?

– Меня мама не пустила.

Они замерли, прислушиваясь к песне, которая звучала все громче, все ближе.

Вот из-за поворота показались люди. Впереди шли мужчины с зажженными факелами. За ними – женщины. Они несли в узелках всякие вкусные вещи.

– Ой, Ахмади, сейчас нас увидят.

– Тсс, стой, не шевелись. Пусть они пройдут, а мы потом незаметно примкнем к ним.

Свет факелов ударил им в глаза. Аймисей зажмурилась.

Но тень от скалы надежно укрывала их. Ахмади затаил дыхание, когда мимо, на мгновение обдав их жаром факелов, прошли его отец и братья.

И только когда опасность миновала, они вышли из своего укрытия. Аймисей незаметно примкнула к женщинам, а Ахмади затерялся в толпе мужчин.

Величаво и торжественно над горами поднималась заря. Она коснулась вековых снегов, и под ее теплым светом они вспыхнули, ожили, заиграли всеми красками, как сокровища Аладдина. Было странно знать, что там, внизу, цветут луга, зеленеют травы, шумят весенние деревья, и если земля под ними усыпана белым, то это не снег, а цвет абрикосов и яблонь.

Над горами вставал, набирая силу, первый день лета.

И золото зари, смешанное с золотом факелов, и стылый, звонкий, чистый, как хрусталь, воздух высокогорья, и бессонная ночь, и ощущение своей молодости и силы, и близость Аймисей, которая сама была схожа с этой зарей, – все это опьянило Ахмади.

«Сейчас же подойду к ней и скажу: будь моей женой! Если братья канителятся со своими свадьбами, то почему я из-за них должен откладывать свое счастье? То у них, видите ли, дом не готов, то невесте еще не исполнилось восемнадцати. А нам и дома не надо, мы ничего не станем ждать. Сегодня же скажу родителям, пусть идут к ее отцу. Нет, не буду ждать родителей, пока они там соберутся. Я сам пойду, сегодня, сейчас…»

– Аймисей! – крикнул он, стремясь скорее поделиться с ней своим радостным решением. – Аймисей, я сейчас иду…

Но он не успел договорить. Стук копыт заглушил его слова. Все повернули головы в сторону аула Загадка, откуда доносился этот звук, гулко подхваченный эхом.

Какой-то тревожный ветер пронесся над людьми. Он взметнул праздничные косынки женщин, сбил набок пламя факелов, едва не погасив его.

И следом, весь белый, как охапка пены, показался взмыленный, задыхающийся конь.

– Война! – выкрикнул всадник и с разбегу остановил коня.

Конь вскинул голову, и тряхнул мокрой гривой, и заржал, словно это он призван был сообщить горцам тяжелую весть.

Его ржание, как гул колокола, разнеслось по горам. И табуны там, внизу, подхватили его, передавая друг другу.

Первой опомнилась Аминат.

– В каком ауле война? – крикнула женщина и раскинула руки, словно хотела загородить собою и мужа, и четверых сыновей, и всех мужчин, что пришли сюда не проливать кровь, а встречать мирное летнее утро.

– Германия напала на нас! – ответил всадник и спрыгнул с коня. Он снял с головы папаху и несколько раз тряхнул ее. Крупные капли пота, словно растаявший снег, рассыпались вокруг.

Но уже, отстраняя жен, к всаднику спешили мужчины. Их лица, только что безмятежные и оживленные, были суровы и бледны.

Аминат видела, как Байсунгур размахнулся и забросил факел в снег.

Один за другим падали факелы и медленно гасли, растапливая снег и чадя. Никто уже не обращал на них внимания. И там, где их побросали, белейший снег покрылся черным налетом копоти.

– Когда это случилось? – спросил Байсунгур.

– Сегодня ночью. Утром передали по радио. Я только что из райцентра, – ответил всадник и добавил: – Надо передать дальше, в аулы. Мой конь уже выбился из сил.

– Ахмади! – окликнул Байсунгур сына. – Ступай вниз, на пастбище, возьми коня и езжай в Боккачо. Да поторопись, пока свободна тропинка.

