Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Ахмади встал, еще не зная, о чем он будет говорить.

XIX
ВОЗВРАЩЕНИЕ

…Ахмади не хотел, чтобы его видели, и потому они слезли с грузовика, не доезжая Парси, и пошли пешком, дабы скоротать в пути длинный летний день и войти в свой аул уже затемно. Ярко и празднично цвели луга. На яблоневых деревьях уже зрела завязь. Пахло медом и полынью. Ахмади шел молча, стараясь по запаху воссоздать картину цветущего лета.

Ощущать прикосновение теплого ветра, слышать шелест травы, рокот водопада, звон цикад и не видеть ничего этого – не видеть тех тропинок, изгибов, поворотов, по которым бегал мальчишкой, не сознающим своего огромного счастья, – это было выше его сил, как выше сил любого, даже самого мужественного человека.

Но, конечно, из них троих сильнее всех страдала Аминат. Из головы ее не шел разговор между сыном и Аймисей, подслушанный ею в поезде. «Зачем тебе нужен муж, который никогда не увидит ни улыбки, ни слезы в твоих глазах», – глухим, сдавленным голосом говорил Ахмади. «Если бы ты знал, если бы ты только знал, как ты нужен мне!» – с отчаянием отвечала Аймисей.

«Надо оставить их одних, пусть поговорят. Неизвестно еще, будет ли дома такая возможность», – подумала тогда Аминат и теперь искала предлог, чтобы уйти.

Наконец она решилась:

– Дорогие мои, я пойду вперед, чтобы все приготовить дома к вашему приходу. А вы не спешите, гуляйте, отдыхайте, дышите… Вам теперь отдых ох как необходим!

И не успели они оглянуться, как она уже скрылась из глаз.

Чуть в стороне от дороги стояла высокая орешина. Ахмади хорошо знал это дерево. Не раз мальчишкой с гурьбой таких же сорванцов он прибегал сюда и набивал карманы орехами. На обратном пути ему даже приходилось придерживать штаны, чтобы они не спали под тяжестью добычи.

Когда-то, давным-давно, это дерево посадил его прадед для путников, идущих издалека: широкая крона спасала их от жары, а орехи от голода.

Вот и сейчас Ахмади и Аймисей, не сговариваясь, присели под его ветвистую колышущуюся тень.

Долго молчали.

– Ахмади, – наконец сказала Аймисей и осторожно дотронулась до его руки, – я хочу тебя о чем-то спросить. Это очень важно. Только дай мне слово, что ты ответишь правду.

– Слово солдата, товарищ старший лейтенант, – попытался отшутиться Ахмади.

– Не смейся, Ахмади. Это очень-очень важно. Скажи, ты меня любишь так же, как прежде? Или… или… ведь на войне не только убивают…

– Ты для меня сама жизнь, – глухо сказал Ахмади.

И Аймисей поняла и заплакала. Она потянулась к нему, прижалась щекой к его жесткой шинели и почувствовала его тяжелое горячее дыхание. Вдруг он отстранился от нее и замер.

– Аймисей, ты слышишь, конь скачет нам навстречу…

– Нет, милый, это река гремит в ущелье.

Но через некоторое время Ахмади снова сказал:

– Аймисей, слышишь, кто-то поет…

– Нет, дорогой, это шумят деревья, шелестят травы, переливаются родники.

– Аймисей, кто это дышит совсем рядом? Может быть, за скалой прячется тур?

– Нет, мой родной, это вздыхает пропасть.

– Аймисей, мне кажется, я вижу белое облако. Когда я шел к тебе, оно всегда бежало впереди меня, как ягненок, и приводило к твоему крыльцу. Скажи, оно и сейчас бежит перед нами?

– Нет, моя жизнь, – грустно отвечала Аймисей, – сейчас уже поздний вечер, и облако улеглось на грудь скалы. Оно, наверное, устало ждать тебя и уснуло.

…Уже звезды гроздьями нависали над горами, как зрелые плоды дерева-великана, раскинувшего свои могучие ветви над всей округой, когда они остановились на развилке двух тропинок.

– Ахмади, – попросила Аймисей, – пойдем сначала к нам. Ведь я не была дома с самого начала войны.

Так и вошли они в аул, обнявшись, под одной шинелью, хранимые силой и глубиной своего чувства, ибо на свете есть что-то такое, что бережет любящих.

