Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)
КВАРТИРАНТЫ
– К тете кто-то пришел, – закрыв за собой дверь, сказала Саидат.
– В такую рань? – удивился Шарип.
– Да, я мельком видела его, – наверное, герой, вся грудь в орденах.
– Подождем, пока уйдет!
– Интересно, понравится ей? – Саидат развернула кашемировый павловопосадский платок, на бордовом фоне которого розовели цветы.
– Конечно, это же настоящее произведение искусства! – Шарип поднял руки к потолку.
– Оптимист! Если бы все были такими, как ты…
– Видишь, значит, тебе нельзя иметь другого мужа, только такого, как я, – перебил ее Шарип.
Саидат отошла от кровати, на которой лежал платок, и еще раз придирчиво осмотрела его со всех сторон.
– А вдруг все-таки не понравится? – озабоченно сказала она.
– Понравится, будь уверена. Не переживать, а радоваться надо, что мы нашли чудный подарок! Я бы сейчас на твоем месте набросил платок на плечи, пригласил в круг такого хорошего парня, как я, и станцевал бы лезгинку. – Шарип набросил на Саидат платок и, напевая мелодию лезгинки, стал кружиться вокруг жены.
– Сына разбудишь, не хулигань, – сдвинула брови Саидат.
– Ну и пусть разбужу, посмотри, какое утро за окном! Кто это спит в День Победы?
– Когда наконец станешь серьезным, – вздохнула Саидат. – Вся надежда была на рождение сына. Думала, почувствуешь себя взрослым. Как-никак отец, воспитатель… А я смотрю – тебя самого еще надо пошлепывать!
– Наша пара – самое лучшее творение судьбы… – продекламировал Шарип и продолжал скороговоркой: – Реку, неукротимо мчащуюся с гор, сдерживает направляющее ее русло; чтобы огонь не спалил все кругом, его заключают в объятия очага…
– Слышали, слышали! Я – твое русло, ты – моя неукротимая река, – засмеялась Саидат, складывая платок.
В этот момент раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказал Шарип.
– Услышала голоса и решила войти, – на пороге появилась Зубаржат. – Пойдемте ко мне чай пить! – На квартирной хозяйке молодоженов был нарядный военный китель.
– Так это твой китель, тетя Зубаржат? – удивленно сказал Шарип. – Моя жена говорила, что к тебе зашел герой весь в орденах, а это, оказывается, ты и есть!
Саидат застыла на месте, открыв рот от удивления.
– У тебя столько наград, и ты никогда не говорила нам…
– Надеваю только в День Победы, – ответила Зубаржат. На ней были вместо сапог черные лаковые туфли на высоком каблуке, а вся грудь – в орденах и медалях.
– У тебя и орден Славы есть! – с восхищением сказал Шарип. Он стал серьезным. – И «За взятие Берлина» тоже!
– Ну так идем чай пить, – позвала Зубаржат.
– Мы так удивились, что даже забыли тебя поздравить с Днем Победы, – и Саидат набросила на ее голову платок.
– И это от нас, – Шарип достал из вазы букет красных роз.
– Спасибо, дети, – голос Зубаржат задрожал, и по ее смуглым щекам покатились крупные горошины слез.
– Что ты, тетя Зубаржат? – обнял ее Шарип.
– Это мой самый счастливый праздник Победы после Девятого мая сорок пятого года. Как я раньше жила без вас, представить себе не могу.
– И мы, тетя Зубаржат, не можем без тебя, – голос у Саидат задрожал.
– Ах, женщины, любите вы по каждому поводу слезы лить. Я требую чай! Как у нас с тортом? – Шарип направился в столовую.
– Можно подумать, что ты – главный конструктор этого торта, – сказала Саидат. – Хвастунишка ты наш, все себе приписываешь!
– Тетя Зубаржат, пусть она не умаляет моих заслуг. Кто колол орехи, кто взбивал белки?
– Конечно ты, сынок.
– Может, и слова на торте тоже ты написал? – не унималась Саидат.
– Признаюсь, не я, – ответил Шарип и прочитал: «С Днем Победы!»
– Садитесь, дети. С праздником! – торжественно и громко сказала Зубаржат.
Сейчас она думала о том, что не было бы у нее этой радости и праздника, если бы не Шарип и Саидат. Прошел бы День Победы печально и одиноко, как раньше. Если бы не сестра, которая привела их тогда… И хотя в отношениях сестер никогда не было особого тепла, в эту минуту Зубаржат подумала о Хатимат с благодарностью.