– Хорошо, отец! – ответил Ахмади, но посмотрел не на отца, а на Аймисей. Хотя о войне он знал только по книжкам, но общая тревога передалась и ему. Он чувствовал, как в его сердце с каждой минутой все больше разгорается страх, словно в очаг подбрасывают и подбрасывают сухие стружки.

Аймисей из толпы женщин тоже смотрела на него. Ему показалось, что глаза ее туманны от непролившихся слез, и он не мог уйти, не успокоив ее.

– Ты что стоишь? Дорога каждая минута! – услышал он раздраженный голос отца.

Ахмади ничего не оставалось, как, бросив любимой горячий прощальный взгляд, бегом спуститься к табуну. О, если бы ему знать тогда, что он видит ее в последний раз! Что спустя годы он «увидит» ее повзрослевшее лицо губами, руками, что в его глазах, в которых навсегда поселится мрак, она останется юной, такой, какой была в то утро…

Ахмади спустился на пастбище, поймал черного коня отца, без труда оседлал его, так как конь давно привык к Ахмади, и выехал на тропинку, ведущую к аулу Боккачо.

Этот аул считался самым труднодоступным в горах. Путь туда – узкая петляющая тропинка – открывался только на два-три летних месяца. В остальное время идти в Боккачо можно было, как говорили старики, лишь с саваном в руках.

По этой-то тропинке, висевшей над пропастью, как канат или как меч, двумя концами опирающийся на камень горы, и отправился Ахмади со своей тяжелой вестью в раннее утро июня сорок первого года.

И надо же было случиться, чтобы на середине тропинки, где двум всадникам ни за что не разойтись, из-за поворота навстречу Ахмади вылетел золотогривый конь удивительной красоты.

– Асаламалейкум! – негромко, огорченно сказал хозяин золотогривого коня. – Мой брат женится и послал меня пригласить на свадьбу родных и друзей из соседних аулов. Вот встал спозаранку, думал, тропинка будет свободна.

– Ваалейкум салам! – отвечал Ахмади. – У меня печальная весть, печальнее не бывает. Сегодня ночью Германия напала на нас. Меня послали в ваш аул сообщить о том, что началась война.

Как мечи в бою, как молнии в тучах, на миг скрестились взгляды всадников и коней. И минуты себя ждать не заставляя, слез с коня тот, что ехал звать гостей на свадьбу. Горячим своим вздохом осушив мокрую от росы тропинку, он снял с коня седло и сбрую, обнял его, погладил золотистую спину, шепнул: «Ласточка, прости ты нас, людей», – и, отвернувшись, крикнул Ахмади:

– Толкни его сам, я не могу!

Только сейчас до Ахмади дошел весь трагический смысл этой нечаянной встречи.

Ведь по законам гор на тесной тропинке дорогу должен уступить тот, чье дело менее важное. А поскольку двум коням не разойтись, один из них падает в пропасть, а его всадник продолжает путь пешим.

Золотогривый конь смотрел на Ахмади горячими, почти человеческими глазами. Он был молод, этот конь, полон сил. Ни разу в жизни – ни в снежную заметь, ни в весеннюю распутицу, ни в осеннюю непогодь – он не подвел своего хозяина. Ему предстояло еще долго служить человеку, объездить много дорог… если бы, если бы не эта встреча.

– Толкни же скорее! – чуть не плача крикнул парень. – А то… а то я сам прыгну вместе с ним.

Но Ахмади не пришлось своей рукой столкнуть животное в пропасть. Умный конь понял, чего от него хотят.

Как только Ахмади протянул внезапно ослабевшую, не повинующуюся ему руку, конь встал на дыбы, окинул огненным зрачком горы и небо и, заржав так, что задрожали горы, стрелой мелькнул над пропастью. Минута – и золотогривый красавец исчез в ее тумане. Первая в горах жертва великой войны.

В тот самый миг Ахмади почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри. Не было больше в нем ни боли, ни страха, ни слез, ни любви, ни умиления, ни жалости. Словно это детство, нежное и мягкое детство, оторвалось от него навсегда. В аул Боккачо ехал уже другой человек, не восторженный, мечтательный юноша, а суровый и жесткий мужчина, познавший цену жизни и смерти. С этого дня на его левой щеке появилась чуть заметная складка, которая все углублялась, пока не превратилась в борозду, придававшую его лицу асимметричность и напоминавшую ту колею, которую по весне прокладывает трактор на черной влажной земле.

