Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

XVII
КРАСНАЯ БОСОНОЖКА ЗОЛУШКИ

«Зачем только я села к нему в машину? – упрекала себя Мугминат. – Что он теперь обо мне подумает? А какое мне, собственно, дело, что он подумает! Ни за что не поеду с ним. Просить будет, не поеду. Больно надо. Подумаешь, красавец выискался! Если бы он был хороший, Узлипат бы его полюбила. А она небось выбрала не его, а Башира. И правильно сделала. Башир такой видный парень, не чета всем нашим, пройдет по аулу – ну киноартист, и только! А в лудильню я больше не пойду. Ишь, возгордился, думает, без его кувшинов и жить нельзя. И вообще мне сейчас не до него. Машид поручил мне такое дело!.. – Мугминат развернула список и снова перечитала его. – Подумать только, семьдесят пять фотокарточек нужно собрать».

Сначала ей показалось, что это легко – пройти по домам, взять фотографии, переснять их в районе и отнести учителю Хамиду. Но оказалось, что за эти годы некоторые семьи уехали из аула и теперь их надо было разыскивать по всей республике.

Мугминат вздохнула и, свернув список, положила его обратно в книгу. Она села на камень, поросший мхом, и задумалась о своей печальной участи. «Почему я такая несчастная: и в институт не поступила, и никто меня не любит? Почему так несправедливо устроено – одним все, а другим ничего? Узлипат и красавица, и медицинский закончила, все в ауле ее уважают, и два самых лучших парня в нее влюблены».

Сердце Мугминат сжалось от обиды. Прекрасный осенний день, прозрачный и чистый, сквозь пелену ее слез казался ей туманным и серым. И тут она увидела, как у самых ее ног задрожала белая чашечка цветка. Это пчела уселась в серединку цветка и глубоко вонзила в него свой хоботок. Но вот она вспорхнула и улетела, а цветок все продолжал чуть заметно покачиваться то ли от легкого, едва уловимого ветерка, то ли растревоженный пчелой, что взяла у него нектар и улетела. Мугминат нагнулась над его нежно-белой чашечкой и увидела на лепестках что-то похожее на слезу.

А ясный осенний день, предчувствуя скорое расставание с этими горами и пастбищами, казалось, справлял свой прощальный праздник. Охваченные осенним пожаром, горели склоны гор. Мелкие кусты лесного ореха по ту сторону реки переливались золотом. И солнце, опустившись совсем низко, словно стреляло лучами в каждый листик.

И тот камень, что с утра лежал на сердце Мугминат, растаял, будто он был изо льда.

Она сбежала вниз, к реке, и остановилась у самой воды. Кто-то когда-то назвал ее Луч, эту маленькую быструю горную речку, которую даже в детстве Мугминат легко перепрыгивала в любом месте. Каждый камешек на дне играл и переливался. И Мугминат приходила сюда сначала с бабушкой и с маленьким кувшинчиком на плече, потом с подругами, а вот теперь одна. Сейчас, глядя на эту солнечную струю, на красно-золотой кустарник, на склоны гор, полыхающие пожаром, Мугминат почему-то вспомнилось, как однажды зимой она пришла сюда с бабушкой, чтобы напоить корову и теленка. На берегу было много женщин. Одни наполняли кувшины, другие поили коров. И Мугминат вдруг испугалась, что они вычерпают речку до дна, и как она удивилась, когда бабушка Умужат сказала:

– Никогда этому не бывать. Наоборот, чем больше черпаешь – тем больше остается. Если бы мы не брали воду, речка бы высохла от тоски и печали. А сейчас слышишь, как она поет, это от радости, что нужна людям.

– Откуда же у такой маленькой речки столько воды? – спросила девочка.

– А вот откуда, – и бабушка кивнула головой на гору, – видишь, сколько там снега. Пока стоит гора – будет и снег. Пока будет снег – не иссякнет речка. А гора будет стоять всегда.