– Вот дом дяди Кебеда, – отметила Аймисей, вглядываясь в темноту. – И ворота новые, – значит, жив…

С болью оглядела она дом тети Хажар, обветшалый, поникший, со сломанной жердью, свисающей с крыши, с перекошенными воротами на ржавом замке.

Еще три шага, шаг, и за поворотом будет ее дом…

– Свет! – вскрикнула Аймисей. – Во всех окнах свет! Ахмади, ты видишь… – и… осеклась.

Отстранившись, он стоял неподвижно, подняв к звездам бледное жесткое лицо.

– Прости меня, – бросилась к нему Аймисей.

– Во всех окнах свет, – безжизненно повторил он. – Я рад, я очень рад…

Но даже это не могло омрачить ее счастья. Она рассмеялась и, как в детстве, ударила растопыренными пальцами по свежей глине забора, нового, только что обмазанного, и ее сильная рука глубоко ушла в мягкую податливость глины. А это было хорошей приметой. В горах считают, что отпечаток руки на свежей глине оберегает дом от болезней и несчастий.

Аймисей схватила Ахмади за руку и потащила его за собой. Но так как на ступеньках крыльца он замешкался, она бросила его руку и побежала одна.

В горах не принято запирать двери; Аймисей с бьющимся сердцем толкнула ее, и… запах чесночной подливы, смешанный с горьковатым запахом дыма от тлеющих кизяков, ударил ей в лицо – родные, ни с чем не сравнимые запахи дома, детства, родины…

Никем не замеченная, Аймисей прислонилась к косяку двери и закрыла глаза.

– Опять тебя в председатели прочат. Как же ты без ноги будешь лазить по горам? – услышала она голос матери, и сладкая дрожь от звуков этого родного голоса прошла по ее телу.

– А много ты теперь найдешь таких, чтобы с руками и с ногами, – отвечал дедушка Хирач. – Ничего, справится, была бы голова…

– Пусть поступает как знает, – примирительно сказала мать.

Аймисей не могла больше выдержать.

– Мама! – крикнула она, и брезентовый вещмешок с тяжелым стуком упал на пол.

– Вабабай! – Женщина выронила дуршлаг, которым она в это время вылавливала из казана хинкал.

От блюда поднимался горячий пар, и потому она не могла разглядеть вошедшую.

– Мама! – повторила Аймисей и обняла мать. С болью она ощутила в своих руках легкое, как бы усохшее тело, увидела седые волосы, рассыпающиеся из-под черного платка.

– Кто это? – тревожно спросил Хирач, завозившись на своей шубе, где он сидел и курил кальян.

И уже отец, встав с табуретки, придвинутой к очагу, опираясь на костыль, спешил ей навстречу.

– Кто-то пришел? – беспокойно переспрашивал Хирач.

– Это я, дедушка!

– Доченька моя, ты жива! Иди сюда скорее, – и старик протянул к ней сухие дрожащие руки. – Дай, доченька, хоть потрогаю тебя, какая ты стала. Я вот уже второй год ничего не вижу.

– Родные мои! Любимые! Как я рада, что вы все живы, – плача повторяла Аймисей, бросаясь то к одному, то к другому.

– Вай, а это кто? – вскрикнула мать Аймисей, первой увидевшая Ахмади. – Родненький, проходи, что же ты стоишь на пороге.

– Это сын Байсунгура из аула Струна, – сказала Аймисей, беря за руку Ахмади и подводя его к отцу. – Мы вместе учились в школе. – И, замявшись, проговорила как бы невзначай: – Он мой муж.

– Муж? – насторожилась мать Аймисей.

Она бросила на Ахмади тот единственный, тот материнский, тот самый пытливый взгляд, от которого не укрывается ничего (хорошо, что Ахмади не мог видеть этого взгляда), и, все поняв, разрыдалась.

Но, желая скрыть причину своих слез, она заговорила о другом. Но это другое болело и кровоточило еще сильнее:

– Доченька моя, остался наш дом без одного крыла. Нет больше твоего брата.

Аймисей обняла мать и тоже заплакала. Так они сидели рядышком, обнявшись, словно став одним существом, безутешным в своем горе, пока отец Аймисей не прикрикнул на них:

– Ну, хватит, слезами сына не вернешь. У нас хоть двое вернулись с фронта. А оглянись вокруг, на другие семьи… – И, сев возле Ахмади, добавил: – Вот он заменит нам сына.

– Какой от меня прок, – уныло сказал Ахмади. – Я только принесу вам горе.

