Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

– Этот гульгум надо в музей сдать, – засмеялась я.

– Тебя не спрашивают! – прикрикнула бабушка.

Скандалы Хайрудина и Салимат никого не удивляли, к ним давно все привыкли. Но если случалось увидеть супругов в мире, то казалось, что более счастливой пары не найти. Они ходили по улице бок о бок, улыбаясь и что-то нашептывая друг другу, будто вчера поженились.

– Вай, вай, – говорила в такие дни бабушка. – Небо чистое, без единого облачка. Светло и тепло. Да отдалится буря! Да продлится неделя мира и любви! О аллах, сделай так, чтобы подольше не было драки.

– Наверно, Хайрудин что-то сверх зарплаты принес. Уж слишком широкая улыбка сегодня у Салимат, собрать губы вместе со вчерашнего дня не может, – хихикала мама.

А бабушка отмахивалась от нее:

– Плюнь через левое плечо, пусть в мире живут и нас в покое оставят.

– Вряд ли, гульгум пока еще не вышел из строя! – говорила мама.

У Хайрудина была дурная привычка: распалясь во время ссоры, он бросал в жену все, что попадалось под руку. Но не разбивать же всю посуду в доме! Во время перемирия Салимат смеясь говорила: «Как только он начинает в ярости что-нибудь искать, я подаю ему гульгум. Бедный гульгум! За что только ему так достается, у него уж ручка вдавилась в бок, дно помялось, а гордая лебединая шея превратилась в медвежью лапу».

Я увязалась за бабушкой, в спешке она этого не заметила. Когда мы прибежали, драка была в разгаре.

– Птичья твоя голова! Раньше надо было думать о приданом! Не язык дворцы строит, а руки. Я что, гулял, пил? Кому относил заработанное?! – кричал Хайрудин, замахиваясь на жену гульгумом, а Салимат, пытаясь увернуться от удара, кричала:

– Значит, это я виновата, по-твоему? Значит, я неумело веду хозяйство? Получаешь гроши, сколько раз просила тебя поменять работу, поступил бы куда-нибудь в магазин, и жили бы как люди.

– Что я, воровать должен? Я честный человек! Да пусть хоть ни одна душа не придет сватать моих дочерей, воровать не стану.

– И не придут! Кто польстится на безводные речки?!

– Если и не придут, то только из-за твоего языка! – Хайрудин швырнул наконец гульгум и чуть не угодил им в голову подоспевшей бабушке.

– Вы что, с ума сошли? – Бабушка смело поднялась на крыльцо. – Нормальные люди стараются не выносить сор из избы, а вы чуть что – выскакиваете на улицу и звоните о своих распрях на всю округу. – И бабушка так ударила по гульгуму ногой, что тот отлетел во двор.

– Она не успокоится, пока я не отрежу ее длинный язык и не выброшу его собакам, – бесновался Хайрудин, – да и те, наверно, понюхают и отвернутся! – Хайрудин снял с гвоздя курдюк и запустил им в жену.

– Ради аллаха, принесите со двора гульгум, – заламывая руки, крикнула Салимат, – а то он все в доме, перебьет!

– Ну все, хватит, – сказала бабушка. – Ты можешь хоть минуту помолчать? Семейные дела криком не решают. Брат Хайрудин, сколько раз тебе говорила: женщина есть женщина, не опускайся до ее уровня.

– Да разве я когда-нибудь первым начинаю? – не мог успокоиться Хайрудин. – Как же мне не заводиться, когда она прямо потоками льет на меня брань!

– А ты отведи этот поток мимо, – ласково говорила бабушка, – он потечет в ущелье и там успокоится. Сам же знаешь: если женский ум можно было бы сравнить с мужским, то женщина ходила бы в папахе, а не в платке.

С этими словами бабушка прошла в комнату, а мама, Салимат и я последовали за ней.

– Видали, какой упрямый, – плакала Салимат, – стоит только заикнуться о приданом детям, вспыхивает как огонь. Говорит, что жизнь прожил, огонь и воду прошел, войну видел; говорит, убежден, что ум надо иметь прежде всего, а не тряпки. А мне-то что делать?, Дочери ведь уже невесты! Как я их выдам замуж? – Салимат била себя по коленям и так горько рыдала, что мне стало ее жалко.