И Мугминат стало легко и спокойно оттого, что горы будут всегда, а значит, всегда будет и день, и солнце, и жизнь, и всегда люди будут приходить на речку с кувшинами и приводить коров и телят, и всегда летом эти кусты, что сейчас горят червонным золотом осени, будут пестреть от навешанного на них белья, и всегда, булькая и журча, эта прозрачная вода будет переливаться по шлангам во дворы, где месят раствор для стройки или тесто для свадьбы, в школьный двор, где под ее струей станут оживать яблони, и конечно же в колхозные сады…

И Мугминат только теперь заметила облака дыма, которые поднимались из не видных за горами труб консервного завода и, расползаясь, растворялись в небе. Этот завод несколько лет назад построили в ауле Гонзох, что славился своими абрикосами. Плодов было так много, что их не успевали вывозить и сдавать на переработку. Поэтому решили построить завод здесь же, на месте. Мугминат помнит, как они всей школой ходили на субботники и воскресники, когда завод еще строился. А позже, в летние каникулы, даже работали в цехах. Правда, им доверяли немногое – только помыть да почистить фрукты. И Мугминат завидовала молоденьким работницам, что с важным видом стояли на конвейере в своих белых халатах и накрахмаленных колпаках. Особенное впечатление произвела на нее технолог – совсем молодая девушка, только что закончившая в Махачкале технологический факультет университета. Даже пожилые мужчины то и дело обращались к ней за советом.

Дома Мугминат сшила себе из простыни халат и колпак и стала примерять свой наряд перед зеркалом.

– Хочешь быть врачом? – спросил отец.

– Нет, папа, я хочу стать инженером-технологом. Идет мне халат?

– Халат-то тебе идет! Да ведь не ради халата выбирают профессию, – покачал головой отец. – Мы с матерью мечтали видеть тебя агрономом-виноградарем. Видишь, – он подвел дочь к окну, – все склоны поросли диким орешником. Надо его выкорчевать и разбить на его месте виноградники. А со временем построить и завод, чтобы перерабатывать этот виноград. Это уже запланировано колхозом. Теперь дело за рабочими руками да за хорошими, знающими специалистами. Вот аул Парса… такие вырастил виноградники, диву даешься. А у них климатические условия те же, что и у нас.

– Отец, почему же ты не выучился на агронома?

– Мне, доченька, помешала война. А потом, после войны, ты же знаешь, как не хватало рабочих рук. Надо было поскорее сменить женщин на всех мужских работах. Они и так надорвались, пока мы воевали.

– А я все равно хочу быть технологом, – упрямо повторила Мугминат. – У нас же есть агрономы…

– Маслом кашу не испортишь. Чем больше будет в ауле людей образованных и любящих землю, тем лучше.

Слова отца заставили Мугминат внимательнее приглядеться к склонам гор, поросшим орешником. Но чем больше она смотрела, тем меньше ей хотелось стать агрономом. «Выкорчевать все кусты – ведь это какая работа, – думала она, – и потом, жалко орешника».

Как любила она ходить в горы с бабушкой. Мугминат рвала орехи, а Умужат собирала разные травы. Она высушивала их и лечила ими людей. Умужат все умела делать и внучку приучала к хозяйству.

Когда Мугминат была еще совсем крохой, бабушка приводила ее на огород и, дав ей маленькую кирку, говорила: «А ну-ка, доченька, покопай здесь и найдешь что-то вкусное». Мугминат с усердием орудовала киркой и руками, пока не натыкалась на небольшой сверток. «Бабушка! – радостно вскрикивала она. – Я нашла, нашла, смотри!» В клочке бумаги были завернуты конфеты, или орехи, или несколько кусочков сахара. «Вот видишь, – вместе с внучкой радовалась и Умужат, – я же тебе говорила. Тех, кто любит землю, земля тоже любит. А летом мы соберем с твоей грядки петрушку, морковку, укроп и бобы…»

А когда Мугминат подросла, бабушка купила ей ситец на платье – зеленый с белыми ромашками – и сказала: «Ты сама сошьешь это платье. А когда оно будет готово, ты найдешь в его кармане золотую иголку». – «Золотую?» – выдохнула Мугминат. «Золотую, – подтвердила бабушка. – Но для этого тебе надо как следует потрудиться. Вот тебе ножницы. Но не спеши. Как говорится, семь раз отмерь – один отрежь».

Целый летний день провозилась Мугминат с платьем – то морщил рукав, то вытачка получалась не на месте. Но зато, когда платье было готово, девушка и вправду нашла в кармане золотую иголку.