Все умолкли, подавленные бедой. И тут из угла раздался скрипучий голос дедушки Хирача:

– Моя внучка, дочь моего сына Магомеда, не могла поступить иначе. А род Байсунгуровых – это славный род. Его мужчины всегда отличались мужеством.

– Я рад за свою дочь. Она сделала правильный выбор, – подтвердил и Магомед.

Только мать Аймисей сделала вид, что вылавливает дуршлагом хинкал, и, совсем низко склонившись над казаном, роняла слезы в очаг; словно живые существа, они с шипением падали на тлеющие кизяки.

…Утро следующего дня встретило их пением птиц, блеянием ягнят, звоном кузнечиков, ударами молочных струй о дно кувшина…

Ахмади сейчас же хотел вести жену в свой дом. Но родители Аймисей запротестовали: «Ахмади, ты ведь только что виделся с матерью. Поживите у нас хоть месяц, хоть недельку, ну хоть три дня».

Наконец сошлись на том, что они пробудут здесь до вечера и только после ужина уйдут к Ахмади. Там же и наметили сыграть свадьбу. Ведь по горским обычаям ее справляют в доме жениха. Только этот довод и повлиял на мать Аймисей.

День пролетел незаметно – в бесконечных воспоминаниях, бессвязных разговорах, рассказах о фронте, в новом узнавании друг друга, как это бывает с самыми близкими людьми после долгой разлуки.

Солнце уже садилось, когда они простились с родными Аймисей; даже дедушка Хирач, который теперь редко вставал со своей шубы, вышел их проводить за ворота. И долго еще, оглядываясь, Аймисей видела в грустном прощальном свете заходящего солнца черный платок матери, сгорбившуюся над костылем фигуру отца и окутанную дымом бороду дедушки Хирача.

Но чем ближе подходили они к аулу Струна, тем горше становилось Ахмади за свою судьбу.

А вот и семь родников – семь струн, звенящих о любви.

Ахмади узнал их – по звуку, по запаху… Сколько раз на фронте он вспоминал этот единственный на свете звон.

– Семь родников, – шепнула ему Аймисей, не зная, что он уже уловил, угадал, учуял их.

Но и они претерпели за это время изменения, словно переболели. Аймисей увидела возле какие-то камешки и непросохшую глину. Видимо, русла были наполнены камнями, как людские сердца горем, а теперь их почистили и выбросили эти камни.

– Аймисей, – попросил Ахмади, – дай мне напиться… Наверное, они сейчас черные-черные, как твои глаза, а на дне купаются звезды и месяц…

– Да, Ахмади, это так и есть, – подтвердила Аймисей, хотя на самом деле не было ни месяца, ни звезд, и только сизые сумерки, как дым кальяна, медленно обволакивали землю.

А месяц и звезды появились позже, когда, отдохнув у семи родников, они наконец подошли к аулу. Только в одном окне горел свет, и Аймисей не задумываясь повела его на этот свет, хотя и не помнила его дома. Но она не ошиблась. У ворот уже поджидала Аминат.

…Три дня двор и дом Аминат были переполнены людьми.

А на четвертое утро Аминат подозвала к себе сына и невестку, посадила их возле себя и сказала:

– Дети мои, мертвых надо помнить, а живым надо жить. Берите дом Алибулата. Я не хочу, чтобы он стоял безмолвным, как могила.

– Мать, я не смогу жить в этом доме, – возразил Ахмади.

– Надо, сын мой. Если любишь меня, если уважаешь память Алибулата, зажги очаг в этом доме.

И они втроем пошли на окраину аула, где стоял этот дом, уже не новый, потому что построили его пять лет назад, и не старый, потому что никто так и не жил в нем. Кольцо на воротах покрылось красно-бурой ржавчиной, крыша замшела. Даже тропинка к воротам заросла крапивой и колючками. Аймисей, придержав за руку мужа, остановилась, пропуская вперед Аминат.

– Вай! – проговорила Аминат, с трудом удерживая вопль, рвавшийся наружу как вулкан, которому тесно в земных недрах. – Ведь в нашем ауле не было ни одного человека, который пожелал бы: «Пусть зарастет тропинка к этому дому». Отчего же судьба так зло надсмеялась над людьми?

И Аминат, хотя на ногах у нее были только мягкие тапочки, смело пошла по крапиве, ломая и затаптывая ее. Она достала из-под камня ржавый ключ и передала его Ахмади. Но, сколько он ни бился, заржавевший замок никак не хотел поддаваться. И тогда Ахмади ударом ноги выломал дверь. Сыростью, плесенью, запустением пахнуло из нутра этого дома.