– Вабабай, Салимат, если уж у тебя ничего нет, что же тогда мне делать? Если в мой дом впустить разъяренного быка с острыми рогами, то подцепить ему будет нечего. Тебе хоть муж зарплату приносит. А я одна – одевай детей, корми… – Мама стояла бледная как полотно, голос ее дрожал. Мне хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, но я не смела.

– И я, – вмешалась Субайбат, которая тихонько вошла в комнату, – как увидела, сколько добра насобирала Шахрузат, места себе найти не могу. Думаю, может, хоть сейчас надо взяться за ум, поездить в город, прикупить чего-нибудь… – У Субайбат навернулись на глаза слезы, но она не дала им воли, с шумом сглотнула слюну и опустила голову.

– Салимат, – заговорила бабушка в наступившей тишине, – Салимат, когда ты поумнеешь? Умный всадник коня не кнутом берет, а лаской. Грубость мужская – что напильник, медленно точащий его душу, и надо лечить ее лаской, ведь обветренную, шершавую руку мажут жиром…

– Ты понимаешь, он… – начала Салимат.

– Выслушай меня до конца, – остановила ее бабушка. – Семейные вопросы не решают на крыльце, у всех на виду, звеня гульгумом, а тогда, когда две головы мирно лежат на одной подушке. Не начинай с разговора о дубе, начни говорить о маленьком цветке жасмине. Скажи, например, что выросли дочки, нужно то, другое… Он тогда тебя поймет. Запомни, бранью не проложить тропинки к сердцу мужчины. Кратчайшая дорога – ласка.

– Святые слова, словно из Корана взятые! – сказала Субайбат. – Из ягненка мужчина превращается во льва, если к нему лезут с дубинкой, а ласка, наоборот, делает из льва ягненка. Не бедное приданое, а ваши ссоры да драки бросают тень на твоих детей. Ведь любая мать, прежде чем засылать к вам сватов, аршином будет мерить тебя, Салимат. Говорят, какая мать – такая и дочь. И никто не захочет своему сыну сварливую жену…

– Не знаю, так ли это, – перебила ее бабушка, – но, как говорится, в одном казане две бараньи головы не варят. Семья – это отдельный хукумат, и там двух Царей не бывает. Кто-то один должен быть наибом. И, наверное, все же это должен быть мужчина. Надо уступать друг другу. Не захочет он – уступи ты. Если в нескольких мелочах проиграешь, то в одном крупном выиграешь.

…Сколько я в тот день слышала советов! И как укротить бедного мужчину, и как повернуть его мысли в нужное русло…

По дороге домой Субайбат потянула бабушку за кончик платка и сказала с усмешкой:

– Да, много золота и серебра мы сегодня бросили в пропасть, чтобы его унесли вешние потоки! Надолго они угомонились, как ты думаешь?

– Что делать, сестра Субайбат! Три дня продержатся – и то достаточно.

…На следующий день на заре к нам в дом постучалась Катурай:

– Я хотела попросить у вас большие хурджины, еду в Астрахань.

– В добрый час, сестра Катурай! – Мама достала из ларя хурджины.

– Пусть дорога будет везучей! А какое дело зовет тебя? – спросила бабушка.

– Если суждено, куплю пуха на подушки, – ответила Катурай.

– Иншааллах! – И бабушка передала ей хурджины.

Когда она ушла, бабушка и мама долго не разговаривали, они все вздыхали да охали, а потом бабушка сказала:

– Если все будет хорошо, осенью продадим бычка, сама поеду в Астрахань за пухом!

– Вабабай, мать! Бычок с кулачок у тебя уже превратился в золото! – Мама зло махнула в мою сторону: – А ты иди за водой!

Я медленно побрела к реке. Боже, что творилось на берегу! Женщины мыли пух, выбивали ковры и паласы. Одни стелили на камнях мокрую шерсть, другие чистили песком саргасы и медные тазы. Аул был похож на театр: на каждом крыльце на веревках были развешаны ковры и разноцветные ватные одеяла. Только на нашем крыльце было пусто, и я горько заплакала от мысли, что никто не придет меня сватать. Кому я нужна без приданого!

Перевод М. Магомедова.

ВОЗМЕЗДИЕ

Рано утром в моей квартире раздался телефонный звонок. Я подняла трубку.

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, это Меседу Магомедовна, главный врач онкологической больницы.

На мгновение мое сердце замерло.

– Чем могу быть полезна?

– Даже не знаю, как и объяснить… Видите ли, наша одна больная очень хочет поговорить с вами, плачет и до разговора не соглашается на операцию.

