Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

И уже не было прежней Сурайи, равнодушной и сонной, а была совсем другая девушка, полная жизни и огня. И эта другая заставляла ее совершать такие поступки, от которых прежняя Сурайя отшатнулась бы как от позора.

Вот и сейчас эта новая Сурайя повела ее в сад, заставила сделать круг у фонтана и даже… заговорить с юношей.

«Откуда здесь вода?» – спросила она, кивнув головой на непросохшую лужицу.

«Проверял, работают ли краны, госпожа», – отвечал он смиренно.

«Я видела вас здесь вчера поздно вечером. Вы работаете с рассвета допоздна?»

«Времени не хватает… Надо, чтобы сад скорее зацвел. Ведь в мае будет праздноваться открытие фонтана».

«А что, если отец увидит меня здесь и услышит, что я разговариваю с мужчиной, да еще с садовником?..» – вдруг промелькнуло в голове, и она поспешно отошла от фонтана.

Но вернувшись в свою комнату, девушка прильнула к окну и смотрела на юношу пристально и долго.

Вечером, сославшись на головную боль, она не вышла к жениху. Все в нем теперь раздражало ее. Она нашла у него тысячу недостатков, которых прежде не замечала. Ожерелье – его подарок – жгло ей шею. Она сняла его и спрятала в шкатулку.

Прежде она не замечала, как бедны сакли за каменной оградой их сада, в каких нищенских лохмотьях бегают дети, какие печальные глаза у ее служанки Фатьмы.

Ее взгляд с высоты их белого крыльца равнодушно скользил по тесным дворам, так что порой все благоухание роз в их саду не могло заглушить этого кислого запаха простого крестьянского быта. Она видела худые, обугленные солнцем лица женщин, которых рано состарила нужда.

Но ей никогда не приходило в голову сравнить их жизнь со своею. Она была уверена, что иначе и быть не может: здесь – роскошь, там – нужда.

И вот, словно пелена спала с ее глаз, сердце ее забилось тревогой и участием.

«Фатьма!» – окликнула она служанку.

Вынув из ларя свое парчовое платье, она протянула его служанке и попросила виновато:

«Фатьма, прошу тебя, возьми это платье. Оно тебе пойдет».

Преисполненная страстного порыва отдавать, раздаривать, делиться, она прошла по всем этажам своего дома-крепости, рассыпая монеты в ладони удивленной прислуги.

Ее руки, привыкшие только брать, делали это легко и щедро, и только когда последняя монета упала в подол пятилетней девочки, дочери Фатьмы, она почувствовала, что ее душа освободилась от гнета прежней жизни и как бы очистилась от тяжкой вины перед этими людьми.

Сурайя шла к фонтану, сжимая в руке парчовый мешочек для табака, вышитый ею. Но он был полон не табака, а золотых монет.

Юноша очень удивился, когда она протянула ему этот мешочек.

«Это мне? Но за что?!»

«Просто так, – смутилась Сурайя. – Купи себе то, чего тебе не хватает», – и она невольно задержала взгляд на его убогой одежде.

Он понял ее мгновенно. Глаза его вспыхнули гневом.

«Но для этого у меня есть руки», – проговорил он и, бросив кирку, протянул вперед свои шершавые, мозолистые, твердые ладони.

Его отказ возмутил ее. Скажите пожалуйста – какой гордый! Да и как он смеет так разговаривать со своей госпожой? Разве ее желание, даже ее каприз – не закон для каждого в этом доме?

Она почувствовала, как новая Сурайя вот-вот уступит место прежней, надменной и дерзкой.

Но… уже в следующее мгновение ее с неудержимой силой потянуло к этому человеку, к его вытянутым рукам с уверенными, крепкими ладонями.

Как знать, быть может, прими он ее подарок, она бы тут же охладела к нему, а охладев, вернулась в свое прежнее состояние надменности и равнодушия.

Но он пренебрег ее подарком и оттого стал ей в тысячу раз дороже.

«Это я сама вышивала… для тебя», – проговорила она с отчаянием.

И юноша с удивлением увидел слезы в ее глазах.

Эти слезы были словно две капли росы, проступившие на почве, высохшей от зноя. Они оживили эти глаза, как оживляют землю весенние родники.