В тот день Хатимат появилась у ворот не одна. За ней следом шли парень и девушка.
– Вот тебе квартиранты, Зубаржат!
– Квартиранты? Какие?
– Студенты, молодожены. Хотят снять квартиру. По ним сразу видно, что хорошие люди. Ведь достаточно одной ложки меда, чтобы узнать, сладок ли он; необязательно съедать всю бочку! – Хатимат подмигнула сестре.
Та вздохнула и подумала: «Кто тебя просил? Не надо мне никаких жильцов!»
– Что ты стоишь? Поди покажи людям товар и назначь цену. Сойдетесь в цене – по рукам, нет – по домам.
– Какой еще товар… – покачала головой Зубаржат, выходя на асфальтированный двор из маленького садика, в котором росли розы.
– Конечно, товар! Сдача комнат внаем – та же купля-продажа. Правду говорю, дети мои? – рассмеявшись, Хатимат повернулась к студентам.
– Святая правда, – ответил стройный юноша в красной рубашке и вельветовом костюме.
– Ну что ж, заходите, коли так, – пригласила их Зубаржат и опять вздохнула.
Хатимат толкнула ее локтем в бок: «Будь хоть немного полюбезнее. Чем ласковее будешь, тем выше цену заломим!» Она повернулась к девушке. Смуглое лицо той было строгим. Густые блестящие волосы собраны на затылке в тяжелый пучок, черное платье украшала тоненькая ниточка коралловых бус.
– Какие ровные! Да, сейчас это модно, кораллы поднялись в цене. Три-четыре года назад даргинки продавали их очень дешево, но все равно никто не покупал. А теперь только и слышно на базаре: «Нет ли кораллов?» Они вам очень идут, – с завистью проговорила Хатимат.
Девушка несколько раз хлопнула густыми ресницами, и ее черные большие глаза лукаво заискрились.
– Эти две отдельные комнатки должны вам подойти, посмотрите. – Хатимат вошла в небольшую чистую комнату. Все пошли за ней следом. Там стоял диван, стол и стулья, на стене – зеркало, а над диваном висел портрет пожилого мужчины в военной форме.
– Ничего не скажешь, комната хорошая, – улыбнулся парень.
– Вот и другая, – Хатимат открыла соседнюю дверь. Здесь не было ни соринки. Занавески, крахмальная салфетка на телевизоре, наволочки на подушках – все сияло ослепительной белизной. Крашеный деревянный пол был начищен до блеска.
– Там кухня, сестра живет одна. Так что все к вашим услугам.
Зубаржат молча вошла вслед за молодой парой и остановилась на пороге. Посмотреть со стороны – можно подумать, что вовсе не она хозяйка квартиры, а Хатимат.
– А как насчет отопления? – спросил Шарип.
– Все есть: и отопление, и газ, и прочие удобства. Она так и жила бы как пещерный человек, если бы не я. Как ей повезло, что ее дом стоит рядом с моим. Я считаю, что надо пользоваться достижениями прогресса, если тем более государственное в десять раз дешевле частного обходится, – говорила Хатимат. – Моя сестра вообще человек со странностями. Мы все над ней смеемся. Она готова делать другим добро в ущерб себе. Вы не обращайте на нее внимания. Вот, смотрите, молчит и слова не скажет!
– Это очень хорошо, – засмеялся парень, – они с моей Саидат подойдут друг другу. Знаете, у этой женщины, – он показал на Саидат, – каждое слово надо клещами вытаскивать, как гвоздь из стены.
– Хороший стрелок не тот, кто много стреляет и расходует пули, а тот, кто попадает в цель, – ответила девушка и, улыбнувшись, стала похожа на маленькую девчонку. Улыбка растопила ее кажущуюся суровость, и глаза девушки заискрились, как родники, попавшие под лучи солнца.
– Садитесь, – пригласила Зубаржат.
– Спасибо, не хочется. Ну как тебе нравится? – обратился Шарип к жене.
– Комнаты, конечно, хорошие, но нужно подумать, – лицо Саидат снова стало строгим.