– Она что, моя родственница?

– Нет, она… ваша читательница… Говорит, что вы – автор ее любимых книг… Не могли бы вы навестить ее?

– Конечно, я приеду в любое время…

– Тогда, прошу вас, сегодня в десять.

Меседу Магомедовна встретила меня у ворот больницы. Стройная молодая женщина с грустными черными глазами. Волосы гладко зачесаны и собраны сзади в пучок.

– Извините меня еще раз, но операцию дольше откладывать нельзя, а больная целую неделю рыдает и просит устроить свидание с вами.

– Ее положение серьезно?

– Всегда надеемся на лучший исход, но… сами понимаете… рак… – Она открыла дверь в кабинет. – Садитесь, пожалуйста. Сейчас я приглашу ее. – Меседу Магомедовна нажала на кнопку большого телефона. – Халидову Сахрат из шестой палаты ко мне в кабинет.

Долго ждать не пришлось. В сопровождении молоденькой медсестры в кабинет вошла худая бледная женщина с тонкими, правильными чертами лица. Одной рукой она придерживала на груди халат, и я видела, как дрожали ее длинные бугристые пальцы. Черные ресницы обрамляли синие глаза и бросали легкую тень на лицо.

– Вот к вам пришли, как вы просили, – сказала Меседу Магомедовна.

Женщина прикусила нижнюю губу и опустила голову. Я увидела, что по ее щеке поползла слеза.

– Что вы… Садитесь… – Сердце мое сжалось в комок.

– Оставлю вас вдвоем, поговорите, пойду на обход, – сказала врач и вышла из кабинета.

Женщина все пыталась что-то сказать, но ниже и ниже опускала голову, слезы мешали ей говорить. «Ей лет сорок, не больше, боже мой!» – подумала я.

– Не знаю, с чего и начать, – наконец сдавленно сказала она. – Мне надо вам открыться, я, знаете, виновата в том, что меня постигло такое несчастье. Я чувствую, что не выйду отсюда… – И она зарыдала.

– Зачем самой выносить себе приговор? Вот увидите, все будет хорошо. Но скажите, чем я могу помочь?

– Я хочу, чтобы вы написали обо мне. Людям полезно будет узнать мою историю.

Просьба показалась мне странной.

– Я читала ваши стихи, очень их люблю, поэтому… – Она подняла голову, вытащила из кармана кусок бинта, вытерла глаза и вздохнула. – Человек начинает кое-что понимать, только когда близится его конец. Перед лицом смерти появляется время подумать о том, правильно ли ты жил. Скажите, вы верите в то, что рано или поздно судьба посылает возмездие за содеянное зло?

– Да, верю, – ответила я. – Моя бабушка всегда говорила так: слезы, высеченные тобой из чужого сердца, не падают на землю. Они бродят по свету, пока не вернутся к тебе. Это, конечно, народное поверье, но в нем есть гуманный смысл…

– Вот ко мне уже вернулись, да еще как… – всхлипнула женщина.

Я подошла, одной рукой обняла ее, а другой налила из кувшина воды и подала ей стакан. Она жадно, большими глотками выпила воду и откинулась на спинку стула.

– Сейчас, минутку!.. – Положив тонкую руку на грудь, она несколько раз вздохнула. Круглый упругий подбородок вздрагивал.

«Что-то мучит ее душу не меньше мысли о смертельной болезни», – подумала я.

