Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)
– Вабабай! – вмешалась Умужат. Она наконец-то тоже обрела дар речи. – Мы еще и материю на бешмет не купили, а люди, оказывается, уже сшили и надели на наших детей. – И она, сузив глаза, проколола Патимат взглядом, говорившим: «Здесь не место для склок, но, запомни, я тебе этого не прощу».
Мужчины, оторопело следившие за этой женской перепалкой, смысл которой был им не совсем ясен, решили, что пора вмешаться и отвести разговор в другое русло.
– Гости дорогие, – раздался укоризненный бас Магомеда, кстати весьма недовольного тем, что его поэтическая речь была прервана, – мы сегодня закладываем фундамент нового дома… Пусть солнце никогда не уходит с его крыльца, пусть кинжал до поры до времени прячется в ножнах, пусть эта пора по возможности не наступит никогда, пусть…
Все снова повеселели, потянулись за кувшинами с бузой, за блюдами с хинком и мясом…
Байсунгур разрезал на кусочки бараньи кишки, фаршированные свежей печенкой, пропущенной через мясорубку и смешанной с мелко нарезанной картошкой и рисом. В ноздри ударил пряный дразнящий аромат тмина, перца, лаврового листа…
Пиршество было в полном разгаре.
IX
БЕЛЫЙ ПЛАТОК НЕВЕСТЫ
Хотя этот летний день вместил в себя так много – столько подчас не выпадает и на год, – все же Аминат, несмотря на смертельную усталость, никак не могла уснуть. С вечера ей казалось: стоит добраться до постели, и она заснет как убитая. Но не тут-то было – сон бежал от нее. И виной тому была коварная шутка Патимат. «Есть же люди, которых хлебом не корми, а дай пожевать чужую жвачку, – мысленно негодовала она. – Коли уж Патимат решилась на такую шутку, значит, тайные планы относительно женитьбы сына ни для кого не тайна. Если дать этому делу перебродить, то получится уксус. Надо завтра же послать Байсунгура к Садрудину, пусть договариваются…»
Аминат, боясь разбудить мужа, которому сегодня пришлось столько потрудиться, старалась поменьше ворочаться и вздыхать как можно тише, но все же ее возбуждение и беспокойство не могли не передаться Байсунгуру.
– Что ты все вертишься, – сонно пробормотал он. – Я знаю, о чем ты думаешь. Успокойся, все будет хорошо.
– Вай, родненький, я тебя разбудила? – заволновалась Аминат.
– Эта глупая шутка Патимат… Не знаю, зачем ей понадобилось смущать девушку. – И Байсунгур, приподнявшись на локте, потянулся за папиросами.
– Вай, теперь и ты не будешь спать!
– Разве можно спокойно спать, когда имеешь взрослых сыновей… да еще такую беспокойную жену, – пробурчал Байсунгур, – но я, между прочим, поговорил с Алибулатом. Он согласен.
– На что согласен? – спросила Аминат, боясь поверить своей радости.
– Как на что! Жениться согласен… хоть сейчас. Разве ты не видишь, что он не отходит от нее ни на шаг. Каждое утро ни свет ни заря встречаются на одной тропинке. Она делает вид, будто идет косить. А он – будто ведет коня на водопой. И это наш Алибулат, которого, казалось, и бомбой не разбудишь…
– Вай, а я-то думаю, чего он целый день такой сонный. А он, оказывается, недосыпает.
– Ну, знаешь, или любовь, или сон – надо выбирать что-нибудь одно, – развел руками Байсунгур.
– У тебя только любовь на уме, – вдруг рассердилась Аминат.
– Ты что? – удивился Байсунгур и на всякий случай потянулся обнять жену.
– Не прикасайся ко мне! – взвизгнула Аминат. – Ненавижу ее.
– Кого ты ненавидишь? – начал заводиться и Байсунгур.
– Как будто не знаешь! Ее, у-у, рысьи глаза…
– Опять ты за старое, – вздохнул Байсунгур. – Сколько лет прошло! И все ведь твоя фантазия. Ничего же не было. И вообще, этому греху уже столько лет, сколько нашему Сурхаю!