Аймисей поняла, что именно ей предстоит первой ступить под эти низкие пропыленные своды, и, раздвигая плечами паутину, переступила порог своего будущего жилья.

Она быстро освоилась с ролью хозяйки, и скоро в очаге уже горел огонь. Запахло сладким дымком березовой коры. Из трубы, годами печально и мерно торчащей над крышей, заструился теплый дым.

И, увидев эти голубоватые, эти живые клубы, на все крыши повыскакивали женщины. Заслонив глаза от солнца, они стояли молча и торжественно, словно присутствовали при обряде таинства. И Аймисей увидела среди них совсем молодую девушку, которая тут же убежала. Она не знала, что это была Хамиз.

А через неделю до́ма Алибулата (как еще долго называли его в ауле) нельзя было узнать: лопухи и крапива были выкорчеваны с корнем, тяжелой каталкой утрамбована крыша, стены замазаны глиной, и снежной белизной засияло свежепобеленное крыльцо.

Но что самое главное – в доме зажегся свет.

XX
ИСПЫТАНИЕ

…Первые годы после возвращения домой были для Ахмади большим испытанием. Ему казалось, что все на него смотрят, что аульчане подстерегают любую его оплошность – не со зла, а из любопытства. Особенно раздражало, когда кто-то пытался ему помочь. Природа, окружавшая его с детства, предметы, прежде добросовестно служившие ему, хотя он этого и не замечал, – все они стали теперь его врагами. Куст колючек злобно ощетинивался и норовил схватить его за брюки, когда он выходил за ворота. Камень, казалось, нарочно стоял на дороге, только и поджидая случая, чтобы неожиданно и больно ударить его по ноге. И даже соседская собака встречала его злобным лаем, когда он, ощупывая рукой ограду, осторожно продвигался к своим воротам.

А дома… стоило ему потянуться за спичками, как рука нечаянно смахивала со стола чашку. Стоило встать с кровати, как он тут же натыкался на угол шкафа или на табуретку.

И потому первое время он почти не вставал с постели. А если и вставал, то не выходил дальше своего двора. Часами лежал он на кровати или сидел на крыльце и курил кальян, равнодушно слушая однообразные звуки домашней жизни.

…В тот день все шло как обычно. Он слышал, как шуршало сено, как жужжали оводы, как корова отмахивалась от них хвостом. Он слышал, как Аймисей стучала камнем о камень, но что она делала, он не знал. Потом он улавливал ее приближение, так как научился по ее дыханию угадывать, что она рядом.

– Ахмади, – проговорила она и потянула его за руку, – помоги мне, пожалуйста, поднять камни, а то мне тяжело.

– А что ты делаешь? – равнодушно спросил Ахмади.

– После ливня рухнула ограда, надо починить…

– Какой я тебе помощник, – усмехнулся Ахмади, – найди лучше каменщика.

– Да кто же сейчас пойдет. Вот этот ливень столько натворил бед. Каждый поправляет свое. Вот послушай…

«Все работают, только я один ни на что не способен», – с горечью подумал Ахмади, подходя к ограде и нащупывая рукой камень. Он был еще мокрым от ночного ливня, но уже теплым от солнечных лучей. И Ахмади почувствовал, как стосковались по работе его руки. Так он клал камень один за другим, ряд за рядом, и уже испытывал радость от этого простого, бесхитростного труда. В это время с родника возвращалась Патасултан.

– В добрый час, сынок! – сказала она. – Как хорошо ты возводишь стену. Сразу видно, что в доме мужская рука. Дай аллах, чтобы рядом с вами поскорее встали сыновья… А стена какая ровная, прямо загляденье, – похвалила Патасултан, хотя стена совсем не была ровной. – Знаешь, Ахмади, вчера председатель ездил в район, хотел нанять каменщиков для строительства фермы. И, представляешь, вернулся ни с чем. Никто не хочет ехать ни за какие деньги. Говорят, у самих полно работы. И то сказать, мужские руки теперь на вес золота.

– Ахмади, – робко начала Аймисей, когда Патасултан, пожелав ему удачи, ушла, – а что, если нам и вправду выучиться на каменщиков. А?

Ахмади ничего не ответил. Закончив ряд, он вытер руки о лопухи и вышел за ворота. Аймисей – за ним.

– Не ходи за мной, – бросил он, услышав ее шаги.