– Расскажу вам все по порядку… Это было давно… Двадцать лет назад. Я тогда работала на ферме, которая находилась на летнем пастбище, в горах. Нас было восемь работниц: шесть пожилых доярок, я да Зулейха, моя ровесница и близкая подруга. Она была веселой и красивой девушкой, судьба наградила ее таким чудесным голосом, что, когда она пела, все замирали вокруг. Ее песни будили нас на заре. Мы еще лежали в постелях, а она уже возвращалась с луга, неся охапку цветов или целебной травы, которую где-то умела найти. Доила ли Зулейха коров, занималась ли какой другой работой, она всегда напевала. Я работала медленнее ее, мне вообще все давалось труднее, а она выполняла свои обязанности играючи, как бы между прочим, и пела как жаворонок. – Женщина на минуту задумалась, собираясь с мыслями, и прислушалась. Потом шепотом продолжала: – Вижу ее в эту минуту так же ясно, как вас… Она преследует меня всю жизнь… – Рассказчица повысила голос. – Ростом она была небольшая, тоненькая, хрупкая… Косы тяжелые, доходят до самых колен, выгоревшие на солнце… Лицо веселое, смуглое от загара… А улыбка… Вы знаете, глаза у нее улыбались чуть раньше губ… Непоседа была, тихо говорить не умела и, когда что-то рассказывала, с жаром размахивала руками. Если старшие доярки делали ей замечание – была у нас такая Умалхайир, которая очень любила следить за нами и поучать, – она улыбалась и говорила: «Свою ошибку исправлю, а ваши, не просите, повторять не буду!» Действительно, плохому она не училась, цепкая была, как губка впитывала все хорошее. Ее очень любили у нас. От старших доярок, от завфермы, от шофера Мухтара только и слышно было: Зулейха да Зулейха. Отец у нее умер, а мать изредка приезжала, но ненадолго. Не могу вспомнить, чтобы Зулейха сидела на месте. В руках у нее все так и горело. Пока я доила четырех коров, она успевала справиться с восемью. Когда выпадала свободная минутка, мы сразу ложились в тень отдыхать, а Зулейха бежала в горы, и до нас доносилась ее песня-колокольчик. Приедут с шофером Мухтаром молодые чабаны – любуются ею. Один парень из другого колхоза, чтобы чаще ее видеть, стал пасти овец совсем близко от нас. Каждый день приходил под разными предлогами: то за спичками, то за солью… И все смотрел на нее. Звали его Зубаир, а Зулейха в шутку называла его Ашик-страдалец. Она со всеми шутила да смеялась, но никого близко к себе це подпускала… – Помолчав, женщина продолжала: – Сперва я любила Зулейху, а потом и не пойму, кто посеял в моем сердце черное семя зависти?.. И быстро это семя проросло в моей душе. Я начала злиться, когда парни замечали только ее, шутили только с нею. Ее смех, веселье, песни – то, чем я раньше восхищалась, – теперь стали раздражать меня. И словно острый кинжал пронзал мое сердце, когда шофер Мухтар, спрыгнув с машины, кричал ей: «Зулейха!» – и помогал донести бидоны с молоком. Тогда Мухтар становился совсем другим. Его глаза начинали сиять точно звезды. Мне больно было видеть Мухтара и Зулейху вместе. Я ходила за ними по пятам и выслеживала их. Кровь моя закипала в жилах…

– Может быть, вы любили Мухтара и ревновали? – спросила я.

– Нет, я совсем не любила его, но смотреть на их счастье не могла, а почему – и сама не знала. – Женщина снова выпила воды. – Сохнет во рту. Однажды я услышала, как он шепчет ей: «Если бы не ты, я бы на этой машине не работал». – «А при чем тут я?» – спрашивает Зулейха. Серьезно так спросила, без обычного своего смешка. А когда он уехал, она тихо и грустно-грустно посмотрела ему вслед. Потом Зулейха изменилась, все реже и реже стали слышны ее песни. Со своих прогулок в горы она возвращалась задумчивая и очень печальная. А Мухтар начал приезжать к нам раньше обычного и помогать во всем. Я-то понимала, почему он это делает, и ненавидела подругу с каждым днем все сильнее. Я желала ей самых страшных несчастий: например, чтобы она сожгла лицо, сорвалась со скалы или чтобы ее укусила змея…

Рассказчица была красивой женщиной, я смотрела на нее во все глаза, мне трудно было поверить, что ее сердце могло вместить столько зла.

– Раньше, заслышав шум мотора, мы все выбегали на лужайку, а Зулейха – впереди всех. А теперь я заметила, что она, наоборот, услышав приближение машины, пряталась в комнате. Однажды я прошмыгнула следом за ней. Она сидела опустив голову, печальная, задумчивая, и была по-настоящему прекрасна… В тот день мне удалось подглядеть, как он передал ей какое-то письмо. У меня упало сердце, я покрылась холодным потом. Посмотрев по сторонам, Зулейха спрятала письмо в карман. Я, конечно, сделала вид, что ничего не заметила. Как только Мухтар уехал, Зулейха со всех ног побежала в горы. Я поняла, что она хотела остаться одна и прочитать письмо. Вернулась она растерянная, все валилось у нее из рук. Тот день был для меня длинным, как год. Я все ждала, когда он кончится, наступит ночь и Зулейха уснет. Еще мне не терпелось узнать, что в письме. Когда наконец улеглись, я замерла в ожидании, притворившись спящей, и следила за ней одним глазом. Она достала из кармана письмо, спрятала на груди и дважды окликнула меня: «Сахрат, Сахрат…» Я не ответила. Она все ворочалась с боку на бок и вздыхала: хотела со мной о чем-то поговорить. Потом притихла, и мне показалось, что Зулейха наконец задремала, но она вдруг вскочила, надела халат, подошла к двери, открыла ее и при лунном свете стала перечитывать письмо. Мое сердце словно грызли ядовитые змеи, так я злилась на нее. Боже, как я ей завидовала! – Рассказчица умолкла. Она перестала плакать, задумалась и точно забыла о моем существовании.