…Война не пощадила Ахмади. Она отняла у него отца, братьев, верных боевых товарищей. Она лишила его света и солнца, навсегда поселила мрак в его глазах. На его руках умирали те, кому без раздумий он отдал бы свою жизнь. И все-таки с годами притупилась боль, ослабели, померкли воспоминания. Даже с потерей зрения он примирился с годами. И лишь одно воспоминание кровоточило с прежней силой: умные, все понимающие глаза коня, гибкое золотистое тело, мелькнувшее Над пропастью, ржание, от которого содрогнулись горы.

И потому он старался почти никогда не думать, не вспоминать об этом.

…Когда, выполнив свою печальную миссию, Ахмади вернулся в свой аул, он не узнал его.

Еще издали он заметил, что почти в каждом дворе стоят оседланные кони, а на крыльце висят черные бурки. И сердце его сжалось от предчувствия близкой беды.

Бурки… они сопровождают горца всю жизнь. Белая – как символ радости, и черная – каждодневная, будничная. Она же и вестник печали. Белую дарят сыну в день рождения. В белой бурке он встречает невесту и в белой же отправляется в первый самостоятельный путь.

Черная бурка – надежный дом горца, его постель на пастбище, его палатка в бою. Недаром говорят, что рахатинские бурки и в огне не горят, и в воде не тонут.

В доме Байсунгура хранилась только одна белая бурка, потому что в те годы, когда появились на свет сыновья Аминат, было не до праздников. И только в день рождения самого младшего, Ахмади, дедушка подарил ему белую бурку.

Зато черных было пять – каждому мужчине по бурке.

Без белой, праздничной, можно обойтись, а вот без черной, будничной, никак.

Поэтому в каждой сакле над постелью мужчины висят бурка, папаха, пандур и кинжал. Если ночью раздается стук, горец спросит: «На свадьбу или на битву?»

До сих пор, сколько Ахмади себя помнит, отец и братья пользовались только пандуром. Однажды Ахмади даже спросил: «Отец, а зачем нужны эти кинжалы?» – на что отец ответил: «Пусть тысячу дней кинжал пролежит в ножнах. Но когда-то настанет и тысяча первый день. На случай этого дня мы и храним кинжал».

Так вот он какой, этот тысяча первый день…

Плач и причитания женщин, враз постаревшее лицо отца. Черные бурки на каждом крыльце – как вороны, раскинувшие крылья, прерванный праздник первого дня лета. Туманные от непролившихся слез глаза Аймисей. Тревожное ржание коней, почуявших беду. Опустевшие пастбища: ведь там не осталось ни одного табуна. Холодные, словно осиротевшие камни годекана.

А ведь еще несколько часов назад празднично пылали факелы, звучали песни, женщины несли в горы вкусную еду, и он, Ахмади, был переполнен своей любовью и счастьем.

Как быстро, как неисправимо все изменилось.

Ахмади так углубился в свои печальные мысли, что даже совершил недопустимую оплошность – въехал в аул на коне, что считалось неуважением к аульчанам. Опомнился он уже возле годекана. «Вай, что подумают обо мне!» – мысленно воскликнул Ахмади и торопливо соскочил с коня. Но годекан был пуст. И некому было сделать Ахмади замечание.

Войдя в свой двор, Ахмади увидел трех оседланных коней; перед каждым лежала большая охапка сена.

Байсунгур, стоя на крыльце, возился с кинжалом: то вытаскивал из ножен, то вкладывал обратно. «Совсем заржавел, – недовольно бормотал он, – и то сказать, я не вынимал его с того дня, как родился Алибулат».

Алибулат пытался втиснуть в бязевый чехол скатанную бурку. Но и ему это плохо удавалось.

Аминтаза сосредоточенно рассовывал по хурджинам какие-то свертки.

Сурхай натягивал сапоги.