– Скажу вам, как своим детям, – начала Хатимат, – лучшего вы не найдете. Сестра никогда не сдавала квартиру, это я ее уговорила. Ведь не царевна – сидеть одной в четырех стенах, да еще кухня, зал, огород… В прошлом году приходил снимать квартиру один чабан, чуть не на коленях умолял, предлагал сто рублей в месяц. У него дочери учились здесь в институте, хотел подыскать девочкам приличное жилье. За два года вперед давал деньги – так просил, но сестра не согласилась.
– Ну, мой отец не чабан, а врач, и семья у нас не маленькая. Денег я у него не беру, зарабатываю сам. Говорю сразу, что сто рублей мы платить не сможем, – подытожил Шарип. – Давайте говорить серьезно, назначьте реальную цену.
– Какие сто рублей? – робко спросила Зубаржат. – Что ты обманываешь? У меня и язык не повернулся бы столько запросить. Я вот всю жизнь трудилась, а пенсия у меня – восемьдесят рублей.
– Вот как раз в точку и угодила! Чем меньше пенсия у человека, тем больше надо зарабатывать, чтобы хватило на жизнь, – сказала Хатимат. – Конечно, дети мои, с вас, студентов, никто и не собирается брать по сто рублей. Но вы должны знать, сколько по-настоящему стоит квартира.
– Короче говоря, – шепнула мужу Саидат, – она взвинчивает цену.
– Что вы сказали? – подняла брови Хатимат.
– Ничего, – смутилась девушка, – это я так…
– Так все же сколько вы хотите? – спросил Шарип.
– Такие дела вскачь не решают! – Хатимат села на стул и закинула кончики платка за спину. – Вот послушайте-ка, что я вам скажу. Самые богатые люди у нас – колхозники, а пуще всего – чабаны. Вчера у меня была родственница из Великента. Рассказывала, что они получают там чистых десять рублей за один трудодень, не считая натуроплаты. А чабанам платят по высшей ставке. У них кошельки – что чемоданы. Говорят, до революции у одного мудреца спросили: «Кого больше, умерших или живых?» А он ответил: «Больше умерших, если считать чабанов». А сейчас… только посмотрите на них. Важные стали… Помнишь, в прошлом году, – обратилась она к сестре, – на стадионе проводили день чабана? Какие там товары продавали, чего только не было! Я еще купила два бельгийских ковра и самовар.
Саидат и Шарип переглянулись.
– Так все же сколько? Давайте договоримся о цене.
Но Хатимат махнула рукой: мол, подожди, пока я закончу рассказ.
– Чабаны пришли нарядные и гордые, что твои министры. Деньги доставали вот такими пачками, – и она показала руками, какие пачки денег были у чабанов.
– Слушай, милая! – засмеялся Шарип, положив Саидат руку на плечо. – Зачем мне пять лет учиться в институте? Брошу-ка я все и отправлюсь с отарой в горы! Будешь женой чабана…
– Точно, – подхватила Саидат, – а я поступлю на ферму дояркой и стану работать с тобой рядом!
– А доярки сейчас, – хлопнула в ладоши Хатимат, – так носы задрали, что и земли не видят, в небо смотрят! Ведут себя нагло, будто мир держится на их плечах. Когда появились цветные телевизоры, я хотела купить. И что же вы думаете? Не продали! Говорят, что только по талонам для доярок и чабанов. Уверяю вас, пока все они не насытятся телевизорами, нам их не видать. А в прошлое воскресенье я была на свадьбе в Хасавюрте, моего мужа двоюродного брата племянник женился…
– Ну и родство! – вырвалось у Саидат.
– Что вы сказали?
– Родственник, значит, – смутилась девушка.
– Да, близкий родственник, – утвердительно кивнула Хатимат. – Послушайте дальше…
– Я пойду поставлю чайник, – перебила ее сестра.
– Иди, я тебе об этом уже рассказывала.
– И не раз, – вздохнула та.
– Ну и что же произошло на свадьбе вашего близкого родственника? – спросил Шарип и под столом толкнул ногой жену.
– Такая была свадьба! Собралось человек пятьсот. Все разряжены – глаз слепнет. Женщины в золоте, в бриллиантах, щеголяют друг перед другом, состязаются. Столы ломятся. И вдруг появляется одна красотка. Все стали на нее таращить глаза. Мужчины повскакивали с мест, кинулись встречать, каждый предлагает свое место. Женщина совсем молодая и с вот такой прической. – Хатимат подняла руку над головой на полметра.