– Что же было дальше? – спросила я.

– Говорят, зло не останавливается ни перед чем, покушаясь на добро. Я все ждала. Наконец, увидев, что Зулейха уснула, я потихоньку вытащила у нее письмо и вышла под лунный свет. Письмо было написано на тетрадном листке синим карандашом, и каждое слово, прочитанное мной, падало свинцовой дробью в мою душу.

– Что же было в письме?

– Он называл ее своей любимой, своим жаворонком… Я вовек не забуду ни единого слова. Тогда от злости у меня затряслись руки и даже зазнобило. – Она посмотрела в окно. В больничном дворике вовсю пела весна. Небо, глядевшее на нас, было сочной голубизны. – Боже, как красиво! – сказала она. – И как грустно, что лишь из окна больницы по-настоящему видны все краски жизни. Здоровый человек не ценит главного… На чем я остановилась?.. Да, это письмо было прекрасно и поэтично. Я не смогу сейчас передать вам его слово в слово, но постараюсь рассказать содержание как можно подробнее. «Жаворонок мой, – так он начал, – никогда я не думал, что придут дни, когда я не в силах буду владеть собою, что единственной моей мыслью станет мысль о встрече с тобой, единственным моим стремлением будет стремление чаще слышать, твой неповторимый голос! Ты не представляешь, как я растерян, я потерял почву под ногами. Только когда я вижу тебя, я живу. Ты сказала, что нам лучше расстаться, потому что у меня есть невеста и мои родители никогда не разрешат мне ее оставить. Нет, жаворонок мой, никто мне не нужен, кроме тебя, я лучше умру, чем отдам тебя другому! Ты рождена, чтобы стать моей, и будешь моей, ты ведь любишь, я знаю. Я нарушу данное слово, преступлю родительский запрет! Я сказал им, что ни на ком не женюсь, кроме своей любимой. Скажи только «да», а в остальном положись на меня». – Женщина в волнении поднялась со стула и прошлась по комнате.

Мне стало жарко, будто любовь Мухтара и Зулейхи согрела меня. И мне казалось, что я держу в руках их письмо.

– Еще там говорилось о том, – продолжала Сахрат, – что Мухтар не может задерживаться на ферме, когда приезжает за молоком, потому что должен сдавать его свежим. Он писал, что будет приезжать каждую ночь и ждать, он умолял Зулейху выйти к нему.

Прочитав письмо, я незаметно положила его на прежнее место. Зулейха спала и ни о чем не подозревала. На другой день я почувствовала непреодолимое желание рассказать кому-нибудь о раскрытой мною тайне, поведать всему миру о том, что Мухтар собрался отказаться от своей невесты. А Зулейху я не выпускала из поля зрения ни на минуту, и не пойму, когда она успела написать ответ, – видимо, рано утром, встав первой.

Когда Зулейха передавала Мухтару бидон со сметаной, она сунула ему записку, и он тоже что-то передал ей. В моей душе бушевало пламя, и мне казалось, что если оно вырвется наружу, то сожжет дотла все кругом.

Зулейха совсем загрустила, даже петь перестала, а когда улыбалась, глаза ее оставались печальными. Как-то старая Умалхайир спросила ее: «Что с тобой? Уж не унес ли твои песни какой-нибудь горный орел? Спой, Зулейха, ты и не представляешь, как быстро летит время и спорится работа под твои песни!» – «Я не знала, что мои песни помогают вам, – ответила Зулейха, – мне казалось, они давно всем надоели, но если так – теперь я буду петь для вас не переставая». – Она вылила молоко из бидона на землю и запела. Я помню слова этой песни. Хотите, прочту?