– Куда это вы собрались? – спросил Ахмади, пытаясь придать своему голосу веселость и беспечность.

– Как куда? На фронт, – отвечал отец. Ему наконец-то удалось легко вынуть кинжал из ножен.

– На фронт? Так быстро?

– А чего ждать? Пока враг дойдет до твоего крыльца? Нет, сынок, ждать нельзя. Тебя оставляем за старшего.

– Отец, я с вами!

– Нельзя, сынок, тебе еще рано воевать. Да и мать не оставишь одну.

В это время из летней кухни вышла Аминат с большим блюдом, покрытым белой тряпицей. Ахмади вдохнул горячий запах хлеба и только теперь понял, как он проголодался.

Приподняв тряпицу, он схватил чурек и, отломив половинку, с жадностью, почти не разжевывая, стал глотать теплые мягкие куски.

– Вай! – сказала Аминат, глядя на него с несказанной жалостью. – Солнышки мои, вы же совсем голодные. Что сказать, уже почти полдень, а мы даже не завтракали. Ведь вся еда осталась там, в горах, нетронутая. Садитесь скорее за стол. Сейчас я принесу урбеч.

– Мама! – окликнул мать Сурхай.

– Что, мое солнышко?

– Я хотел тебе сказать что-то важное, – и Сурхай опустил голову.

– Что-нибудь случилось? Ты заболел? – испугалась Аминат.

– Нет, мама, я здоров, – поспешил успокоить ее Сурхай. – Это совсем другое.

– Что же, сынок?

– В общем, дело в том, ты только, пожалуйста, не волнуйся, ну ничего особенного, в общем, пустяк…

Аминат во все глаза со страхом глядела на сына.

– В общем, я женился…

– Вабабай! – ударила себя по коленям Аминат. – Что слышат мои уши? Или я сегодня сошла с ума, или это все с ума посходили. Байсунгур, ты слышишь, что сказал твой сын? А ну-ка повтори это отцу.

– Отец, я женился, – смущенно признался Сурхай.

Байсунгур, отложив кинжал, прищурившись, весело смотрел на сына, словно оценивая, на что он годен.

– Та-ак, – наконец произнес он, – на ком же, если не секрет?

– На Марии, – прошептал Сурхай, все ниже опуская голову.

– Когда же это случилось? – спросил Байсунгур голосом, не предвещавшим ничего хорошего. Он, видимо, решил, что Сурхай опозорил девушку, сойдясь с ней до брака.

Угадав его мысли, Сурхай поспешно пробормотал:

– Мы зарегистрировались в райцентре… еще месяц назад.

– Люди, вы слышите! – завопила Аминат, простирая руки к небу. – Мой сын женился, без свадьбы, потихоньку от родителей, как вор. Неужели ты не мог сказать нам, мы бы устроили пышную свадьбу. Ты что, не сын горянки? Ну, Мария – другое дело. Она из России, не знает наших обычаев. А ты-то, ты…

– Ну да! – набычился Сурхай. – Вы бы сказали: подожди, пока Алибулат женится. Нельзя перепрыгивать через голову брата… Я думал, после его свадьбы и мы сыграем свою; так вы бы и не узнали, что мы еще в апреле расписались. А тут война. Я же должен привести жену в дом.

– Так чего же ты стоишь, ступай скорее за женой, – еще больше разволновалась Аминат, а про себя подумала: «Вот тебе и тихоня! Недаром говорят, что тихая кошка слижет сливок больше, чем та, что мяукает».

Но даже это событие, которому еще вчера не было бы равного в ауле, померкло, стушевалось перед силой и величием общей всенародной беды.

Аминат вынесла на веранду эмалированную кастрюлю, до краев наполненную застывшим урбечем.

– Вай, у вас же со вчерашнего вечера и крохи во рту не было, – говорила она, намазывая урбеч на большие ломти хлеба. Все расплывалось у нее перед глазами. Руки дрожали. Один ломоть упал на пол. Аминат не стала поднимать его. Вспомнив о сыре, она снова бросилась было в кухню, но Байсунгур остановил ее:

– Хватит хлопотать. Аминтаза сходит за сыром. А ты посиди, устала небось.