«Спасибо, госпожа», – и, поклонившись, он бережно принял из ее руки мешочек, расшитый золотыми нитками. Монеты он вернул обратно, а мешочек положил на ладонь и рассматривал долго и нежно.

«И тебе спасибо… за подснежники», – прошептала она.

Он опять смущенно поклонился, а ей показалось, что он сейчас уйдет, хочет уйти, и, боясь этого, желая удержать его, она спросила первое попавшееся: «А где ты их сорвал?» «В ущелье Чандыкала».

Ей вдруг неудержимо захотелось уйти в горы и чтобы он шел рядом.

«Я хочу туда, сейчас же, я хочу видеть, где растут эти подснежники», – потребовала она.

По горной тропинке шел юноша в крестьянской одежде. Время от времени он останавливался и протягивал руку своей спутнице, помогая ей перепрыгнуть через обрыв или обойти камень. Девушка была прекрасна. Ее светлое, мраморной белизны лицо светилось счастьем. Все ее движения были так гибки, словно она не шла, а плыла в танце, прислушиваясь к музыке, которая звучала внутри нее.

Ее шея, и грудь, и руки были усыпаны драгоценностями. Лучи заходящего солнца вспыхивали в них радужно и ярко, и оттого казалось, что она вся излучает солнце.

Его звали Булат, что означает сталь.

И действительно, он был похож на сталь, а она на звезды. Он чувствовал себя в горах так, как ощущает себя орел, когда, расправив крылья, свободно парит над скалами и пропастями, над реками и родниками, потому что все это – его родина.

Он был свободолюбив и полон сил, как молодой орел. Но душа его была нежна. Может быть, потому, что всю свою недолгую жизнь он выращивал цветы…

Сколько он себя помнит, его отец все время возился с ростками, рассадой, черенками… Их тесная сакля всегда была полна цветочными горшками, ящиками с рассадой… И вот маленький Булат, затаив дыхание, смотрел, как куст, выращенный и взлелеянный его отцом, за одну ночь покрывался невиданными бутонами, то лиловыми, как зимние сумерки, то розовыми, как рассвет, а то черными, как беззвездное небо.

И Булат прокрадывался в ночной сад, шуршащий, полный теней и звуков, мокрый от обильной росы. Ощупью пробирался он к заветному месту, где рос этот куст, и колючие шипы роз сердито хватали его за руки, и влажные ночные деревья орошали его брызгами, и невидимые колючки цеплялись за одежду. Булат садился на мокрую траву и, обхватив колени руками, ждал. Но сколько бы он ни смотрел, тугие запеленутые лепестки крепко спали в бутонах. И тогда, сморенный усталостью, он незаметно засыпал, а проснувшись, находил этот куст, весь усыпанный раскрывшимися цветами.

Когда умер отец, Булат занял его место. Он стал садовником в этом богатом доме и так полюбил цветы, что, когда нужно было срезать букет, чувствовал, как ножницы дрожат в его руке.

Он был сильным, крепким, здоровым юношей с широкими плечами, с литыми мускулами. Но душа его была мягкой и наивной, как душа ребенка.

Все цветы, взлелеянные им, окружали ту, которая была самым драгоценным цветком в этом саду. По-настоящему он увидел ее три года назад. Конечно, он встречал ее и раньше. Встречал, но не видел. А с тех пор, как увидел, его жизнь и работа наполнились для него новым, удивительным смыслом. Ведь это был ее сад. Она была его хозяйкой и госпожой. Она росла в нем, окруженная выращенными им растениями, а значит – его заботой.

Никто не знал, что роза, в которой он соединил три разных цвета, создана им для нее и тайно названа ее именем.

Он никогда и не помышлял заговорить с нею, поднять на нее глаза… А теперь она сама пожелала пойти с ним в горы. Он задыхался от счастья, которое свалилось на него, как целая шапка снега с самой большой вершины.

«Сурайя, посмотри на эту тучу. Она черная и плотная. Но вот к ней подплывает солнце – и края ее светлеют».

И Сурайя увидела, как солнце вошло в тучу. И туча мгновенно просветлела, расползлась, рассыпалась на мелкие белые лоскутья. Они стали прозрачными, истонченными и наконец совсем растаяли. Небо стало чистым и светлым.