– Тебе бы пошла такая прическа, – нежно сказал жене Шарип.
– На ней, – продолжала Хатимат, – было надето модное шифоновое платье, на сиреневом поле крупные розы, туфли в тон платью, каблук такой высокий, что, хоть река под ним протечет, туфли не замочит. На одной руке золотые часы, на другой – золотой браслет, на каждом пальце по кольцу – и с бриллиантами, и с бирюзой. Руки белоснежные, красным лаком покрыты когти, в ушах серьги, на шее цепь, – вот такая толстая, – она соединила указательный и большой пальцы.
– Вот такую бы цепь да для нашего Султана, красивый был бы ошейник, – вставил Шарип.
– А на груди у ней значок депутата Верховного Совета всего Советского Союза. Ну, как только она появилась, мужчины завертелись словно на раскаленных углях, передохнуть ей не дают, все приглашают танцевать – уж такое уважение, такой почет!.. Я спрашиваю: «Кто она?» А сама думаю: «Наверное профессорша какая или художница». А мне отвечают, что это доярка Салимат. Тут я чуть со стула-то и не упала!
– Решено, Шарип, – сказала с улыбкой девушка, – едем обратно в аул, буду дояркой!
– Вы, наверное, проголодались, пока ее трескотню слушали? – заходя в комнату, спросила Зубаржат. – Пойдемте выпьем чайку.
– Нет, спасибо, мы очень спешим, – встал Шарип, – и все-таки хотелось бы услышать ваше последнее слово.
Зубаржат попыталась что-то ответить, но Хатимат, окинув комнату взглядом узких, глубоко посаженных глаз, будто оценивая ее достоинства, вмещалась:
– Если будете платить за газ и электричество, то шестьдесят, а если нет – то семьдесят…
– Нет-нет, свет и газ я сама оплачу, – робко перебила ее Зубаржат и вытерла губы. Она делала так всегда, когда волновалась.
– Тогда, выходит, семьдесят? – спросил Шарип.
– Нет, – замахала руками Зубаржат, – дорого это вам. Шестьдесят.
– Ну вот видите, совсем даром! Живите на здоровье. – Хатимат бросила на сестру угрожающий взгляд. – Она руку себе отрезать готова, лишь бы у других вырос ноготь!
– Мы подумаем и придем завтра утром в это же время, хорошо? – спросил Шарип.
– Пожалуйста, заходите, вы нам очень понравились. Я людей с первого раза вижу, – ласково улыбнулась Хатимат.
Когда Зубаржат провожала молодую чету до ворот, она услышала, как Саидат говорила мужу:
– Шарип, не надо! Снимем ту комнату за пятьдесят, а топить я буду сама.
– Нет, милая, здесь лучше. Я здоровый человек, буду работать вечерами.
– Я не хочу, чтобы ты уходил…
Хатимат не могла усидеть на месте в ожидании сестры. Спустившись ей навстречу, она затараторила:
– Сколько раз тебе говорить, не делай добро другим во вред себе!
– Какой еще вред? – с раздражением спросила Зубаржат.
– Зачем ты сразу уступила? Еще бы чуть-чуть поторговаться, и она согласилась бы на семьдесят!
– Ну тебя, – сказала Зубаржат и, махнув рукой, вытерла губы.
– Никогда не поумнеет. Старая корова, а ум как у теленка, – зло бросила сестра.
Зубаржат поднялась к себе. Над чайником клубился густой пар. «Вай, забыла выключить!» – воскликнула она и бросилась к плите. Зубаржат заварила чай в большой синей фарфоровой чашке, потом достала из-под крахмального полотенца целлофановый мешочек с хлебом, пластмассовую масленку и кусок сыра. Она ела и спрашивала себя: «Почему я так волнуюсь, ведь ничего же не случилось?»
Зубаржат была очень робким и доверчивым человеком. Говорила она медленно, опустив глаза, и никогда не повышала голоса. Она никому не могла ни в чем отказать, и не очень щепетильная Хатимат, частенько, впрочем, пользуясь этим, громко ругала сестру: «Ну откуда ты только взялась со своим телячьим умом и телячьим сердцем?» Горести Зубаржат переживала про себя, стараясь, чтобы никто не заметил, зато маленькими радостями, иногда случавшимися в ее жизни, она делилась со всеми.