– Ага, значит, был грех! – живо вскочила Аминат.
– Да ничего не было, – спохватился Байсунгур. – Ну спели вместе песню – и все! Разве это грех? Ну спи, спи…
И Байсунгур, притянув к себе жену и обнимая ее, не без удовольствия вспомнил один-единственный грех своей молодости.
Он тогда работал председателем сельсовета, и по служебным делам ему часто приходилось ездить в райцентр. В одну из таких поездок его и затащили в гости к председателю райисполкома, который праздновал рождение сына.
Когда Байсунгур пришел, веселье было в полном разгаре. Еще во дворе он услышал высокий и чистый женский голос: то была даргинская народная песня, которую он так любил. Байсунгур не принадлежал к числу тех мужчин, которые в любой момент готовы приволокнуться за женской юбкой; однако, услышав этот голос, он встрепенулся, как конь, почуявший зов подруги. В большой комнате было много гостей, но Байсунгур, забыв даже поздороваться, стал искать глазами ту, которая зажгла его сердце. «Да это ж Парсанхай», – удивился он, узнав в поющей секретаршу председателя райисполкома. Прежде он не обращал никакого внимания на эту девушку и даже считал ее некрасивой: с каким-то застывшим невыразительным лицом, но всегда аккуратно и модно одетая, она смахивала на один из тех манекенов, что выставляют в витринах ателье и магазинов «Одежда».
Но сейчас, сейчас… Ее черные глаза расширились, углубились. Каждая жилочка на лице играла, и вся она светилась, словно внутри нее зажглась лампочка. Ее тонкие гибкие пальцы, ударявшие в бубен, казались не пальцами, а струнами. «Вах, какая она красивая! – мысленно воскликнул Байсунгур. – А поет-то, поет! Зачем ей возиться с бумажками? Ей бы в аварский театр…»
Белый снег на склонах гор,
изнывая, солнца ждет.
Глянет солнце на него,
словно я, погибнет он, —
пела девушка, покачиваясь и в такт песне ударяя в бубен.
И тут Байсунгур, сам не понимая, как это случилось, тоже запел:
Близок сладкий родник;
если б только я мог,
я б губами приник,
я бы отпил глоток.
Все лица повернулись к нему. Он видел устремленные на него глаза, сначала удивленные, потом одобряющие и наконец вспыхнувшие восхищением.
Кто-то подал ему пандур, кто-то подставил стул.
Но что за дело было ему до всех этих людей, если он пел только для нее – для ее глаз, бездонных, не прячущих свою песенную, свою прекрасную душу, для ее рук, замерших на тугой поверхности бубна, для всего ее молодого, преображенного песней тела, словно подавшегося ему навстречу.
Но как только он сделал паузу, она легко и порывисто поднялась и, встав к нему вполоборота, косясь на него лукавыми блестящими глазами, запела:
Ставит мету на сердце любовь,
что пришла в молодые года!
Хоть песком оттирай,
хоть слезами смывай,
Этой меты не смыть никогда.
Наверное, до полуночи продолжалось это состязание. Если бы у Байсунгура спросили, кто кроме Парсанхай был на этом празднестве, он бы не смог ответить. Если бы его спросили, о чем говорили за столом, какие произносились тосты, даже как назвали новорожденного, он бы недоуменно пожал плечами.
Домой он возвращался уже под утро, ощущая себя таким звонким и молодым, словно ему двадцать лет и он, счастливый своей молодостью, спускается с пастбищ с отарами.
Всю дорогу он пел, словно продолжая состязание с Парсанхай, и утренние звезды ответили ему ее уставшими, но счастливыми глазами.
После этой ночи Байсунгур под разными предлогами зачастил в район. У него появилось много вопросов к председателю райисполкома. Как бы невзначай он пытался навести справки об этой девушке и почему-то испытал настоящее ликование, узнав, что она развелась с мужем.