– Это не просто золотая иголка, – сказала Умужат, – а волшебная. Береги ее. Этой иголкой ты должна шить всю жизнь, а потом передай ее своим детям, а тем накажи, чтобы своим детям передали…

Гул машины отвлек Мугминат от воспоминаний о золотой поре детства.

«Небось Шапи возвращается», – подумала она, оборачиваясь, и сердце снова кольнула недавняя обида.

Но это была не «скорая», а серо-голубая «Волга» председателя колхоза. На собрании он сказал, что они первые в районе получили «Волгу» новой модели, потому что в соцсоревновании вышли на первое место. Все в ауле очень гордились и первым местом, и первой «Волгой». Каково же было разочарование, когда они узнали, что в ауле Парса тоже есть такая «Волга», только цвета весенней травы, и что колхоз подарил ее своему спортсмену – чемпиону Абиду за то, что тот не посрамил чести своего аула даже на всемирном соревновании по баскетболу.

Эту новость принесла в аул Патасултан. И струнчанам она показалась очень обидной, тем более что они гораздо больше ценили труд, чем спорт, и даже вообще не понимали, за что можно воздавать такие почести мальчишке, который, как говорится, не жнет, не сеет, а только, видите ли, играет в мяч, словно малый ребенок.

Мугминат посторонилась, пропуская серо-голубую «Волгу», и, зацепившись за куст, порвала платье. «Вай! – в сердцах воскликнула девушка. – Опять я пошла по этой дороге».

…Все началось именно здесь, вблизи от этой дороги, два лета назад. Это была горячая пора – пора сбора абрикосов. Все знают, что фрукт этот быстро портится, и потому в работу включается весь аул – от мала до велика. И конечно же школьники.

И вот в это горячее время мать Мугминат привезла ей из города новые босоножки, красные, плетеные, почти такие же, какие носила Узлипат, но только на низком каблуке.

И конечно, Мугминат не терпелось похвастаться своими босоножками перед подругами. Но, как назло, пойти было некуда – ведь с утра до ночи все пропадали в колхозном саду, собирая абрикосы. Правда, Мугминат все-таки пробежалась разок по аулу, но, увы, никого не встретила. И тогда она решила надеть босоножки в колхозный сад: где же еще встретить людей, как не на сборе абрикосов!

– По какому это случаю моя внучка встала сегодня ни свет ни заря? – спросила Умужат.

– А мы, бабушка, договорились с девочками, – отвечала Мугминат.

И тут бабушка увидела на ее ногах новые босоножки.

– Ты что это, куропатка краснолапая, так вырядилась! Не на танцы идешь. А ну-ка надевай старые чувяки!

– Куда хочу – туда и надеваю, – неожиданно резко ответила Мугминат.

– Что это с тобой? – опешила Умужат, никогда не слышавшая от внучки грубого слова.

– А то, – заявила Мугминат, – что вы меня вечно поучаете, как маленькую. Надоело. – Она села на крыльцо, сбросила с себя босоножки и разрыдалась.

– Что здесь происходит? – выглянула из кухни Хамиз.

Но ни бабушка, ни внучка ничего не ответили.

– Ладно, доченька, надевай свои босоножки, – ласково сказала Умужат. – И вправду, почему не надеть. Да беги скорее. На свадьбу еще можно опоздать – на работу никогда. Надевай, на дворе сухо, ничего с твоими босоножками не сделается.

– Что это с ней? – спросила у матери Хамиз, когда Мугминат вышла за ворота. – Она тебе, кажется, нагрубила. Напрасно ты ее выгораживаешь.

– Нет, доченька, – спокойно ответила Умужат. – Это я одна виновата. У нее сейчас возраст такой… и одеться хочется, и хочется, чтобы с ней считались, как со взрослой. Девичье сердце переменчиво, как весеннее небо: то дождик, то солнце, то снова дождик…

…Рассвет только занимался, и в колхозном саду еще никого не было. Только тут и там под деревьями лежали груды пустых ящиков.

И Мугминат решила пока нарвать орехов. Вот и ореховые кусты, забрызганные росой, словно залитые дождем. Мугминат осторожно, чтобы не намочить платье, раздвинула мокрые ветки, и слабое зернышко податливо хрустнуло под мягкой скорлупкой.