Матери Зубаржат не помнит. Она умерла на второй день после рождения девочки. Ребенка положили в люльку, привязали к ручке кусок курдюка и дали вместо материнской груди. С этой соской лежала она, забытая всеми. А через два дня соседки всполошились, вспомнив о ребенке. «Умерла, наверное!» Женщины бросились к люльке. Но девочка была жива и здорова. Укрытая овечьей лохматой шкуркой и раскрасневшаяся от жары, она мирно сосала курдюк, уже превратившийся в тряпку.
– Смотрите, не умерла девочка, – подивились женщины, – а был бы ребенок богача, нипочем не вынес бы!
– Аллах знает, кого к себе взять, кого оставить. Я покормлю ее вместе с моим сыном, – сказала соседка Нажават.
– Зачем только бедняжка родилась на свет, – запричитали женщины. – Принесла с собой несчастье. Мать умерла, она осталась. Что теперь делать?
Нажават начала развязывать ремешки, которыми девочка была привязана к люльке.
– Что вы говорите! Не берите грех на душу. Кто виноват, что тиф каждый день уносит людей… О аллах, – горестно продолжала она, – сколько страшных болезней ходит вокруг: чума, холера, сыпной тиф… Сколько детей остаются сиротами…
– Я слышала, что в Темир-Хан-Шуру приехали лекари и хотят всех больных лечить, – сказала одна из женщин.
– Это русские! Вчера, говорят, четыре лекаря были в ауле Гоцакиб. Насильно кололи больных какими-то иголками и давали лекарства. Многие не пускали этих иноверцев в свой дом.
– Мой Давуд говорит, что все изменится, что новая власть будет защищать бедняков, что излечит нас от всех болезней.
– Твой Давуд аллаха не боится; обижайся не обижайся, приведет он в твой дом беду. Зачем лечить того, кого всевышний хочет увести к себе? На все воля аллаха, и если он не захочет, что может сделать новая власть?
– А Давуд верит! И я мечтаю хоть денек пожить по-человечески. – Нажават завернула девочку в подол своего потерявшего цвет платья, превратившегося в лохмотья, и приложила ребенка к груди.
– Вай, бедняжка, какая голодная! Послушай, как же мы ее назовем?
– Вабабай! Наверное, шайтаны уже дали ей имя!
– Назовем ее, как мать, – вздохнула Нажават. – Золотая была женщина. Все несчастья, которые посылала ей судьба, принимала без стона и слез.
– Пусть будет так, – согласились женщины.
– Зубаржат! Зубаржат! Зубаржат! – трижды произнесла Нажават в ушко ребенка.
Через день умер от тифа отец девочки. У нее остались две сестры, которых она помнит уже взрослыми и всегда насмехающимися над ней.
Зубаржат подняла крышку с эмалированной кастрюли, взяла еще кусочек хлеба, сорвала с него корку и стала жевать. «Чем же Шарип похож на Мажида? Не знаю, но я сразу вспомнила его, посмотрев на этого парня. То ли голосом напомнил его, то ли улыбкой… Правду говорят, что настоящая любовь приходит один только раз. После того как умер Мажид, остыло сердце, не знала душа ни боли, ни радости».
В памяти Зубаржат оживает горный аул. Вот она бежит в горы в ситцевом платье и цветастом, как луг, гурмендо. На ней черные бархатные чувяки, вышитые золотыми нитками. Темно-синее небо словно под тяжестью серебряных бус-звезд, рассыпанных по нему, опустилось низко-низко и почти касается снежных вершин. Звезды искрятся и манят к себе, отражая синеву и золото снега. Девушка бежит по тропинке-спирали и останавливается, только когда под ногами скользит камешек. Камешек уносит за собой еще несколько. Этот шум сначала пугает ее, а потом успокаивает. Ей любопытно, добегут ли камни до ущелья. Она не помнит, сколько холмов и вершин оставила позади, помнит только, как бешено забилось в груди сердце, когда она увидела дорогу Шураса нух – дорогу из Шура. Она вела в сторону училища, где учился ее возлюбленный Мажид. В тот день Мажид должен был приехать. Тогда в ее волосах сверкала утренняя роса, выплаканная небом, а солнечный гребень причесывал их…
Зубаржат издали увидела машину. Вот Мажид выпрыгивает из кузова и стоит на месте, приложив руку козырьком ко лбу, смотрит на Зубаржат. Она машет ему своим гурмендо. Ветер развевает платок. Мажид устремляется навстречу, точно воин к знамени, точно молодой орел в страстном порыве. А она, размахивая платком, бежит к нему, не чувствуя под собой земли, и мечтает прямо на бегу броситься ему на грудь. Но когда расстояние между ними становится совсем маленьким, Зубаржат застывает на месте. И тогда Мажид протягивает к ней руки… В его глазах тонут солнце, реки, горные вершины; в них отражается счастливое лицо девушки. Качается под ногами земля и наклоняется небесный свод.