«Сурайя, ты – солнце мое. Моя жизнь была такой же тучей, но ты вошла и осветила ее».

«Нет, это я была тучей, а ты сделал меня светлой и ясной».

А потом наступила ночь, и только луна была свидетельницей их поцелуев.

…На рассвете, когда отрезвляющий ветер утра коснулся их лиц, а роса смочила одежду, они поняли, что совершили грех.

Двое, оставляя за собой скалы и долины, спустились по горам, но только путь их был другим, не тем, что вчера, да и сами они стали другими.

Их путь лежал в аул, но не в тот, из которого они пришли. Они шли молча, испуганно переживая то, что случилось в эту ночь, и пытаясь найти из этого выход… К полудню, когда до аула оставалось несколько минут ходьбы, они наконец приняли решение.

Они смоют свой грех, и вот как…

Она своими руками вспашет землю, на которой можно посеять сто мерок пшеницы. Сама вырастит колосья. Сама смолотит зерно в муку. Сама испечет из этой муки хлеб и раздаст его людям.

Ему тоже предстояло потрудиться, но меньше, так как он был мужчиной: женщина за свой грех наказывалась вдвойне.

Они поселились в далеком заброшенном ауле. Она сняла браслеты и купила клочок земли. Кольца обменяла на двух быков. Вынула из ушей серьги и получила в обмен соху. Отдала свою богатую одежду – взяла сто мерок пшеницы.

В простом крестьянском платье она стала похожа на всех девушек аула, и никто не смог бы узнать в ней прежнюю Сурайю.

Он научил ее прокладывать борозду. Сначала у нее выходило криво и поверхностно, но скоро за плугом стала оставаться ровная и глубокая борозда.

А земля ей досталась трудная, бывшая прежде под пастбищем. Но для того чтобы смыть грех, она должна была обработать именно такую землю.

А он разбивал сад, сажал цветы. Корни цветов и саженцы деревьев выкапывал в лесу, потому что уже не на что было купить их.

Дикие деревья и цветы он должен был превратить в садовые.

Ночами они, обнявшись, спали в шалаше. Постелью им служило сено. Они не видели никого, кроме друг друга. Не слышали иных звуков, кроме песни земли.

Он копал. Она пахала. Ее слабые, не привыкшие к труду руки с каждым днем становились все грубее и сильнее. Этими руками она сыпала в землю золотистые зерна. И пока она обрабатывала следующий участок, эти зерна уже всходили зелеными побегами.

«Как прекрасна жизнь!» – восклицала она, вставая утром.

«Как прекрасна жизнь!» – говорил он вечером, разжигая костер, который заменил им огонь очага.

И вот когда горы тронула осенняя желтизна и созрели плоды в садах, Булат стал срезать цветы, выращенные им за эту весну и лето, и раздаривать их всем, всем, всем… Он дарил щедро, полный счастливой уверенности, что каждый уходящий цветок уносит и частицу его греха, давая им возможность породить безгрешного ребенка.

А потом, когда осенняя желтизна померкла, выгорела, отошла, а в горах выпал снег, на дорогу вышла женщина с весенними глазами. Она несла тяжелые корзины, полные мягкого хлеба. Женщина протягивала этот хлеб каждому. И казалось, что ее руки – это руки самой земли, потому что, как и земля, они не оскудевали. Она раздавала этот хлеб и ломтями, и лепешками, и целыми кругами, большими, как зрелая луна. Раздавала, уверенная, что с каждым куском хлеба от нее отрывается и кусочек греха. А значит, она получает высокое право стать матерью, право, доступное только безгрешным.

…А в следующую осень она уже кормила сына, похожего на отца, как две струи одного родника, как два камня одной скалы.

И тогда они поняли святость своего греха.

«Он будет пахарем», – говорила мать.

«Он будет садоводом», – возражал отец.

Давно нет на свете ни Булата, ни Сурайи. Но землю, ею вспаханную и подготовленную для зачатия, до сих пор называют землей Сурайи, а сад, так пышно расцветающий по весне и дающий осенью такие обильные плоды, – садом Булата.

И сегодня на этой земле колышутся колосья, а в саду распускаются цветы и зреют плоды.

Говорят, что колосья, взращенные на этой земле, горят золотом, как звезды в темном и спелом осеннем небе. А звезды, те, что составляют созвездие Тельца, звезды, рассыпанные в небе над этой землей, наливаются янтарным соком, как колосья.