Хотя орехи были еще недозрелыми, Мугминат так увлеклась, что забыла обо всем на свете, даже о своих новых красных босоножках. Подол ее платья намок и отяжелел, а она все глубже, все дальше проникала в мокрый холод кустов, отыскивая и срывая чуть продолговатые ядрышки в зеленых шапочках.

Вдруг над самым ухом она услышала чье-то дыхание. «Волк!» – испугалась Мугминат и с криком бросилась бежать, разрывая кусты и оскальзываясь на мокрой и вязкой от росы земле. Но густой частый кустарник не дал ей убежать далеко.

Она услышала за спиной чей-то смех (а ведь волки, как известно, смеяться не умеют) и, не без опаски оглянувшись, увидела Шапи.

– Ты… ты что здесь делаешь? – смутилась она.

– А я каждое утро поднимаюсь вон на ту гору, умываюсь снегом и возвращаюсь обратно, – отвечал Шапи, глядя на нее веселыми глазами. – А сегодня иду и слышу – кто-то возится в кустах, думал – козленок заблудился, а это, оказывается, ты…

И тут Мугминат почувствовала, что с одной ее ногой творится что-то неладное, словно холодная роса обожгла босую ступню.

Мугминат наклонила голову и увидела, что на одной ноге нет босоножки.

– Вай! Моя босоножка! – вскрикнула она.

– Какая босоножка? – удивился Шапи.

– Новая! Красная! – расплакалась Мугминат. – Я ее потеряла.

– Когда потеряла, где? – уже участливо спрашивал Шапи.

– Да здесь, только что…

– Ну раз здесь, значит, сейчас найдем, тем более красная, ее же сразу заметишь, – успокоил ее Шапи.

Но сколько они ни искали, сколько ни шарили в траве и в кустарнике, красная босоножка исчезла, словно под землю провалилась.

– Выходит, ты у нас, как Золушка, потеряла башмачок, – пошутил Шапи, когда, весь мокрый, перепачканный землей и зеленью, вылез из кустов. – Ничего, какой-нибудь принц отыщет твою босоножку и принесет тебе, вот увидишь…

Так и пришлось Мугминат, вместо того чтобы похвастаться своими босоножками, бегать весь день босой.

А Умужат, увидев это, подумала: «Наверное, внучка пожалела свои босоножки и спрятала их куда-нибудь».

Придя домой, Мугминат, чтобы избежать расспросов, сразу же легла спать. И приснилось ей, будто она наряжена в зеленое хабало, расшитое монетами, а на ногах у нее хрустальные башмачки. Она бежит в горы, все выше и выше… и вдруг спотыкается и теряет башмачок. Она плачет, кричит… Но в это время на вершине горы вырастает всадник на белом коне и в белой бурке. «Вот твоя туфелька», – говорит он и протягивает ей башмачок, вспыхивающий на солнце всеми своими гранями. «Кто ты?» – шепчет Мугминат. «Я Шапи», – гордо отвечает всадник и снимает перед ней свою каракулевую папаху. «Так ты не принц», – обиженно отворачивается Мугминат. «Я больше чем принц, – отвечает всадник. – Я шофер «скорой помощи», и все тропинки в горах мне послушны. Кроме того, я волшебник, стоит мне дотронуться до куска меди, как он превращается в звонкий кувшин, в солнечный саргас… Гляди!» Шапи дотронулся до ее плеча, и Мугминат с удивлением почувствовала на своем плече тяжесть наполненного сосуда и услышала, как зазвенела в нем вода. А вокруг закружились нарядные девушки, и в одной из них она узнала Узлипат… Мугминат хотела подойти к ней и похвалиться своими хрустальными башмачками, по Узлипат почему-то стала отдаляться, пока не превратилась в маленькую точку.

И тут Мугминат проснулась. «Вабабай, что бы значил этот сон?» – подумала она и, распахнув окно, посмотрела вдаль, где блестели на солнце снежные вершины и откуда появился всадник на белом коне и с туфелькой в руке.

Но как только она взглянула в окно, весь сон развеялся. Зато живо вспомнился вчерашний день и потерянная босоножка.