– Но, Ахмади, мы же совсем не гуляем вместе, – умоляюще проговорила женщина, а про себя подумала: «В горах уже выступил иней, на тропинках скользко, нельзя его отпускать одного».

– Аймисей, – уже мягче проговорил Ахмади, угадав ее мысли, – не бойся, со мной ничего не случится. И потом… Не всегда же ты будешь ходить за мной, как за ребенком.

– Я не потому, Ахмади, я просто хочу погулять с тобой, – бормотала Аймисей, едва поспевая за ним. – Знаешь, там, на фронте, я всегда думала: если я, если мы будем живы, то я никогда не расстанусь с тобой, даже на час, даже на миг… А ты, ты все время уходишь в горы один, без меня, а дома молчишь и молчишь. По-моему, ты даже не замечаешь меня… Если бы ты меня любил…

– Ну, хватит! – вдруг закричал Ахмади. – Любил – не любил… Я получеловек. Неужели ты не понимаешь, неужели вы все этого не понимаете? Нет, делаете вид! Думаете, мне от этого легче? Я не могу больше выносить вашу жалость… Уйди, уйди, тебе говорят!..

…Дрожа от обиды и боли, Аймисей вернулась домой. И надо же было случиться, чтобы как раз в это время к ним шла Аминат с миской вареной кукурузы. Обе женщины столкнулись у ворот.

– Что с тобой, доченька?! – ахнула Аминат. – Да на тебе лица нет!

Не ответив, Аймисей вбежала в дом и ничком упала на тахту. Тело ее сотрясалось от рыданий. Казалось, вся боль, накопившаяся в ней за последние годы, наконец вырвалась наружу.

– Не могу больше, не могу! – сквозь слезы выкрикивала она. – Он на мне вымещает свою боль, свою болезнь. Он даже как будто мстит мне. Но за что, за что? Я же ни в чем не виновата. Все! Ухожу! Хватит! Сил моих нет!

– Доченька, зачем говоришь такие слова? – испугалась Аминат. – Разве можно на него обижаться? Вот закрой глаза крепко-крепко и представь, что так будет всегда – без солнца, без света, без самой даже малой щелочки! А ведь он не родился слепым. Он знает, что такое свет. Он еще помнит и небо, и траву, и тебя, твое лицо помнит. А теперь ему привыкнуть надо к тому, что ничего этого он не увидит. Конечно, он нет-нет да сорвется. А ты потерпи, смолчи. Ты жена. Кто же ему поможет, если не ты?

– Я и хочу ему помочь. А он не принимает, отталкивает. Вот сегодня сколько приложила сил, чтобы уговорить его починить ограду. Думала, может, увлечется… А что вышло? Но ведь без работы он погибнет. Целый день лежит и курит… и молчит. Сегодня Патасултан намекнула, что неплохо бы ему поработать каменщиком. Здоровых-то мужских рук теперь раз-два и обчелся, и он был бы при деле, и я бы с ним рядом работала. Ну я, конечно, ухватилась за эту мысль, а он… – и Аймисей только горестно махнула рукой.

– Ты права, солнышко. Я тоже поговорю с ним. Кстати, а где он?

– Ушел в горы.

– Вабабай, разве можно было отпускать его одного?! – И Аминат, бросив на невестку взгляд, полный упрека, выбежала из комнаты.

Пулей промчалась она по кривой улочке. Добежав до тропинки, круто и извилисто взбегавшей в гору, она вскинула голову вверх, туда, где уходили в небо снежные пики, и похолодела от страха. Там, на крутой и опасной высоте, по узкой тропинке, петляющей над обрывом, быстро шел Ахмади.

Аминат задержала дыхание. Казалось, сердце ее перестало биться. Словно и дыхание, и стук ее сердца могли быть тем нечаянным, тем роковым толчком, который сбросит его в пропасть. И тогда, протянув руки к нему, к этим горам, что могли стать его погибелью, она зашептала, беззвучно шевеля губами: «О аллах, не дай ему упасть, помоги ему, не дай поскользнуться на ледяной тропинке, подсунь ему куст, чтобы он мог уцепиться, камень, чтобы остановил его на пути. Не дай свершиться этому несчастью». И, словно бы аллах и в самом деле услышал ее, Ахмади остановился и сел на камень.

И тогда, задыхаясь, оскальзываясь, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, цепляясь руками за острые изгибы скал, за придорожные кусты, Аминат побежала вверх по тропинке: только бы успеть, только бы догнать, только бы добежать, доползти, пока он не поднялся снова.