А еще говорят, что эти звезды расположены друг к другу так близко, как могут быть близки только души любящих.

…Эта легенда прозвучала как музыка. И когда она кончилась, Шапи показалось, что он еще слышит звук затихающей струны. Он невольно посмотрел в небо, ночное черное небо над горами, полное больших и маленьких звезд, и даже попытался отыскать среди них две звезды, две души, обессмертившие себя любовью.

А потом Шапи невольно перевел глаза на Мугминат и залюбовался ею: ее косы, влажные от ночного воздуха, сбегали с плеч, как черные ручьи, нежное лицо светилось, а повзрослевший взгляд был устремлен в себя, в те глубины женской души, куда не вхож никто, даже самый близкий и любимый.

И, уловив его взгляд, Аминат безошибочным чутьем много пожившего человека поняла, что дело сделано и не зря ночью, не жалея своих натруженных ног, она поднималась сюда по этой крутизне.

Откровенно говоря, она не очень-то надеялась на удачу. Чтобы два молодых сердца потянулись друг к другу только потому, что третьему, старому, этого хочется, – да разве такое бывает, может быть на свете?!

Но скорее всего она потому и повела их ночью в горы, потому и рассказала эту легенду, что нутром чуяла: зерна уже упали в землю, и нужно только немного влаги и немного тепла, чтобы они дали всходы…

XXIII
ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ

Весть о возвращении Башира молнией облетела аул. Еще в доме Аминат все спали, а сама Аминат доила корову, когда из-за каменной ограды ее окликнула Умужат:

– Здравствуй, Аминат! Пусть этот день принесет тебе только добрые вести.

– Здравствуй, Умужат! И тебе желаю радостей, от которых помолодело бы твое сердце, – отвечала ничего не подозревающая Аминат. – Как твоя корова? Моя что-то совсем высохла, дои не дои…

– Зато когда молока мало, оно более густое, – рассудительно заметила Умужат, – из него легче сбивается масло.

– Что ты, сестра Умужат, у меня на масло молока не остается, все выпивает Шапи. Узлипат сказала: тому, кто работает в лудильне, надо пить как можно больше молока.

– Вабабай! – расхохоталась Умужат. – Если Узлипат сказала, то конечно. – И, решив, что настал самый удачный момент нанести удар, выпалила: – Говорят, вчера ночью она получила от Башира телеграмму. Бедный Шапи!

– При чем тут Шапи? – подобралась Аминат, а у самой сердце сжалось так, что она побелела как мел, которым была побелена ограда. – И вообще, эка новость! Небось ей не впервой получать от жениха телеграммы.

– На этот раз особая, – зашептала Умужат, – пишет: «Бесконечно любимая, встречай!» Представляешь! – И она обиженно поджала губы. – До чего распустилась эта молодежь! Ни стыда, ни совести. Люби себе на здоровье, но зачем же кричать об этом на весь Дагестан!

– Вай, вай! Ты мне лучше скажи, что он, опять сделает круг над деревом и улетит как птица, не севшая на ветку? Или на этот раз думает свить гнездо?

– Думает, думает, – закивала головой Умужат. – Вчера встретила в магазине мать Башира, она просила оставить ей пять ящиков изюма…

Аминат ничего не успела на это сказать, потому что на крыльцо вышел Шапи с полотенцем в руках.

Старуха подмигнула соседке и перевела разговор на другую тему:

– Кажется, будет хороший денек. Что, много еще работы осталось в Доме культуры?

– Здравствуй, Шапи! Мы, наверное, тебя разбудили своей болтовней? Пусть этот день принесет тебе добрые вести, – пропела Умужат медовым голосом.

– Здравствуй, тетя Умужат, я всегда рано встаю, – весело отвечал Шапи и, перебросив полотенце через плечо, быстро сбежал с крыльца.

Выйдя из дому, Шапи увидел, что все женщины аула высыпали на крыши, и услышал восторженные восклицания: «Какая она сегодня красивая!», «Сама как цветок да еще с цветами!»

Но он не придал значения этим словам, пока не подошел к своей лудильне, что стояла на краю аула, и не увидел собственными глазами, как по каменистой тропе к аэродрому поднималась Узлипат в новом платье под стать весеннему лугу и с букетом полевых цветов, который она собирала тут же, по дороге.