В комнату вошел Омар с какой-то жестянкой, резко пахнущей керосином.

– Пока ты спишь, отец надрезал ножку нашего ослика и вытащил во-он какой кусок железа. Знаешь, сколько гноя вышло, – с какой-то грустной укоризной сообщил братишка и добавил уже веселее: – Бабушка сегодня меня тоже берет на абрикосы.

– Представляю, сколько ты соберешь, – рассеянно ответила Мугминат, свесившись с подоконника и глядя на двор, где отец перевязывал ослику ногу, а бабушка держала его за голову и гладила между ушами.

– А я знаю, что ты потеряла босоножку! – неожиданно выпалил Омар.

– Это тебе Шапи сказал? – вспыхнула девушка.

– Да, то есть нет. Он спрашивал, не нашла ли ты босоножку… Лучше бы бабушка купила мне клюшки. А знаешь, Мугик, я думаю, твою босоножку сожрал волк.

– Дурачок, – и Мугминат погладила брата по голове, – разве волки едят босоножки? По-моему, им больше по вкусу ягнята.

– Еще как едят! – с живостью возразил Омар. – Знаешь, какие у них зубищи! Они что угодно сжевать могут.

– Мугминат, Омар, о чем вы там воркуете? – раздался из кухни недовольный голос Умужат. – Ешьте скорее и идите в сад, там уже наверняка все собрались.

Брат и сестра быстро расправились с чуду и урбечем и, взявшись за руки, побежали к подножию горы, где раскинулся многоярусный колхозный сад. И разговор у них был все о том же – о потерянной босоножке.

– Я знаю, как мы найдем, – говорил Омар, забегая вперед и заглядывая в лицо сестре. – Надо спеть одну песенку – и она сразу найдется. Я в прошлом году так нашел свой значок. Честное октябрятское! Вот слушай! «Потеряла девочка босоножку. Плачет она и плачет, а найти босоножку не может. Солнышко доброе, укажи ей пальчиком-лучиком, где она затаилась. Потеряла девочка босоножку. Плачет она и плачет, а найти не может. Колокольчики, а колокольчики, может, вы босоножку запрятали? Речка быстрая, может, в твою волну босоножка упала? Так, пожалуйста, выброси ее на берег. Может, волк голодный принял ее за ягненка? Так разинь свою пасть и выплюнь босоножку обратно. Может, заяц-трусишка утащил ее в свою норку и ждет, когда у его маленьких зайчат подрастут лапки. Косой, отдай босоножку. У твоих зайчат по четыре лапки, а босоножка-то всего одна. На что она им? Потеряла девочка босоножку, плачет она и плачет, а найти не может. Ласточка веселая, может, ты нашла босоножку и в клюве унесла? Тогда брось ее, пожалуйста, нам в ладони. А мы взамен дадим тебе горсточку зерна. Потеряла девочка босоножку, плачет она и плачет, а найти не может…»

– Какая длинная присказка, – засмеялась Мугминат и поцеловала брата. – Уж теперь-то моя босоножка обязательно найдется.

Когда они пришли в сад, он уже гудел как разбуженный улей. Два грузовика, доверху наполненные ящиками с абрикосами, выехали им навстречу из ворот.

– Сейчас нельзя искать, – шепнула брату Мугминат, – мы и так опоздали. Вот когда все пойдут обедать, мы с тобой и пошарим в орешнике. Договорились? – И Мугминат скорее нырнула в гущу деревьев, чтобы не видели, как поздно она пришла.

Но не успела она взяться за дело, как кто-то тяжело спрыгнул с дерева за ее спиной.

– Золушка, не примеришь ли ты этот хрустальный башмачок? – услышала она знакомый голос.

– Ой, Шапи! – обрадованно обернулась Мугминат. – Неужели нашел?

– А как же, – и Шапи галантно протянул ей красную босоножку. – Не угодно ли примерить? Я принц из аула Струна и хочу жениться только на той, кому она будет впору.

С тех пор Шапи еще долго, пока она не стала совсем взрослой, все называл ее Золушкой.

Бывало, встретит, когда идет из школы, и кричит еще издали: «Золушка, когда же ты своего принца в гости пригласишь?», «Золушка, а Золушка, скоро ли наша свадьба?»