– Ахмади! – выдохнула Аминат и без сил упала у его ног.

– Мама! – вскинулся Ахмади. – Откуда ты здесь? – Он назвал ее тем давним, тем детским словом, каким не называл ни разу с тех пор, как вернулся с войны.

И тогда Аминат заплакала, уткнувшись лицом в его колени. Так, бывало, она выплакивала свое горе – а какое у нее тогда могло быть горе? – мужу, Байсунгуру. И совсем как, бывало, муж, ее взрослый сын, взращенный ею мужчина, положил ей на голову свою жесткую, свою добрую ладонь, словно крышу, спасающую от непогоды.

– Ахмади, солнышко мое, – успокаиваясь, в последний раз всхлипнула Аминат, – почему ты так жесток со всеми нами? За что ты обидел Аймисей? Ведь ей и так нелегко.

– Я хотел побыть один, – отстраняясь, сухо проговорил Ахмади.

– Но ты ведь женатый человек. Тебе нельзя делать только то, что ты хочешь. Твой отец и мой муж Байсунгур всегда спрашивал меня, что я хочу, всегда советовался со мной, – мягко упрекнула его Аминат.

– Она что, жаловалась на меня? – резко спросил Ахмади.

– Почему жаловалась? – спохватилась Аминат, испугавшись, как бы совсем не испортить дела. – Я сама не слепая…

Сказала и тут же осеклась. Она увидела, как судорога прошла по лицу сына, почувствовала, как задрожала и отстранилась его рука, гладившая ее по голове.

– А вот я слепой, – глухо и безжизненно проговорил Ахмади, – я ничего не вижу. Значит, и спроса с меня нет.

– А жить все равно надо, сынок, – помолчав, проговорила Аминат. – Я тебе расскажу об одном человеке. Он из аула Гиничутли. Сейчас ему уже лет девяносто. Сколько я его помню, он всегда был слепым. А полюбилась ему самая красивая девушка аула. Ради нее он научился делать из серебра такие украшения, каких никто прежде и не видывал. Со всех аулов приходили к нему покупать эти украшения. Может быть, сынок, ты помнишь мой серебряный пояс с бирюзой, который я надевала по праздникам… Этот пояс Байсунгур заказал для меня у Магомеда. Когда мы с Байсунгуром пришли к нему, – тут Аминат улыбнулась своим воспоминаниям, – Магомед хотел снять мерку с моей талии. Но я тогда была на седьмом месяце, ждала тебя. Байсунгур стал намекать ему на это. Магомед сразу все понял, рассмеялся и говорит: «Я своей жене тоже никак не могу сделать пояс. Снимаю мерку – один размер, начинаю примерять – другой». Между прочим, он так и женился на той девушке, которую любил, хотя она и была засватана за другого. Но он ее умыкнул. Конечно, с ее согласия. Вот какой это был человек. И никто в ауле не считал его слепым, хотя он никогда не видел белого света. А ты говоришь «слепой». Была бы душа зрячей – вот что главное!

– Я понимаю, мать, – уже оттаивая, проговорил Ахмади. – Понимаю, что так жить нельзя, что я должен взять себя в руки, измениться сам и изменить свою жизнь. Но как, как?! Я все время об этом думаю.

– И еще, сынок, – совсем тихо проговорила Аминат, – ты должен знать: Сурхай очень болен. Я подготовила себя к самому худшему. Ты остаешься единственным мужчиной в нашей семье.

– Скажи, мать, Аймисей жаловалась на меня? – снова заволновался Ахмади.

– Зачем ты, сынок, второй раз об этом спрашиваешь? Я же тебе сказала, что нет. Она плакала, вот я и подумала, что это ты ее обидел.

– Она плакала? – вскинулся Ахмади.

– Ну да! А когда я спросила, что с ней, она сказала, что у нее болит зуб, – не очень ловко соврала Аминат.

Но Ахмади и внимания не обратил на эту ее немудреную ложь. Все его мысли были сосредоточены на том, что Аймисей, его жена, его любимая, девочка, с которой он встречал рассвет у семи родников и которую мечтал сделать счастливой, плакала из-за него. Он вскочил и побежал к ней, чтобы вымолить у нее прощение и обещать, обещать, что все теперь, с этого дня, будет у них по-другому.

Следом за ним, обмирая от страха за него, спешила Аминат.

Вот тогда-то ей и пришла в голову спасительная мысль огородить проволокой эту опасную тропинку.