Зачастил он и на свадьбы, всякий раз надеясь встретить ее. Если Парсанхай не было, он терял к свадьбе всякий интерес. Когда же среди гостей мелькало ее возбужденное лицо, слышался ее горячий голос, он чувствовал, как в душе его растут крылья. Когда же они пели вместе, их голоса становились все более нежными, а взгляды влюбленными. Так, не сказав друг другу ни слова, они открылись друг другу песней. Конечно, это не могло укрыться от внимания аульчан, а значит, и Аминат.
К этому времени Байсунгур уже так увлекся Парсанхай, что утратил всякую осторожность. Он начисто забыл, что у него трое сыновей и заботливая, преданная жена, что он сам, наконец, любит Аминат.
Теперь уже ему было недостаточно встречать свою симпатию на людях, урывками, петь с ней во время семейных празднеств…
И как-то само собой получилось, что он стал приходить к ней домой. Какие это были вечера! Полулежа рядом с возлюбленной на низкой тахте, застланной ковром, он пел только для нее, а она для него. И казалось, его уже нет, он растворился в звуках ее голоса, в ее глазах, бездонных и нежных.
И вот в один из таких вечеров на пороге неожиданно возникла Аминат.
Увидев мужа рядом с Парсанхай, она воскликнула: «Так это, оказывается, правда, а я-то, дура, не верила», – и, закрыв лицо руками, убежала.
Байсунгура словно ожгло молнией. Боль, стыд, раскаяние – все это сбилось в один горячий клубок, подкативший к горлу. Он отбросил пандур и побежал за женой.
Догнал он ее только на половине пути. Но Аминат никак не давалась ему в руки. Она билась как зверь, которому попала в хребет стрела, вырывалась, царапалась, разрывала тиски его рук, так что он, сильный, здоровый мужчина, не мог справиться с нею.
Дорого поплатился Байсунгур за свое увлечение.
Целый год она грозилась, что уйдет вместе с сыновьями, и весь год держала сложенными вещи. Возвращаясь с работы, Байсунгур всякий раз подходил к воротам со страхом: а вдруг Аминат уже исполнила свою угрозу? И только услышав голоса сыновей, успокаивался. Но лишь на один вечер. Потому что связанные узлы, молчание жены, пугливые глаза сыновей постоянно напоминали ему об этой ее угрозе.
Страх потерять жену и сыновей, не отпускавший его целый год, занимал все его мысли и начисто выбил из головы Парсанхай с ее глубокими страстными глазами и завораживающим голосом.
Но прошли годы. Парсанхай вышла замуж, родила троих сыновей, и теперь воспоминания о ней, о песне, которая так ненадолго сблизила их, было приятно Байсунгуру, как и вспышки ревности со стороны Аминат. Словно она этой ревностью воскрешала в нем прежнее, такое сладостное чувство, возвращая к тем далеким, к тем незабытым дням, дням его второй, его незавершенной любви. И он даже испытывал благодарность к жене за то, что она напоминала ему о Парсанхай, не давая зарасти травой тропинку к этому воспоминанию.
Бедная Аминат, она и представить не могла, что ее упреки только возбуждают в муже прежнее чувство к сопернице.
Байсунгур в свою очередь всячески оберегал свою мужскую тайну, делая вид, что попреки жены для него как в горле кость.
Вот и сейчас, втайне наслаждаясь воспоминаниями, он снисходительно улыбнулся:
– Ты что, до самой могилы будешь меня корить? Говорю тебе, ничего у нас не было. Только пели вместе, и все.
– Ага, пели, – передразнила Аминат. – Хорошо же вы спелись, голубчики. У-у, рысьи глаза…
Между тем дом для Алибулата вырастал, словно ласточкино гнездо весной. Не прошло и двух месяцев с того дня, как на пустом участке вырыли яму под фундамент, а дом уже был готов настолько, что его можно было покрывать крышей.