Сначала Мугминат смеялась вместе с ним, потом стала обижаться, потом смущаться. И наконец она поймала себя на том, что ищет нечаянной встречи с ним, а увидев, прячется от него. Теперь, когда он называл ее Золушкой, она обижалась, а если не называл, обижалась еще больше.

Время от времени она забегала в его лудильню. Но это еще тогда, когда она была школьницей и не так стеснялась оставаться с ним наедине. Но как-то Умужат, застав внучку в лудильне, рассердилась: «Я не хочу, чтобы тебя видели здесь, рядом с неженатым парнем. Ты уже не маленькая, в твоем возрасте я держала на руках ребенка».

Теперь Мугминат заходила в лудильню только по делу. Но всякий раз она старалась хотя бы пробежать мимо и увидеть в окне взлохмаченную голову Шапи, склонившуюся над листом меди.

И вот однажды она услышала имя Узлипат рядом с его именем.

Много туфель и босоножек износила с тех пор Мугминат. И Шапи уже давно не называл ее Золушкой. И случай с потерянной босоножкой забылся. А сердце Мугминат по-прежнему поворачивалось за ним следом. Как подсолнух за солнцем.

XVIII
ЖИВЫЕ РАНЫ ВОЙНЫ

– Бывало, в клуб народ не зазовешь, а теперь не хватает места, приходится из дому табуретки нести, – говорила Аминат, с трудом протискиваясь в толпе.

– Тетя Аминат, вам сюда. – И Мугминат, взяв у нее табуретку, провела ее в первый ряд да еще вручила три красных розы.

– Что ты, доченька, зачем они мне? – удивилась Аминат.

– Возьмите, тетя Аминат, это мы всем матерям фронтовиков вручаем, – пояснила девушка.

– Спасибо, ласточка, – растрогалась Аминат и вытерла платком сухие глаза. – Подумать только, живые! И где вы их взяли? Еще ведь и снег не растаял.

– Это школьники вырастили в парнике, – сказала Мугминат, усаживая ее на скамейку рядом с Умужат.

Три первых ряда занимали матери, потерявшие на войне сыновей. Но ни на одной из них не было черного платка. Это означало, что у каждой подросли младшие сыновья или выросли внуки – дети тех, погибших сыновей.

– Народу-то, народу! – проговорила Аминат, оглядываясь на тесно заполненный зал.

– Говорят, праздник Победы будем встречать в Доме культуры, там уже заканчиваются отделочные работы, – сказала Умужат. – Да, сестра Аминат, вырос наш аул. И то сказать, маленькие стали большими, у больших появились дети. И потом, еще недавно, если бы женщина пришла в клуб, ее бы все осудили. Хоть с фонарем ищи, не нашлось бы в клубе мужчины, рядом с которым сидела бы жена.

– А помнишь, Умужат, как насмехались над директором школы за то, что он не ходит без жены ни в кино, ни на собрания.

– Как же не помнить! А теперь, наоборот, стоит мужу появиться без жены, как все нападают на него.

Но их разговор заглушила музыка, и на самодельную сцену, сияя орденами и смущенными улыбками, вышли участники минувшей войны. Их было немного, всего двадцать пять человек. И впереди всех – Ахмади и Аймисей.

Зал поднялся и громко зааплодировал.

– Вай! Сколько, оказывается, у Аймисей наград, – зашептала Патасултан, наклоняясь к Умужат.

– Даже не знаю, какие за что получила, – так же шепотом отвечала Умужат.

– О, у нее их очень много, – с гордостью проговорила Аминат, услышав их разговор, и добавила: – Она еще сегодня не все надела. Я ей говорю: «Доченька, почему ты не надеваешь все ордена?» А она говорит: «Как-то неудобно. Что люди скажут?» Я говорю: «Что же худого могут сказать люди? Ведь ты их заслужила». А она говорит: «Все равно, мама, неудобно. Еще подумают, хвастаюсь». Такая уж она скромница, – заключила Аминат громким шепотом в надежде, что ее услышит хотя бы ползала. С удовлетворением отметив, что к ним начинают прислушиваться, Аминат продолжала: – Восемь раз была ранена, а как молодо выглядит. А еще скажу я тебе, сестра моя по вере, если бы не она, не знаю, что сталось бы с Ахмади.