– Вай, родненькие, без вас насижусь. Не для кого будет делать… – Голос ее дрогнул, губы искривились. Она села прямо на пол и беспомощно протянула руки к своим сыновьям. – Алибулат, – голос ее звучал торжественно, – когда ты был маленьким, ты променял балхарцу на глиняный свисток целую тушу сушеного мяса – весь наш запас на зиму, и тогда я побила тебя. Прости!.. Аминтаза, помнишь тот день, когда ты очень хотел купаться, а я забрала тебя с озера домой. Ты плакал и вырывался, а я все равно не отпустила тебя. Какая я была злая. Простишь ли ты свою несправедливую мать?.. Ахмади, помнишь, как ты выщипал все перья у кур, когда собирался делать крылья? Я тогда обязательно отшлепала бы тебя, если бы не отец. Прости меня!

– Это ты нас прости, мать! – хором отвечали сыновья. – Прости за то, что мы баловались, разбивали носы, рвали одежду, получали двойки, мало помогали тебе по хозяйству. Прости за то, что пользовались твоей слабостью и добротой, когда по утрам, щадя наш сон; ты сама отправляла корову в стадо, сама убирала хлев, сама таскала на зиму кизяки… Прости за то, что мы, четыре здоровых балбеса, были тебе такими плохими помощниками.

Ахмади смотрел на мать и не узнавал ее. За какие-то полдня из красивой загорелой женщины она превратилась почти в старуху: глаза ее запали, лицо почернело, твердо и жестко обозначились скулы, растрепанные полосы выбивались из-под платка и падали вдоль щек какими-то вялыми, бесцветными нитями. Видно, Байсунгур тоже заметил эту перемену. Перехватив взгляд сына, он подошел к жене и положил свою тяжелую руку ей на плечо:

– Не убивайся, мать. Война кончится быстро, вот увидишь. Мы обязательно вернемся. Разве с такими богатырями кто-нибудь справится?! А пока Ахмади останется с тобой. Он будет тебе опорой и поддержкой.

– Никогда не думала, что жизнь может так измениться за каких-то полдня, – заплакала Аминат.

…На гумне собрались все жители аула Струна, начиная с малого ребенка, который только-только учился делать свои первые шаги, и кончая глубоким старцем, уже с трудом передвигающим ноги. Отсюда аул провожал на фронт своих мужей, сыновей, братьев и отцов.

Вряд ли поле боя могло представлять собой более тяжкое, раздирающее душу зрелище, чем это гумно, где в один клубок сплелись причитания жен, стон матерей, ржание коней, плач ребенка. А поскольку аул долгие годы жил одной дружной семьей, то не было здесь своих и чужих. Каждая мать, плача, обнимала всех сыновей, потому что в этот горький час общей беды все они были ей родными.

Ахмади видел, как мать обходила мужчин, повторяя: «Родненькие, скорее возвращайтесь, ждем вас с победой!» – и вкладывала в руку каждому небольшой прощальный подарочек – то вышитый носовой платок, то мешочек с табаком, а то и просто денежную бумажку. Молодые женщины, прежде стеснявшиеся даже близко подойти к мужчине, обнимали их и плакали.

И вдруг над клубком этого горя, сотканного из слез, вздохов, причитаний, беспокойного ржания коней, перекрывая его, поднялся громкий повелительный голос:

– Земляки мои, дорогие мои аульчане!

Все смолкли и повернули головы в сторону этого голоса. Ахмади тоже обернулся и увидел Садрудина. В военной форме, с пистолетом на боку, строгий и подтянутый, придерживающий поводья белоснежного, нетерпеливо гарцующего под ним коня, он сейчас удивительно походил на тех героев, о которых Ахмади читал в книгах.

– Земляки мои! – повторил Садрудин и поднял руку, как это он делал на колхозных собраниях, призывая к тишине. – Сегодня мы уходим на фронт защищать свой дом, свой аул, свой Дагестан, всю свою большую родину. Мы не знаем, что ждет нас впереди. Но мы знаем одно: никогда мужчины гор не посрамят чести своих аулов. Никогда. Трусов, предателей, малодушных у нас не было, нет и не будет. А вы, наши матери, жены и сестры, будьте мужественны, наберитесь терпения и ждите нас обратно со скорой победой! До свидания, дорогие мои! Нам пора!