В те годы в горах еще не вошли в обиход ни железо, ни черепица. Крыши были плоскими, земляными. А чтобы они не пропускали дождя и снега, приходилось накладывать толстый слой земли. Ее таскали в мешках на спине из тех мест, где земля была наиболее плотной. Мужчины копали землю, а женщины относили ее в аул. И потому в день, когда дом покрывали крышей, женщин всего аула можно было встретить в горах с тяжелыми мешками за спиной. В этот день женщины должны были быть свободны от своих дел, и потому о нем уславливались заранее. Итак, накануне мужчины сошлись на годекане.
– Если завтра выдастся хорошая погода, я хотел бы покрыть дом крышей, – заявил Байсунгур.
Все мужчины повернули головы в сторону Магомеда, ожидая, что ответит самый старый житель аула.
– Пусть будет так, как ты решил. Да не пошлет судьба в этот день никому из аульчан ни нежданного горя, ни несчастного случая, – сказал Магомед и пожал руку Байсунгуру, как бы скрепляя эти слова.
– Ты откуда думаешь брать землю на крышу? – спросил Алиасхаб, бригадир колхоза.
– Сперва я хотел из Талаари. Но Аминат говорит – не стоит ходить так далеко. Решили – из Долохари, – ответил Байсунгур.
– Не советую, – возразил один из членов годекана – Хамид. – Ведь дом строится не на один день. Знаешь, как я мучаюсь из-за этой долохарской земли. Достаточно опуститься туче, как крыша сразу разбухает. Эта земля впитывает влагу, как соль или вата. Хоть заново покрывай крышу.
– Видно, земля на твоей крыше вся в хозяина. Она притягивает влагу, а ты женщин, – пошутил Сафар.
– Женщины чуют, где запрятан клад, – отозвался польщенный Хамид. – Как увидят меня, так и тают, словно масло на горячей сковородке.
– Чем же ты их так берешь?
– А вы спросите у них, – отшутился Хамид. – Пчела летает над всем лугом, а мед собирает только с некоторых цветков.
– Вах, мужчины, что же это получается? Выходит, мы никчемные растения, и только Хамид у нас медоносный цветок.
– Так что, Байсунгур, не бойся, бери землю из Долохари. Это только Хамидова крыша впитывает влагу. Даже мои курицы вечно смотрят на его петуха!
– А корову Султан Таджи я никак не мог разлучить с его быком, – вставил и чабан Махмуд.
– Э, ничего вы не понимаете! Разве бешеная река крутит мельницу? – подмигнул Сафар. – Думаете, если Байсунгур молчит, так ему нечем привлечь женщин? А вспомните-ка хотя бы Парсанхай…
– Потише, потише, – поднял палец Байсунгур, – и камни на годекане имеют глаза, а земля уши. Я и так пострадал от Аминат. Так, значит, вы мне советуете брать землю из Долохари?
В то утро погода была как по заказу. Это был один из тех редких дней поздней осени, когда перед долгой непогодой природа вдруг посылает как подарок один прощальный сияющий солнечный день, словно бы на миг возвращая лето. И небо цвета бирюзы, и золотые слитки осенних деревьев, и прозрачная, сквозная даль, и теплое прикосновение солнечного луча, и стук молотка в ясном звонком воздухе, и звон лопат, и шум ссыпаемой земли – все это ласкало глаз и слух, веселило сердце.
В ауле Струна издавна существовал обычай – в день, когда дом покрывали крышей, здесь же на участке устраивать коллективный обед, который перерастал в настоящее празднество. Из каждой сакли несли всевозможные яства, причем каждая женщина выхвалялась перед другой своим кулинарным искусством.
Конечно, все это подготавливалось заранее. И пока молодые женщины таскали в мешках землю, старухи торопливо доваривали, дожаривали, допекали то, что было загодя состряпано их дочерьми для предстоящего пиршества: здесь был и хинкал с мясом, и творожное курзе, и оладьи, залитые урбечем, и круги овечьего сыра, и многое-многое другое.