– Все, что ты говоришь, так же верно, как то, что наш аул называется Струна, – поддержала подругу Умужат. – Тсс, давайте теперь послушаем, что говорят.

Первым выступал директор школы, тоже бывший фронтовик; был он сегодня в военной форме, и грудь его тоже украшали ордена и медали.

Он говорил о подвиге наших доблестных воинов, защитивших свою родину от врага, и о мужестве их верных подруг, без которых не было бы победы.

Но эти обычные и уже потускневшие слова, которые всегда произносятся на собраниях такого рода, для каждого сидящего в зале были наполнены живым, конкретным содержанием, непроходящей болью, по-прежнему кровоточащим воспоминанием.

Умужат вспоминала, как в последний раз на гумне муж склонился к ней с седла и сказал: «Береги дочь». И какое странное раздвоенное чувство испытала она, прильнув на миг своей щекой к щеке этого человека, такого родного, словно он часть ее существа, такого близкого, будто его рука – это ее рука, и уже отдаленного от нее, ей не принадлежащего, почти чужого. Как если бы вдруг ее рука отделилась от нее и стала жить самостоятельной, не подвластной ей жизнью.

Хамиз вспоминала, как ждала писем от Алибулата, как не верила, не могла поверить в его гибель и как однажды на озере Аминат вдруг сказала ей: «Доченька, выходи замуж, он не вернется».

Хасбулат вспоминал, как мыл сапоги в бочке во дворе Аминат на третий или четвертый день после того, как стал жить в ее доме, и как открылись ворота и вошла девушка с глазами испуганной лани, и как он понял, что это его судьба.

Не стыдясь своих слез, плакала Патимат, вспоминая совсем недавнее – как пришла к ней Мугминат и веселым звонким голосом попросила для стенда фотокарточку ее погибшей дочери.

Аминат смотрела на сцену, на директора школы, но глаза ее видели снежную дорогу в горах, полную луну, которая, казалось, заледенила своим светом эти камни и дали, и двух быков, что уныло брели по унылой дороге. Аминат отвезла в госпиталь мясо и молоко и теперь за полночь возвращалась назад. Закутанная в овечью шубу, она пригрелась и задремала под мерное поскрипывание колес; вдруг арба споткнулась и остановилась. Сначала Аминат не могла понять, что случилось, а поняв, почувствовала, как мороз пробрал ее до костей. Оказывается, один из двух быков упал и, издав хриплый протяжный звук, издох. Это был конец. Один бык не пойдет в упряжке на двоих. А пешком не дойти. Кругом холодная лунная снежная пустыня. Но все-таки Аминат пошла по этой дороге и даже потянула за собой упирающегося быка. Так и брели они, спотыкаясь, может быть, час, может быть, два… И вот в тот момент, когда ноги ее подкосились, она увидела спасительный огонек.

Это был обычный домишко на кутане, маленький, как бугорок, и, как бугорок же, покрытый снегом, – словом, что-то вроде землянки.

Она постучала в едва приметную дверь, и та сразу же открылась. На пороге появился хозяин, мужчина средних лет, в меховой жилетке и галифе. Аминат поведала ему свое горе.

Хозяин усадил ее у очага, угостил похлебкой из фасоли и кукурузы. Но когда он предложил ей постель, она отказалась и задремала тут же у очага, завернувшись в шубу. Разбудили ее прикосновения горячих настойчивых рук и жаркое тяжелое дыхание возле ее лица.

– Негодяй! – вскрикнула Аминат и, с силой оттолкнув его, выхватила из рукава шубы нож.

– Ты чего, с ума сошла! – рассердился мужчина. – Можно подумать, что ты невинная девушка, а не стосковавшаяся по мужчине вдова.

Уже рассвело, когда она вернулась на прежнее место. Околевший бык и арба были густо занесены снегом. Аминат смела с арбы немного снега, села на нее и заплакала. «Байсунгур, солнышко мое! – все громче причитала она. – Почему ты не взял меня с собой? Зачем оставил здесь на муки и поругание? Теперь на меня будут смотреть как на саклю, построенную у дороги, куда может зайти каждый кому не лень. Этот негодяй назвал меня вдовой и хотел дать мне свою ласку как подаяние. Байсунгур, любимый, я была с тобой как родник, бьющий на груди горы, как звезда в середине неба. Наверное, я, неблагодарная, не ценила своего счастья, потому аллах и отнял его у меня».