Последние его слова были заглушены криками и плачем. Матери бросились к своим сыновьям, жены к мужьям. И только невесты грустно стояли поодаль, не зная, можно ли им при всем народе обнять своих женихов. Ахмади заметил, что Алибулат и Хамиз не сводят глаз друг с друга, что брат, даже прощаясь с матерью, рассеянно обнимает ее, а сам так и смотрит поверх ее головы на смущенную, еще не осмыслившую по-настоящему своего горя Хамиз.

Как ни была убита горем Аминат, она все же заметила взгляды сына и сама подвела к нему Хамиз. Так они и стояли рядом, рука в руке, молча, почти касаясь друг друга опущенными головами.

И тут на дорожке показались Сурхай и Мария. В первый раз они так открыто, не таясь, шли рядом. В другое время это вызвало бы целую гору пересудов. Но сегодня никто, кроме Аминат, даже не обратил на них внимания.

– Друзья мои! – выкрикнул Байсунгур и вскочил на коня. – И в бою, и в труде нам всегда помогала песня. Так давайте же и сегодня покинем наш аул с песней. Пусть она проводит нас в дорогу. Да будет это хорошей приметой! – И он запел:

 
Смолоду в битве клинком
Побеждай, а не то
Крепость возьмешь стариком —
Не поверит никто.
 

И все мужчины подхватили:

 
Сколько смелых джигитов
Осталось в далеких полях!
Сколько в саклях папах
Одиноко висят на гвоздях…
 

С этой песней, тотчас подхваченной горами, всадники и покинули аул. Но женщины и дети еще долго бежали за ними пестрой, многоголосой, нестройной гурьбой.

Ахмади видел, как у горного озера кони опустили головы в прозрачную синеву и долго-долго пили эту свежую, эту ни с чем не сравнимую студеную воду, словно хотели унести с собой ее вкус, ее свежесть. Или, быть может, желали напиться впрок, или предчувствовали, что это в последний раз…

И это озеро, обагренное закатом, и эти кони со всадниками, отраженные в прозрачной голубизне воды, и эта враз наступившая тишина, как будто люди почувствовали, что за этим прощанием больше не будет встречи, что почти никто не вернется обратно, – все это так поразило Ахмади, что на несколько секунд у него перехватило дыхание.

В тот вечер ни в одной сакле не зажигали лампы, не растапливали очага, не накрывали на стол.

Утром, пробудившись от тяжелого сна, Аминат увидела в окнах свет, блеклый свет нового дня, второго дня войны. Она встала и закрыла ставни. Призывно мычала недоеная корова. Недовольно кудахтали некормленые куры. Жалобно блеяли в хлеву овцы. А петух так расхрабрился, что даже прыгнул к Ахмади на постель. Но тот только вяло согнал его.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы неожиданно на крыльце не появилась Умужат.

– Ты что это лежишь? – спросила она и потянула Ахмади за плечо. – Нам сейчас не лежать надо, а втрое больше работать, чтобы общими силами одолеть врага.

Умужат старалась казаться бодрой. Но Ахмади видел, как осунулось ее лицо, какие темные тени залегли под глазами. Она сняла с гвоздя крынку и ушла в хлев. Ахмади услышал знакомый с детства звук молочных струй, ударяющих о глиняное дно. Две ласточки, доверчиво прочертив над ним круг и почти касаясь крылами его волос, пропели свою нехитрую песенку. Они спешили в гнездо, прилепившееся к карнизу веранды.

И домашний, такой уютный звук молочных струй, и весеннее ласковое щебетанье ласточек подействовали на Ахмади так, что он снова поверил в возможность жизни и счастья. «И правда, чего это я разлегся, – набросился он на себя. – Подумаешь, война… Неужели столько храбрецов не поборют какую-то немчуру! Да наши мужчины, может, и до фронта доехать не успеют, как немца уже погонят. Даже жаль, если нашим совсем не удастся повоевать. Выходит, зря они натачивали свои кинжалы».