Шапи сразу все понял: и любопытный взгляд Умужат, и сердитые глаза бабушки, и то, как старухи переглянулись, когда он с полотенцем вышел на крыльцо, и восторженные голоса женщин, высыпавших на крыши.

Пари Меседу: «Вай, Сакинат, мы-то, когда видели своих женихов, готовы были под землю провалиться от смущения. А теперь невесты сами идут их встречать».

Сакинат: «И правильно делают. Это мы, глупые, даже не знали, за кого нас выдают. Где мои семнадцать лет?!»

Пари Меседу: «Валлах, верные твои слова! Скорее бы они пошли вместе обратно. Не терпится посмотреть, как они выглядят рядом».

Патимат: «Они подходят друг другу, как драгоценный камень к золотой оправе».

Пари Меседу: «А ведь чего только не говорили: будто он не приедет, будто у него там другая и напрасно Узлипат ждет его».

Патимат: «Мы с тобой, если честно признаться, тоже бросали камушки в этот чистый родник».

Пари Меседу: «Да, попав в аул хромых, невольно и сам начинаешь хромать».

Свет померк перед Шапи. Пригорок, по которому поднималась Узлипат в своем сияющем платье да с букетом цветов, закружился у него перед глазами. И Шапи ухватился за ручку двери, чтобы не упасть. Ведь одно дело – знать, что твоя любимая засватана за другого, и совсем иное – видеть, как она спешит его встречать.

– Что с тобой, Шапи? Голова кружится? – услышал он участливый голос.

Перед ним стояла мать Башира – Айшат.

Кровь бросилась в лицо Шапи, горячий стыд обжег щеки.

– С чего это у меня будет кружиться голова? – грубовато ответил он и добавил: – Дверь что-то не открывалась. Наверное, осела. Но теперь все в порядке. Заходи, тетя Айшат.

– Ты, конечно, слышал, сынок? – радостно проговорила Айшат, входя в лудильню.

– О чем? – притворился Шапи.

– Башир приезжает, Узлипат пошла его встречать. А я побежала к тебе… хоть они и не соблюдают никаких обычаев, все же стыдно будет от людей, если мы не подарим Узлипат нового кувшина, – возбужденной скороговоркой проговорила Айшат.

– Не волнуйся, тетя Айшат. С тех пор как лудильщик Шапи сел за этот надувной очаг, еще ни одна девушка в нашем ауле не вышла замуж без сверкающего кувшина и ни одна свадьба не задержалась из-за того, что Шапи подвел молодых, – весело отвечал Шапи, а сердце билось о ребра, как волна о берег во время шторма.

– Башир хочет поскорее сыграть свадьбу, – пояснила Айшат, – ведь он прилетает не один, а со своим учителем, профессором, а тому некогда задерживаться в ауле.

– Я же сказал, за мной дело не станет. У меня есть ваш старый саргас, из него и сделаю.

– Дай аллах тебе счастья! – растрогалась Айшат. – Ой, кажется, самолет! Ну, я побежала!

Когда дверь за Айшат захлопнулась и Шапи остался один, он дал наконец волю своей тоске.

…Много печальных дней выпало на долю Шапи. И хотя по натуре он был парнем веселым и открытым, неразделенная любовь омрачила его сердце. Печаль этой любви всегда струилась в нем, да не малой речушкой, а полноводной рекой, берущей начало со снежных вершин, рекой с бурными весенними разливами, рекой, напоенной тающими снегами, апрельскими ливнями, отчаянными водопадами.

Если бы эту реку тоски и печали направить в агрегаты, она питала бы огромную ГЭС, дающую свет десяткам таких аулов, как Струна. Эта река поила бы корни сотен деревьев, вращала бы десятки мельничных жерновов… И одной-единственной улыбки Узлипат хватило бы для того, чтобы эта река тоски и печали стала рекой радости и счастья.

Но улыбка Узлипат, как и ее любовь, предназначалась другому.

«Наверное, на четверг назначат свадьбу, – мрачно размышлял Шапи, меряя свою тесную лудильню нервными шагами и кусая кальян. – Я должен успеть. Я сделаю такой кувшин, такой!.. Я возьму себя в руки, я мужчина!»