А кроме того, женщины не без оснований рассчитывали, что обед этот, как и тот, что состоялся, когда закладывали фундамент дома, будет приправлен хитроумной шуткой, острой, как перец, для хозяев дома, и сладкой, как урбеч, для них, гостей.
Дело в том, что все знали о негласном сговоре между двумя самыми почтенными семьями и о их желании породниться. Однако почему-то обе семьи продолжали держать это в тайне от аула. Так же ни для кого не было секретом, что Байсунгур уже приходил к Садрудину сватать его дочь Хамиз за своего сына Алибулата и что, несмотря на обоюдное желание обеих сторон, эта хитрая лиса Умужат пока что так и не сказала последнего, окончательного слова.
Их разговор передавался из уст в уста, от слова до слова…
– До сих пор судьба посылала нам только сыновей, – сказал Байсунгур Садрудину. – Мы не в обиде на нее, но хотим, чтобы она исправила эту ошибку и подарила нам дочь.
– Мой старый, мой боевой друг, – сказал Садрудин Байсунгуру, – ты знаешь, что для меня нет большего счастья, чем породниться с тобой и твоей семьей. Ведь ты был мне другом в самые тяжелые годы. Какую бы чашу ни подносила нам судьба, с медом или ядом, мы выпивали ее поровну. Но все-таки надо спросить у дочери…
И Садрудин окликнул Хамиз. Однако вместо нее на пороге показалась Умужат.
– Позови дочь, – приказал ей муж. – Байсунгур пришел сватать ее за своего сына Алибулата.
– Вуя! – воскликнула Умужат, все это время подслушивающая за дверью. – Да она умрет от смущения. Разве ж так можно? Я должна подготовить бедную девочку.
– Байсунгур говорит, что наши дети любят друг друга. Так зачем же тянуть? – нетерпеливо сказал Садрудин, не привыкший к хитростям и уловкам.
– Байсунгур может поручиться только за своего сына, – с достоинством отвечала Умужат. – А что там в душе у моей дочери, даже я, мать, не знаю.
…Когда опечаленный Байсунгур ушел, Умужат набросилась на мужа:
– Ты что, или не среди людей вырос?! Разве можно так обесценивать свою дочь? Можно подумать, что ты привез на базар перезрелые абрикосы, на которые через час упадет цена. Зачем так спешить?
– Но ты же сама сказала, что дети любят друг друга и что лучшей семьи нет в ауле, – удивился Садрудин.
– Вуя, до чего все мужчины бестолковые! Это же я тебе сказала, а не Байсунгуру. Конечно, я хочу, чтобы они поженились. Но пусть Аминат еще не одну пару тапочек сносит, бегая к нам.
И обескураженному Садрудину ничего не оставалось, как отступить.
Между тем Умужат что ни день навещала соседку. Она, можно сказать, пропадала там, как в ведре ковш, как в кастрюле – поварешка; ласковая и услужливая, она, однако, лишь речь заходила о сватовстве дочери, превращалась в крепость, в которой много дверей, но неизвестно, какая куда ведет. Умужат не отнимала надежды, но и не давала слова.
Так продолжалось уже несколько месяцев, и аульчане, не менее самой Аминат изнуренные этой неопределенностью, надеялись, что сегодня наконец-то все разрешится.
И потому, как только во дворе расстелили паласы для обеда, нетерпеливая Патимат выкрикнула:
– Умужат, а почему мы не видим здесь твоей дочери?
Надо сказать, что невеста не имела права навещать дом жениха, пока его родители не пригласят ее и не накинут ей на голову платок.
Таким образом, отсутствие Хамиз могло рассматриваться как факт, что дело это между ними решенное.
Умужат и на этот раз вышла сухой из воды.
– У Хамиз что-то разболелась голова, – пропела она сочувственно. – Но мы с отцом за нее работаем.
– Нет, так дело не пойдет, – поддержала Патимат Патасултан. – Девушки, ну-ка приведите ее сюда. Пусть притащит хоть пару мешков земли.