Я кивнула: все, что касалось Зулейхи, я хотела знать. Женщина прочла вот какие стихи:

 
…Так доверчивы сейчас ко мне орлы,
Так быстро кружатся над выступом скалы,
Где мы, счастливые, сидим в закатный час,
Как будто радостно любуются на нас,
И так доверчиво журчат у ног ручьи,
И так улыбчивы вечерние лучи,
Так ярко светятся в косе моей густой,
Как будто дарят мне свой гребень золотой.
И так доверчиво ты лег у ног моих —
Глаза полузакрыл, задумался, притих
И на колени мне склонился головой,
Как будто ты и в самом деле мой.
 

– Она пела эту песню, а мое сердце жалили змеи, раскаленные слова разоблачения так и горели на языке. И я, улучив момент, рассказала обо всем Умалхайир. Я хотела, чтобы она разлюбила Зулейху, мне все мнилось, что наши доярки меня любят меньше, чем ее. «Ты знаешь, а Зулейха с Мухтаром любовь крутят! – посмеиваясь, сообщила я. – Целыми днями письма друг другу строчат». Умалхайир внимательно посмотрела на меня и покачала головой: «Послушай, девочка моя, и запомни на всю жизнь: необдуманное, неосторожное слово может принести страшную беду. Ведь и искра, брошенная на поле спелых колосьев, разжигает пожар. Не касаются нас их отношения – ни тебя, ни меня. Мухтар – хороший парень, подлости не сделает. А любовь – это большая радость, дай бог им счастья. Пусть то, что ты узнала, умрет в твоем сердце, даже если тебя спросят, отвечай, что не видела ничего и не слышала». Но я не вняла тогда мудрым словам Умалхайир. Я стала ненавидеть и ее тоже. А Умалхайир с этого дня стала с Зулейхой еще нежней, еще ласковей. Когда приезжал Мухтар, она отзывала меня под разными предлогами, чтобы они остались вдвоем хоть на несколько минут. Я же никогда не была так деятельна, так энергична, как в те дни. Все время пыталась украдкой подсмотреть за влюбленными, прочитать их письма, и из-за этого не знала ни сна, ни отдыха. Однажды ночью я услышала шум мотора. Зулейха потихоньку встала, оделась и вышла, а вернувшись, проплакала до утра. На другой день и Мухтар приехал печальный. Я слышала, как он шепнул ей: «Всю ночь прождал тебя, почему не пришла?» – «Не решилась…» – ответила Зулейха. «Я буду ждать каждую ночь у скалы Куропаток», – сказал он, завел машину и уехал.

– Что это за скала Куропаток? – спросила я.

– В горах, недалеко от того места, где мы тогда работали, стоит высокая угрюмая скала. Своими очертаниями она напоминает птицу. Говорят, что когда-то, в давние времена, в этих местах жили две влюбленные куропатки. Однажды, когда они резвились в воздухе, раздался выстрел, и одна куропатка замертво упала на землю. Горестно закричал ее друг, поднялся ввысь и бросился вниз наземь вслед за возлюбленной, окаменел и превратился в скалу. До сих пор влюбленные приходят сюда, чтобы дать друг другу клятву в вечной верности.

Итак, Зулейха несколько ночей металась: вскакивала, ложилась снова, выбегала на улицу, вновь возвращалась. Почти все ночи напролет она плакала и засыпала только под утро. Однажды она тихонько окликнула меня: «Сахрат!..» – «Что?» – отвечаю как бы спросонья. «Выйдем во двор». Я вскочила и стала одеваться… Даже сейчас, через столько лет, ясно вижу ее испуганные горящие глаза. Была полная луна – и светло вокруг. «Сахрат, что делать?..» Она уронила голову мне на плечо и заплакала. Я изобразила удивление: «О чем ты?» – «Сахрат, сердце болит, не могу спать, все думаю о Мухтаре. Радуюсь, что он приедет, что увижу его, горю вся. А уедет – места себе не нахожу. Я полюбила, Сахрат…» – «А может, тебе только кажется?» – спрашиваю. «Нет, ты же сама знаешь, мне ведь никто никогда не нравился. Я все смеялась, а сейчас… Что же это со мной, Сахрат?» Она рассказывала, а сама все оглядывалась, точно боялась, что ее услышат скалы, родник и луна.