С того момента как мать Башира участливо спросила, что с ним, не кружится ли у него голова, в нем проснулась небывалая гордость.

Но ни гордость, ни все слова, которыми он пытался себя урезонить, не помогли ему избавиться от мучительного сознания, что Узлипат никогда не будет принадлежать ему.

Когда он ударил пальцами по саргасу, проверяя качество меди, ему показалось, что он слышит не звон меди, а звон зурны на чужой свадьбе, которая могла бы стать его собственной.

А когда он в который раз закрутил кальян, то дым, казалось, заструился не от этой самодельной папиросы, а от его горящего сердца.

И никто не знает, что была в этом часе такая минута, когда Шапи выхватил кинжал из ножен, чтобы покончить с этими муками раз и навсегда. И, быть может, только данное Айшат обещание сделать кувшин к свадьбе помешало ему осуществить его намерение.

…Кастрюлю с мясным курзе, завернутую в полотенце и положенную под подушку, чтобы не остыло, Аминат нашла утром нетронутой.

Вот и настал этот день, день свадьбы. Такой долгожданный для Узлипат и Башира, такой мучительный для Шапи.

Невинная тропинка к воротам Башира казалась ему утыканной острыми гвоздями, а барабанная дробь – зовом на эшафот.

И все-таки Шапи, превозмогая себя, не только пошел на эту свадьбу, но и пришел одним из первых.

Еще издали он услышал традиционную свадебную песню.

 
Я завидую шалям
и платкам головным,
им легко прикоснуться.
к черным косам твоим,
к черным косам твоим… —
 

надрывался Хасбулат, безуспешно пытаясь придать нежность своему зычному голосу.

Ворота были распахнуты, и Шапи вошел в них. Песня смолкла. Шапи обвел взглядом длинные ряды сдвинутых столов на широком мощеном дворе и остановился глазами на барабанных палочках, повисших в воздухе.

Шапи понял. По обычаю он должен был спеть свою песню или положить на барабан свою каракулевую папаху как выкуп.

Спеть песню, когда сердце исходит кровью, словно изрезанное кинжалами. Спеть песню, когда в горле стоит ком, будто там застряла целая охапка колючек.

Спеть песню!

«Еще подумают, что я с горя забыл все слова. Пой!» – приказал себе Шапи и, поймав на лету брошенный Хасбулатом пандур, сильно ударил по струнам. Раздался странный надрывный звук, словно это в его сердце лопнула туго натянутая струна, и Шапи запел:

 
Если б в сердце мне пуля попала,
вынул пулю и был бы здоров.
Если б в сердце стрела мне попала,
я б за деньги позвал докторов.
 
 
Но любовь разрывает мне сердце,
не извлечь мне из сердца ее.
Пламя страсти сжигает мне сердце,
но не лечишь ты сердце мое.
 

– Налей-ка ему! – закричали за столом.

– До дна! До дна!

– Кто так здорово поет, тот и рог опустошит шутя!

– До дна! До дна!

Шапи принял из рук Хасбулата рог, ощутил губами холодную терпкость бузы и запрокинул голову.

– Словно не я, а сосед мой выпил стакан воды, – проговорил он, вытирая рукавом мокрые губы.

– Что ж, бузы нам не занимать! – весело откликнулся Хасбулат и снова наполнил рог.

– Ва! – воскликнул Абдулхалик и протянул ему свой рог – огромный турий рог тамады.

– Вот теперь наконец я почувствовал, что это буза! – воскликнул Шапи, расплескивая вокруг себя пену. – Дайте мне пандур! Я хочу петь!

 
Говорят, что деды были
боевой народ.
Уксус пили и хвалили,
говорили – мед!
 

И Шапи снова потянулся за рогом.

– Что с ним? – забеспокоился Хасбулат. – Я никогда не видел его таким. Ему нельзя больше пить.

– Садись, Шапи. Ты честно заработал себе место за этим столом, – сказал Хасбулат, незаметно отнимая у него рог и усаживая рядом с собой.