– Правильно, – обрадовался Байсунгур, которому тоже не терпелось внести ясность в этот запутанный вопрос. – Пусть придет Хамиз, мы что-то давно ее не видели.
Девушки тут же вспорхнули и легкой стайкой полетели к аулу, а вернулись вместе с Хамиз. Заиграли зурна и барабан. Мужчины вытолкнули в круг Алибулата, а женщины – упирающуюся Хамиз.
– Какал пара! – выкрикнул кто-то. – Она к нему подходит, как бирюза к кольцу червонного золота.
– Вай! – растрогалась Аминат. – Не я ли тебе говорила: если спелый плод вовремя не сорвать с ветки, он упадет сам. Теперь уже не скрыться от людей. Как хочешь, а я бегу за платком.
И Аминат, торопливо вытирая о платье испачканные землей руки, как угорелая помчалась к своему дому, где в сундуке у нее томились четыре белоснежных платка с шелковыми кистями. Еще пять лет назад она заказала их искусной мастерице из Ботлиха, сказав: «Сделайте четыре платка, таких одинаковых, чтобы они даже ниткой не отличались друг от друга». Белый платок – символ чистоты, невинности, счастья. Когда рождается девочка, это светлое облачко набрасывают на ее колыбель. Когда девочка становится невестой, белый платок трепещет у нее за плечами, словно крылья голубки. Когда молодые в первую свою ночь остаются наедине друг с другом, юноша осторожно приподнимает с ее лица этот белый платок, словно открывает тайну всей вселенной.
Аминат, запыхавшись, взбежала на крыльцо, толкнула ногой дверь и нащупала под ковриком ключ от сундука. Но рука ее дрожала, и ключ долго не попадал в замочную скважину. Когда же наконец она просунула руку под тяжелую крышку, пальцы ее сразу нащупали прохладный и скользкий шелк платка, потому что не было дня, чтобы она с тайной радостью и надеждой не взглянула на эти платки.
Обратно она бежала еще быстрее. Молодые танцевали. Хамиз, увидев ее, хотела выскользнуть из круга, но женщины ее не выпустили.
Аминат остановилась, распахнула платок, как крылья, дважды встряхнула, чтобы распрямились кисти, и вопросительно посмотрела на женщин, вспомнив, что надо выбрать ту, которой выпадет честь накинуть платок на плечи невесты. Это должна быть самая удачливая, самая счастливая женщина, чтобы ее судьба передалась и невесте.
– Сделай это сама, Аминат, – тихо произнес кто-то над ее ухом.
– Да, да, сама, – подхватили и другие. – Разве найдется у нас в ауле женщина счастливее тебя, хоть ищи с фонарем в одной руке и с солнцем в другой. И с мужем живете как масло с медом. И четырех сыновей родила, один одного краше. Чего же еще можно пожелать невесте?!
Аминат не помнит, как вышла в круг. Руки у нее дрожали. Ноги подкашивались. Музыка смолкла, и в тишине громко прозвучал ее тихий голос:
– Доченька, пусть вся твоя жизнь будет светлой и чистой, как этот платок, и все дороги легкими, как эти кисточки. – И она, вскинув платок, белый, словно снежная вершина перед глазами, с кистями, вспыхнувшими на солнце, как струи родника, накинула его на голову смущенной Хамиз.
– Вуя, так и утонула в этой шали! – крикнул кто-то.
– Пусть доживет до той поры, когда волосы станут белыми, как эти кисточки, – пожелал другой.
И сразу снова заиграла зурна, звонко и дробно застучали палочки барабана. Чьи-то руки ударили о дно медного саргаса, и молодые продолжали свой танец.
Но уже что-то новое – смелое и горделивое – появилось в их движениях. Парни с завистью пожирали глазами Хамиз, коря себя за то, что упустили такую красавицу. А девушки, вздыхая, украдкой косились на Алибулата. Но молодые ничего этого не видели.
Они танцевали, принадлежа друг другу, упоенные своим счастьем. Облака и горы, деревья и только что покрытый крышей дом, их будущий дом, – все это кружилось и пело вместе с ними.