Я злилась, и ее слезы вовсе не вызывали во мне сочувствия. «Ты одна можешь меня понять, ведь ты моя самая близкая подруга. Любовь, оказывается, не радость, а боль. И он тоже мучается, он ждет меня сейчас. Сахрат, я боюсь идти одна. Пойдем со мной». – «Не надо, не ходи», – говорю я, втайне надеясь, что если он опять прождет напрасно, то обидится и разлюбит. «Нет, это сильнее меня, – отвечает Зулейха. – Если я его сейчас не увижу, то, кажется, умру. – И она потянула меня за рукав. – Пока буду с ним разговаривать, ты постой где-нибудь поблизости, чтобы я только знала, что не одна. Ведь страшно остаться с мужчиной ночью наедине, правда?» – «У него есть невеста», – говорю я, желая сделать ей больно. «Знаю, знаю!.. – стонет Зулейха, – но что же делать, если я не могу жить без него? Он не любит свою невесту, он любит меня! А какие письма мне пишет! Как поэт, как настоящий поэт! Я тебе как-нибудь их прочту». Если бы она знала, что я и так читаю каждое письмо! Одно я даже украла и держала у себя в надежде, что оно мне зачем-то пригодится.

«Будь что будет! – И Зулейха дрожа схватила меня за руку. – Идем!»

У скалы Куропаток Зулейха повернулась ко мне: «Постой здесь, рядом, Сахрат, прошу тебя! Я недолго!» Под ярким светом луны ее удаляющаяся фигура показалась мне таинственной как в сказке. Я тихо пошла следом. Раздражение во мне все росло, боль в сердце становилась все сильнее. Теперь я думаю, что если человек однажды ступил на путь зла, то он пойдет от подлости к подлости все дальше и дальше… И вот я заметила у скалы тень Мухтара. Он курил кальян. Увидев Зулейху, он бросил курить и быстро пошел ей навстречу. Я замерла, прислушиваясь. «Спасибо, жаворонок! Что ты сделала со мной, сам себя не узнаю…»

Женщина беспомощно посмотрела на меня, я опустила глаза: теперь она не вызывала у меня сочувствия.

– Мухтар плакал, я слышала; я видела их тени, стоявшие близко друг к другу. Зулейха опустила голову. «Скажи что-нибудь, почему ты молчишь?» Она долго не отвечала; наверное, тоже плакала… Разве я тогда понимала, что значат слезы любви?.. А потом услышала голос Зулейхи: «Долго боролась с собой, но не смогла победить свое чувство к тебе и пришла…» – «Зачем бороться? У меня нет жены, детей. Я люблю тебя, ты – меня. Давай поженимся!» – «А как же твоя невеста?» – «Не надо об этом, прошу… Подойди поближе, не бойся. Клянусь здесь, под этой скалой, даю твердое мужское слово, что не женюсь ни на ком, кроме тебя, хоть голову мне руби. Или ты, или никто, милая моя, самая добрая, самая красивая! Лишь бы ты любила, лишь бы ты не отказалась от меня». Каких только прекрасных слов он ей не шептал! Эти слова точно резали меня на куски острым кинжалом. Ведь никто и никогда не говорил мне такого, никто никогда не плакал из-за меня. «Ответь же мне, Зулейха!» – «Любимый, – сказала она, – клянусь ясным звездным небом, луной, которая светит нам, клянусь этой священной скалой: или ты, или смерть! Никогда не полюблю другого и каждый вечер буду приходить сюда в этот час!» – «О аллах, за что мне такое счастье? Разве я знал бы радость и боль любви, слезы, бессонницу; разве испытал бы что-либо подобное? Я в вечном долгу перед тобой, ты разбудила мою душу, превратила мое сердце в пылающий цветок. Я теперь твой раб. Погубить или осчастливить меня – в твоей воле». – «Не говори так, я не смогу уйти», – прошептала она. А он продолжал: «Человек, который не интересовался никогда ничем, кроме своей машины, дорог и железных деталей, стал читать стихи Махмуда и Чанка и перечитывать их по десять, по двадцать раз. Это ли не чудо? Знаешь, мне понятны эти стихи. В них сказано о нашей любви. Они поют о тебе, любимая. Послушай:

 
Может, в разгаре любви и тревог
Кистью художника ты создана,
И пожелал очарованный бог.
Чтобы ты к людям сошла с полотна».
 