– Горы, принимайте меня в свои владения! – кричит он, и эхо повторяет: «Горы-ы-ы!..»
…– Тетя Зубаржат, о чем ты задумалась? Лучше скажи, что тебе налить? – спросил Шарип. – А тебе, дорогая, чай и молоко, – нежно обнял он жену.
– Мне по-солдатски, – очнулась от воспоминаний Зубаржат.
– Хорошо, и я с сухим вином не дружу. Мы с тобой, тетя, оба солдаты, – Шарип разлил водку в стопки.
– Не забывайте, что я – будущий врач, – вставила Саидат, – и если я не служила в армии, как ты, то это не значит, что со мной и поговорить нельзя…
– Ну ладно, ладно, берем и тебя в свою компанию! Твое здоровье, тетя Зубаржат! Пусть все добро, что отдало людям твое сердце, умножится вдесятеро и вернется к тебе!
– Спасибо, сынок! Я считаю, что судьба меня не обидела.
– Налить тебе чайку? – Шарип взял чашку и вышел из комнаты.
– Посмотрю, не проснулся ли Мажид, – встала Саидат.
«И мы бы с Мажидом были счастливы, – подумала Зубаржат. – Но воля судьбы – ничего не поделаешь».
Навсегда осталась в ее памяти та ночь. Тогда она жила у сестры Калимат в горах. Кто-то постучал в окно. Стук был знакомым: два раза тихо и один раз громко. Она почувствовала в этом стуке что-то тревожное. Осторожно отворила окно. Это был Мажид.
– Выйди на минутку!
– Что случилось?
Мажид оперся рукой о подоконник и очутился в комнате.
– Ты что? – сдавленным шепотом произнесла Зубаржат и отодвинулась в угол. – Вдруг сестра проснется?
– Ну и пусть просыпается. – Он чиркнул спичкой. Зубаржат увидела прямо перед собой лицо Мажида. Оно было искажено отчаянием. Его потемневшие от горя и гнева глаза испугали ее.
Он поднял стекло лампы и зажег фитиль. Зубаржат сжалась в комок.
– Да не бойся меня, – он сел на край тахты и закрыл лицо руками. – Зубаржат, ты, оказывается, сестра мне!
– Сестра?!
– Да, моя мать кормила тебя грудью вместе со мною.
– Ну и что? – До девушки не дошел истинный смысл его слов.
– А то, что ты никогда не будешь мне невестой! Ты пойми, мы не сможем пожениться! Нам не разрешат!
Зубаржат молчала. Ей это давалось трудно, потому что в ее горле застыл горестный вопль. Мажид посидел еще немного, опустив голову, потом поднялся, ступил на подоконник и шагнул в темноту.
Зубаржат не выходила из комнаты три дня. Она лежала на постели в том же ситцевом платье и чулках. Когда же на четвертый день Калимат вошла в комнату, то увидела, что она пуста, постель аккуратно заправлена, а на подушке лежит записка:
«Милая сестра, прости, не могу больше жить в ауле. Не волнуйся, ничего дурного я не сделаю, вас не опозорю. Пройдет время – сообщу о себе. А пока не ищите меня!»
До города Зубаржат добралась на попутных машинах. Он показался ей чужим, неприветливым, даже чуть-чуть враждебным. Люди вокруг бежали, спешили как на пожар. Зубаржат совсем растерялась. Весь день она стояла то перед одним, то перед другим домом и смотрела на чужие окна. А когда наступил вечер, свернулась калачиком на маленькой скамеечке у чьих-то голубых ворот и заснула. Утром, открыв глаза, она увидела пожилую женщину, которая стояла перед ней и что-то говорила на непонятном языке. Зубаржат в ответ только качала головой. Тогда женщина взяла ее за руку и повела в дом. Зубаржат, дрожа от страха и холода, пошла следом за ней. Их встретила молодая девушка, почти ровесница Зубаржат. В этом незнакомом доме ее угощали хлебом и помидорами, какими вкусными они были, как сладок был чай!