Шапи покорно опустился на скамейку. В ушах у него стоял гул. Перед глазами все кружилось. Блюда, выставленные на столе, блюда с жареными курами, с ягнятами, дымящимися в горячем пару, с горой зелени, казалось, то уносились вдаль, то приближались, словно дразня его. И плясало, плясало, смыкалось вокруг него пламя костров под большими медными котлами. Словно эти костры и эти котлы были приготовлены для того, чтобы спалить его, сжечь, стереть с лица земли… И вот сквозь этот гул, жар и бред прорвались голоса женщин. Говорили Пари Меседу и Патасултан.

– Башир-то не признает никаких адатов. Сам пошел за невестой. Уже с утра там. А оттуда вместе пойдут в сельсовет зарегистрировать брак, – громким зловещим шепотом сообщала Пари Меседу. – Что делается, что делается, прямо конец света…

– И правильно, зачем старье тащить в новую жизнь, – не поддержала ее Патасултан.

«Значит, он с утра там, у нее», – отметил Шапи. И вдруг все сразу встало на свои места. Блюда с яствами перестали кружиться перед глазами. И пламя костров, безмерно увеличенное его воспаленным воображением, снова стало обычным, чуть тлеющим под котлами огнем. Наступило отрезвление, а вместе с ним – тошнотворная слабость.

Шапи встал и, покачиваясь, отошел от стола. И тут же от костра отделилась Айшат и загородила ему дорогу.

– Вай, сынок, что ни возьму в руки – все твоя работа, – ласково проговорила она. – И эти котлы, и черпалка, и шумовка. А какой кувшин! Все прямо с ума посходили с этим кувшином. А профессор из города так даже сфотографировал его. Между прочим, очень хочет с тобой познакомиться.

– Спасибо, тетя Айшат. Я рад, что вам угодил, – скромно отвечал Шапи и сделал было движение к воротам. Но Айшат опять задержала его.

– Тебе, наверное, скучно, сынок. Ведь вся молодежь там, у невесты. Придумал какую-то новую свадьбу, комсомольскую, что ли! Еще пойдут класть цветы на то место, где будет памятник погибшим. Башир говорит, в городе всегда так делают. И ты бы, сынок, пошел с ними…

«Этого еще не хватало! Чтобы я собственными глазами видел, как они обмениваются кольцами, как ставят свои подписи в сельсовете, как он придерживает ее за локоть, как она, потупившись, поправляет рукой фату, как они опускают цветы на место будущего памятника и ветер (там, на возвышении, всегда ветер) раздувает подол ее длинного, ее белого платья…»

– Молодые идут! Молодые идут! – вдруг закричали за столом.

Все зашумели, засуетились, задвигали скамейками, повскакали с мест…

А молодые уже входили в ворота, легкие, сияющие, рука об руку. На Узлипат такое воздушное платье, словно вот-вот она взлетит в небо облачком. И вообще удивительно, как она до сих пор держится на земле! Прозрачная фата, подхваченная ветерком, трепещет за спиной как белое крыло. Хорош и Башир, стройный, с узкой талией, с мальчишеским выражением беспечности на загорелом мужественном лице.

И враз загомонили, заохали, заворковали женщины.

– Машааллах, Умужат, какие они красивые! – воскликнула Сакинат под самым ухом Шапи.

– И лицо открыто. А то, бывало, не знаешь, то ли у невесты глаза сияют от счастья, то ли, наоборот, опухли от слез, – подхватила Умужат.

– Сразу видать – счастливые! – вздохнула Пари Меседу.

– Тьфу, тьфу, иншааллах, чтоб не сглазить, – на всякий случай проговорила Айшат и сплюнула через левое плечо.

Но уже, раздвигая круг женщин, вышел вперед тамада Абдулхалик и, высоко подняв над головой рог, приступил к выполнению старинного свадебного обряда.

– Долго ли шли? Труден ли был путь? С чем к нам пожаловали? – приветливо обратился он к молодым.

– Шли мы долго, но путь был легким, потому что горечь дороги мы растворили в сладости песни, – ответила за молодых Патимат.

– Вай, пропал наш Абдулхалик! Кто же может состязаться с Патимат! – зашептались женщины.

И вправду, Патимат славилась своей находчивостью. А потому, готовясь к свадьбе, родственники жениха и невесты неизменно вели борьбу за Патимат, пытаясь переманить ее на свою сторону. Вот и сейчас Патимат подбоченилась, гордо вскинула голову и на замечание Абдулхалика: «Что-то мы не слышали песни…» – заявила:

– Пели мы с начала пути и до ваших ворот. Но… видно, свинцом залиты у вас уши.