«Не надо. Мне пора уже идти, вдруг заметят, что меня нет». – «До свидания, мой жаворонок, до завтра…»

На обратном пути Зулейха была весела. Она подробно рассказала мне о своем разговоре, не подозревая, что я подслушивала. Зулейха говорила о клятвах, которые они дали друг другу, и все твердила, что лучше Мухтара нет на свете. У дверей она доверчиво сказала: «Ты одна знаешь все, только ты да еще небо, горы, звезды, луна и скала Куропаток!» И тут мне пришла в голову мысль: надо сделать так, чтобы ее тайну узнал весь аул, и в первую очередь – мать Мухтара. Зулейха уснула, а я начала детально продумывать свой замысел. Потом написала анонимное письмо невесте Мухтара, вложила в него то, которое прятала у себя, и стала думать, как отправить. Ведь я не могла днем отлучиться с фермы, тогда я бы выдала себя. Вечерами тоже не уйти – Зулейха неразлучна со мной…

– Подождите, Сахрат, – не выдержав, я остановила рассказчицу, – откуда у вас было столько зла на Зулейху? Ведь она не разбивала вашего счастья, не уводила вашего жениха, мужа…

– Не знаю, но это зло бурлило во мне как ядовитое варево. Зависть – страшное, всепоглощающее чувство. Если она поселится в сердце, ничем ее не унять. Она точит душу, туманит разум, вселяет ненависть к людям. Я не могу дольше в себе носить эту тяжесть, я должна рассказать о неизмеримом зле, содеянном мной. О всемогущий аллах, мне не искупить вины! Сколько времени я, убийца, топчу землю… Но болезнь настигла меня.

– Убийца?! – я даже вскочила с места.

– Да, вина за ее смерть лежит только на мне!

Я похолодела. Образ влюбленной девушки, ее улыбка, ее слезы стояли перед глазами. Я слышала песни Зулейхи, я видела ясно обоих влюбленных, точно сама присутствовала при их встрече. Они стали мне родными, и я горячо сочувствовала им.

– Болезнь, – у Сахрат задрожало лицо, – открыла мне глаза на то, как человеку дорога жизнь, как он не хочет покидать этот мир, как цепляется за самую тоненькую нить надежды…

– Что же было дальше? – перебила я рассказчицу. Сердце болело, оно билось медленно и тяжело. Мне казалось, что его удары слышны собеседнице.

– Днем доярки отдыхали. Зулейха, по словам Умалхайир, побежала «разговаривать с вершинами». Я, гонимая завистью, полетела кратчайшей дорогой в аул. Будь проклято то мгновение, когда моя рука опустила письмо в почтовый ящик, почему она не дрогнула? Вернулась я на ферму, напевая, довольная собой. У меня было такое чувство, словно с души сняли камень. Во мне горело теперь единственное желание: поскорее бы письмо дошло до адресата. Каждую ночь я ходила с Зулейхой на свидания, подслушивала все, что влюбленные говорили друг другу. И вот однажды Мухтар сказал, что его мать откуда-то все узнала. Через день вижу – она сама идет на ферму. «Как хорошо, что тебя встретила, ты-то мне и нужна, – сказала она. – Пойдем-ка!» Я, оглядываясь, пошла за ней в горы. «Теперь рассказывай все», – властно потребовала мать Мухтара. «Что именно?» – Я широко раскрыла глаза. «Ты ее ближайшая подруга, и потом – люди видели, как ты опускала письмо». Я похолодела: «Кто видел?» – «Это неважно. Знай, скорее умру, чем допущу то, что вздумалось моему сыну. Эта дура отняла у него разум. У меня единственный брат, его дочь засватана с колыбели». Тут я и рассказала ей все: о письмах, о клятвах, и попросила меня не выдавать. «Не бойся, не выдам, только помоги мне. На Мухтара ничего не подействует, что бы я ни говорила. Он все равно Зулейху не оставит. Надо нам с тобой ее очернить. Не приходил ли кто раньше к ней?» Я задумалась. «Тут один чабан, Зубаир… до сих пор каждый день бегает, но она его не любит, подшучивает». – «Это то, что надо! – Мать Мухтара просияла. – Пойду домой, а ты завтра приходи сюда. Надо вырвать моего сына из рук этой проклятой колдуньи. Она его так обворожила, что он ума лишился. Хоть в сумасшедший дом отправляй. В комнате, видите ли, спать не может, все в горы глядит. Я не допущу, чтобы эта тварь рассорила меня с братом, увела бы моего сына. Если он на ней женится, то она его отберет у нас».