Ахмади же вспоминал тот день, о котором он не рассказывал никому и никогда, – день, когда он в последний раз видел белый свет.

Шел второй год войны. На счету Ахмади было уже тридцать семь вражеских бомбардировщиков.

Но в тот день… три «мессершмитта» налетели неожиданно. Ахмади понял, что он окружен и что, быть может, это конец. Оголенными, напряженными до предела нервами он почувствовал необратимость этой минуты, от которой зависело, жить ему или не жить. Последнее, что увидел Ахмади, – это все-таки сбитый им, накренившийся, охваченный черно-красным пламенем, тридцать восьмой на его счету вражеский самолет.

Это было последнее мгновенье его зрячей жизни.

Очнулся Ахмади в теплой дремотной темноте. Пошевелил ногами – целы. Потрогал голову – туго забинтована. И тогда в его памяти медленно всплыла картина последнего боя. Он понял, что жив. Даже сообразил, что в госпитале. А поскольку вокруг была кромешная тьма, он решил, что это ночь. И вдруг его ухо уловило хлопанье двери, скрип костыля, потом он услышал чей-то смех и громкие голоса, и тревожное, еще не осознанное ощущение беды сжало его сердце.

И, помимо своей воли, он закричал так, таким нутряным животным криком, как кричат из последних своих сил люди и звери, если они ранены смертельно.

Кругом забегали, засуетились.

– Успокойтесь, вам нельзя волноваться, – услышал он мягкий, но настойчивый женский голос. – Вы в госпитале, вы ранены…

Больше Ахмади ничего не слышал, потому что силы оставили его, он потерял сознание.

Его слепоту долго скрывали от него. Говорили, что это повязка закрывает глаза, чтобы их не раздражал свет: ведь высокая температура горящего самолета вызвала раздражение слизистой оболочки.

Но Ахмади недолго верил этому.

И началась изнурительная борьба между больным и врачами. Больной требовал прямого ответа. Врачи прибегали к уловкам. Наконец Ахмади объявил голодовку, и тогда они вынуждены были открыть ему страшную правду.

С того дня жизнь потеряла для него всякий смысл. Часами он лежал неподвижно, не говоря ни слова, не участвуя в жизни палаты, не интересуясь судьбами тех, с кем свела его здесь судьба.

Он отказывался вставать, выходить на прогулку и даже проявлял полное безразличие к сводкам Информбюро.

И вдруг в один из таких дней, когда он, как обычно, лежал на спине, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, глядя в потолок невидящими глазами, в палату кто-то заглянул, и женский голос на ходу выкрикнул: «Байсунгуров, к вам пришли!»

Не сразу до него дошел смысл сказанного.

И только когда соседи по палате несколько раз окликнули его, он впервые после того дня, когда узнал правду о своей беде, почувствовал, как в нем пробуждается жизнь. Наверное, так парализованный вдруг ощущает, как по его ногам, еще вчера нечувствительным, пробегают мурашки, словно токи жизни. Дрожа, он спустил с койки ноги, нащупал руками стену и вышел в коридор.

– Ахмади! – услышал он такой знакомый, такой единственный голос и, слабея, протянул к нему руки.

И тогда к этому голосу прибавился другой, полный страдания и счастья:

– Ахмади, солнышко мое бесценное!

Он неуклюже шагнул вперед и уронил лицо на огрубевшие руки матери.

Только позже он узнал, как обе женщины разыскивали его, как, списавшись, наконец встретились здесь, в госпитале, как спешили к нему, Аминат – из аула, Аймисей – прямо с фронта.

– Ахмади! Ахмади! – шептали вокруг. – Ты что, заснул? Тебе слово…

Ахмади вздрогнул, с трудом возвращаясь в сегодняшний полдень, на это торжество, посвященное им, участникам минувшей, но не забывшейся войны, в этот переполненный зал, который сейчас, примолкнув, ждал его слова.