– Меня зовут Надя, маму – Елена Петровна, а тебя? – спрашивала Надя и жестикулировала, чтобы Зубаржат поняла ее. Но все было напрасно.
А вечером Надя привела с собой аварку Патимат, с которой вместе работала на фабрике. Она и помогла девушкам поговорить. Надя устроила Зубаржат к себе на фабрику, но та так и не успела ничему научиться, потому что началась война. Надя поступила на курсы медсестер, и вскоре обе девушки последовали ее примеру. Окончив курсы, они разъехались по разным фронтам.
Из всего пережитого на фронте Зубаржат больше всего запомнилась сырая октябрьская ночь на Западной Украине, когда все вокруг гремело от взрывов, а санитарная машина мчала в госпиталь медсестру Зубаржат и военврача Софью Петровну. Один снаряд попал в машину и зажег ее; Софья Петровна откинулась на спинку сиденья – осколок попал ей в сердце. Шофер Володя был тяжело ранен и потерял сознание. Зубаржат, сама истекая кровью, сквозь дым и грохот взрывов тащила его за собой, пока наконец силы не оставили ее…
Запомнила Зубаржат на всю жизнь и землянку, полную мышей, где при тусклом мерцающем свете фонаря она учила Устав партии и где во время короткой передышки между боями политрук полка вручил ей партбилет, где она, всматриваясь в каждого раненого, мечтала и боялась увидеть дорогое лицо Мажида…
– А где жена? – Шарип остановился на пороге с чашкой чая в руках.
– Я здесь! – откликнулась Саидат. – Малыш еще спит!
– Пусть спит, набирается сил. – Шарип улыбнулся и сел.
«Как хорошо, что Шарип все же пришел в тот день, – подумала Зубаржат. – Да, чтобы снять квартиру, он проявил много энергии».
– Входите, – сказала Зубаржат, услышав стук в дверь.
– Это я, – сообщил Шарип.
– Проходи, проходи, я ждала тебя завтра.
– Мой визит совершенно секретный, можно сказать – военная тайна. Умеете хранить тайны?
– Приходилось на войне, уж как-нибудь постараюсь, – улыбнулась Зубаржат.
– Неужто воевали?
– Да, сынок. Вот здесь у меня визитная карточка войны, – Зубаржат показала на правую ногу. – Садись, – она придвинула стул. – Выпьем чайку?
– С удовольствием, садитесь, тетя Зубаржат, я сам налью.
– Нет, ты мой гость.
– Ничего не надо, – запротестовал Шарип, увидев, что Зубаржат ставит на огонь большую синюю кастрюлю, – не беспокойтесь, только стаканчик чаю.
– Неужто не попробуешь моих голубцов? А я обрадовалась, что смогу угостить тебя обедом!..
– Ну хорошо, так и быть, чтобы не обидеть вас и назло себе, – махнул рукой Шарип. В этот момент его поднятая рука и искрящиеся глаза очень напомнили Зубаржат Мажида.
– Что вы так смотрите? Признайтесь, подумали, что я нахал?
– Перестань, я просто люблю веселых людей, умеющих пошутить.
– А моя Саидат всегда недовольна. Говорит, что я слишком несерьезный. Объясняю ей, что два одноименных заряда отталкиваются, а разноименные притягиваются… Ну, а теперь о деле. Я хотел вступить с вами в тайный сговор. Сестра не придет?
– Да кто ее знает?! Может за день десять раз прийти, а может за неделю ни разу не появиться.
– Вот что, тетя Зубаржат. Моя жена – своеобразная женщина. Она ни в коем случае не соглашается отдавать такие деньги. Я вам буду платить по шестьдесят, а вы ей не говорите, пусть считает, что мы платим пятьдесят.
– Я сама думала об этом, – сказала Зубаржат, – и хотела попросить вас сказать сестре, что мы сговорились на шестидесяти, а сами платите сорок.
– Нет, я здоровый мужчина, заработать могу. Шестьдесят рублей – нормальная цена за такие комнаты и условия.