Кто-то хихикнул. Сконфуженный Абдулхалик, поняв свое поражение, торопливо протянул женщине рог с выплескивающейся бузой.

Но Патимат, ободренная смехом женщин и своей легкой победой, отвела протянутую руку.

– В нашем краю, – заявила она, – в краю, где расцветают такие цветы, – при этом она указала на зардевшуюся Узлипат, – хозяин, прежде чем угостить гостя, пробует бузу сам. – И, задорно сверкнув глазами, добавила: – Откуда я знаю, что у тебя в роге – ослиная моча или буза?

Громкий смех заглушил ее слова. Но на этот раз и Абдулхалик не ударил лицом в грязь.

– Ослы давно перевелись в горах, – подобравшись, словно перед прыжком, произнес он. – Их заменили мотоциклы. Но твое желание для меня закон. Пусть все плохое достанется мне, а все хорошее – тебе. – И он, пригубив рог, протянул его Патимат.

– Что ж, даже яд сладок, если твой друг разделил его с тобой пополам, – наконец сдалась Патимат и, осушив рог, повернула его вверх дном.

– А теперь скажите, откуда держите путь и почему остановились у наших ворот?

– Мы идем из страны, которая зовется «Надежда». А пришли к вам потому, что ваш орел поймал нашу куропатку. Все жители нашей страны выражают надежду, что орел и куропатка будут жить в мире и согласии и в реке счастья поймают не одну золотую рыбку.

– Я вижу, вы пришли к нам с добрыми намерениями. Потому-то наши ворота так широко открыты для вас. Правильно я говорю?

И Абдулхалик окинул глазами гостей, что теснились вокруг него, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть жениха и невесту.

– Верно, верно, честь твоей голове, тамада! – закричали вокруг.

– С чем пришли вы к нам? – продолжал Абдулхалик. – Как замышляете жить в новом доме?

Прежде чем ответить, Патимат хлопнула в ладоши. И рядом с ней появилась девушка с зажженной лампой – чирахом – в одной руке и с кувшином воды в другой.

– Мы принесли с собой огонь, чтобы в новом доме всегда было тепло и светло. Мы принесли воду, потому что вода – это жизнь, – ответила Патимат.

В этот момент закатное солнце, пробившись сквозь ветки деревьев, вспыхнуло на меди так ярко и сильно, что все невольно зажмурились.

– Вот это кувшин! – воскликнула Сакинат. – Словно выкован из самого огня.

– А горлышко-то, – подхватила Пари Меседу, – ни дать ни взять шея лебедя.

– Посмотри-ка, ты ближе стоишь, что там за рисунок на его боку, – прищурилась Сакинат.

– Кажется, девушка, – пригляделась к кувшину Пари Меседу, – ну да, девушка с раскосыми глазами. Это, наверное, сама Узлипат. А на руках у нее малыш. Она протягивает его к солнцу.

– Девушка с ребенком, говоришь? – заволновалась Сакинат. – Как ты думаешь, что Шапи имел в виду, на что он намекает?

Но Патимат и здесь не поддержала ее:

– Не знаю, не знаю, сестра Сакинат. Спроси у него сама. Я так думаю, одно из двух – или Узлипат принимает ребенка у роженицы, или Шапи высказал им свое пожелание на будущую жизнь.

– А-а! – разочарованно протянула Сакинат.

– Я вижу, вы пришли к нам не с пустыми руками, – между тем продолжал тамада. – Что ж, мы готовы принять вас.

– Спасибо! – поклонилась ему Патимат. – Но позволь и нам узнать, чем живут и дышат люди в вашей стране, как она называется?

– Страна наша называется «Дерево», – немного помолчав, ответил Абдулхалик. – Но дерево не простое. У него такие могучие корни, что никакой буре не под силу выкорчевать его. У него такая пышная крона, что птицы со всей округи находят здесь приют – вьют гнезда, сносят яйца, высиживают и выкармливают птенцов. Весной ветки покрываются белыми цветами, такими нежными, что даже хлопья снега грубы рядом с ними, а летом – сладкими золотистыми плодами.