– Друзья! – перекрывая праздничный шум и музыку, выкрикнула Патимат. – Надо же открыть дверь в новый дом!
– Вай! – разволновалась Аминат. – А подарки-то, подарки! Чуть не забыла самое главное! – И она снова помчалась к дому.
Между тем три женщины, взяв в руки горячий хлеб и кувшин, полный воды, остановились перед входом в новое жилище.
– Пусть в этом доме будет вдоволь хлеба и для хозяев, и для гостей, – сказала та, что держала хлеб, и стала крошить ломти и разбрасывать по земле.
– И пускай кувшины не скучают по воде, – подхватила другая, обильно поливая землю водой из кувшина.
– Пусть в этом доме всегда будет свет и тепло. Да не гаснет огонь в очаге. И пусть никогда этот огонь не перерастет в пламя, обжигающее глаза, уничтожающее все живое, – торжественно заключила третья, высоко поднимая зажженную лучину.
…И это высокое, чуть наклоненное пламя, бьющееся на ветру как знамя, словно бы высветило до самой малой черточки прошлое Аминат. Она уже не чувствовала ни свежести вечернего воздуха, волнами наплывающего с гор, ни студеного холода озерной воды, ни тяжести прожитых лет.
Она видела себя счастливой и молодой. А каким послушным и легким ощущала она свое тело, когда поднималась по неструганым дощечкам наспех сколоченной лестницы-времянки, чтобы попасть в этот новый дом, еще не имевший крыльца, и закрутить вокруг поясов трех женщин веселые цветастые ситцы – свой подарок. Дом Алибулата! Каким он был солнечным и теплым. Сколько пропето в нем песен. Все сбылось, что пожелали в тот день женщины. Все, кроме одного. Огонь очага все-таки перерос в пламя, и дымное, чадящее это пламя сожгло, поглотило и ее счастье, и ее молодость, и самого Алибулата…
– Бабушка, бабушка! – настойчиво звал знакомый голос, с трудом прорвавшийся из сегодняшнего в ее прошлое, но не доходивший до сознания. – Бабушка, ну чего ты здесь сидишь? Мне же надо готовиться в дорогу.
Аминат очнулась и увидела, что она сидит на берегу озера, того самого, где прежде она так любила стирать белье, что уже сумерки и что рядом стоит ее внук Машид и безуспешно пытается достучаться до ее сердца.
Аминат почувствовала, как обжигающе холодна озерная вода, и, прямо-таки выдернув ноги из озера, стала торопливо вытирать их подолом платья.
– Вай, сынок, – говорила она, сразу все вспомнив, – ты пока никому не говори, что получил эту повестку.
– Почему, бабушка? – удивился Машид.
Старуха задумалась.
– Знаешь, сынок, – наконец проговорила она, – мне один человек сказал, что это была ошибка.
– Ошибка?! – разочарованно протянул Машид.
– Видишь ли, твой отец совсем слепой. И потому тебя не могут забрать в армию. Но не надо об этом никому говорить. Зачем нам лишние хабары.
– При чем тут мой отец? – удивился Машид. – Ты что-то путаешь.
– Ничего я не путаю, – обиделась Аминат. – Пошли скорее, мне надо в район.
– Зачем тебе в район?
– Ну… знаешь… хочу проведать Хамиз. Ей вчера сделали операцию. Говорят, вытащили из печени какой-то пузырь, наполненный камнями. Вай, вай, чего только теперь не делают! Говорят, Узлипат привезла этот пузырь, и Шапи собственными глазами видел в нем двести восемьдесят семь камней. Ты слышал?
– Конечно, но насчет двухсот восьмидесяти семи – это ты немного прибавила.
– Я? Прибавила? А зачем мне прибавлять, подумай сам? Разве я желаю зла Хамиз?
В такой мирной беседе они дошли до аула. Дома же Аминат, вместо того чтобы готовить внука в дорогу, стала сама собираться в райцентр.