– Ни за что больше сорока не возьму. Одна ведь живу, мне и так всего хватает выше головы. До сих пор жильцов не пускала, хоть сестра ругает меня. И сейчас нипочем бы не согласилась, если бы не вы. Как вы ушли, мне сразу стало скучно.
– Ну зачем делать скидки? Мы поженились против воли родителей и привыкли за все отвечать самостоятельно и по полной мерке, – сказал Шарип.
– Ну ладно, после поговорим… Ешь голубцы, заправь их сметаной. – Зубаржат поставила на стол полную дымящуюся тарелку с голубцами.
– Спасибо, тебя Зубаржат.
Когда Шарип ушел, Зубаржат почему-то стало тревожно. Она несколько раз включала и выключала телевизор, ходила из угла в угол. Такой пустой собственная квартира ей никогда не казалась. «Не надо никаких денег, лишь бы только они жили здесь», – мелькнула мысль. Зубаржат долго не могла заснуть. Проснулась она от стука в дверь. «Это они», – подумала Зубаржат и вскочила с кровати, открыла дверь. На пороге стоял шофер Муртазали.
– Йорчами, Зубаржат-ада!
– Йорчами, – ответила Зубаржат разочарованно.
– Мать просила заглянуть.
– Да, я приготовила, заходи! Вот, бери два мешка.
– Спасибо большое. – Муртазали взвалил мешки на плечи и вышел.
– В ауле все в порядке? – спросила вслед Зубаржат.
– Все хорошо, год ведь урожайный!
В воротах он столкнулся с Хатимат. Она повернулась и долго смотрела в затылок уходящему Муртазали, будто он уносил на плечах ее собственное добро.
– Пришла узнать, как дела. Думала, квартиранты уже переехали. А что, Муртазали тебе что-нибудь привез в благодарность?
– Да ну, скажешь тоже… Ты ведь знаешь, я сама голодала и поэтому не могу видеть, как пропадает хлеб.
– Вай, когда ты наберешься ума?! Зачем тебе о других-то все время думать? Собираешь у людей остатки хлеба, сушишь… Лучше бы сама кур держала или продавала, что ли, эти отходы. Вот любительница даром поработать!
– Во-первых, я у людей не собирала. Это из больницы, в которой работала, беру, чтобы не выбрасывали. Во-вторых, у меня огород, кур не могу держать, а в-третьих, я не нищая, чтобы хлебные корки продавать.
– Да, да, знаем! Тебе же обязательно надо показать, что ты лучше и благороднее других. Да только людей не обманешь, лицемерка! О тебе небось никто особенно не беспокоится? А ты все о посторонних печешься. Корова Муртазали, которая пасется где-то в горах, тебе дороже родной сестры! А Супайнат хороша! Могла она послать тебе раз в три года масло или хотя бы овечий сыр?!
– Не надо мне, я, слава аллаху, голодная не сижу.
– С тобой говорить – что добро в пруд бросать, ничего не понимаешь. Послушай хоть сейчас меня, я научу, как себя надо вести с жильцами. Важно что? – Хатимат задумалась и села на край неубранной кровати. – С первых же дней сумей поставить себя. Не дай им забыть, что они здесь не хозяева. Увидела, например, что долго включен свет, – ничего не говори, но посмотри на них выразительно, выключи свет и уйди к себе. Затем дай понять, чтобы гостей к себе не звали…
– Короче говоря, и в туалет лишний раз пойдут – проконтролируй!
– А что? Таким дай мизинец – руку откусят! Вот, кстати, и они. – Хатимат встала, услышав стук в дверь.
– Это они, – тихо повторила Зубаржат и вытерла губы.
Хатимат открыла. На пороге стояла девушка с большим пакетом в руках.
– Зубаржат Максудовна здесь живет?
– Да, вы заказ принесли? – Зубаржат пропустила девушку в комнату.
– Я новенькая, поэтому еще всех не знаю. Вот ваш заказ, – девушка положила пакет на стол и достала квитанцию.
– Спасибо. – Зубаржат протянула деньги.
Когда девушка ушла, Хатимат возмущенно хлопнула себя по коленям:
– Нет, ну вы посмотрите на эту жадину! Ей заказы носят на дом, а она не хочет родной сестре добро сделать! Сколько прошу тебя, почему и на меня не закажешь?
– Да не могу я, – тихо ответила Зубаржат, – я же тебе не раз объясняла, что этот магазин для инвалидов войны. Но если хочешь, возьми мой заказ.
