Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

XI
ОБИДА ШАПИ

– Шапи, ты все еще здесь? Разве так можно? Ведь всю ночь не спал. И главное – зачем? Они бы отвезли меня на своей машине.

Так говорила Узлипат, выйдя из больницы поздним утром, когда солнце уже вовсю властвовало над миром.

– Я тебя привез – я и увезу, – угрюмо отвечал Шапи, не глядя на Узлипат и наклонив как бычок свою упрямую голову. При этом он думал про себя: «Если бы я мог допустить, чтобы тебя возил другой шофер, зачем бы я выбрал себе такую беспокойную работу?»

Повозившись с мотором, он наконец взглянул на Узлипат. Она стояла, вскинув свою гордую голову. Но глаза ее смотрели устало, лицо было осунувшимся, словно похудевшим за ночь, пучок блестящих черных волос, обычно безукоризненно гладкий и тугой, теперь растрепался, и одна прядь даже упала на тонкую шею. От девушки исходил едкий запах эфира и йода.

Сердце у Шапи заныло. От избытка нежности и жалости его глаза цвета майского меда, наивные, еще детские, чуть навыкате глаза повлажнели. Но Шапи так и не нашел слов, чтобы выразить свою нежность, и только открыл ей дверцу машины.

– Ты, Шапи, доставляешь себе лишние хлопоты, – все корила его Узлипат, усаживаясь на мягкое сиденье, – это же районный центр, отсюда до аула добраться пара пустяков.

– Некуда мне спешить, – буркнул Шапи. – И вообще я в машине выспался. Скажи лучше, как себя чувствует Хамиз?

– Ах, как можно себя чувствовать после операции… – вздохнула Узлипат и, открыв сумочку, извлекла из нее марлевый сверток. – Смотри, сколько камней было у нее в желчном пузыре.

– Вах! – только и воскликнул Шапи. – Ты сама оперировала? – Ему очень хотелось, чтобы она сказала «да».

– Нет, – покачала головой Узлипат. – Я бы не справилась. Я только помогала Гаджи, вот у кого и вправду золотые руки.

«У Гаджи золотые руки, – вспыхнул Шапи. – Ну конечно, зачем ей нужен какой-то лудильщик».

Когда, укротив свою бешеную ревность, он осмелился снова взглянуть на нее, она уже спала, устало уронив голову на грудь.

«О, если бы она уснула, прислонившись к моему плечу», – подумал Шапи и повернул зеркальце так, чтобы ее спящее лицо все время было у него перед глазами. Напряжение бессонной и тревожной ночи уже сошло с этого лица. Сейчас оно было расслабленным, по-домашнему простым и незащищенным. Даже ее надменные, четкие, разлетающиеся брови словно бы смягчились. А белые тонкие руки с гибкими пальцами музыканта или хирурга крест-накрест упали на колени, как скрещенные лебединые крылья. «Почему я не могу жениться на той, которую так люблю? – с горьким недоумением уже в который раз задавался вопросом Шапи. – Почему я должен привести в дом другую, чужую и нелюбимую? Лучше хоть раз в день видеть ее, чем всю жизнь жить бок о бок с нежеланной. Нет, как бы дома ни наседали на меня, все равно не женюсь. Если бы я не знал, что такое любовь, тогда другое дело. Я бы женился и жил, как все, и думал, что иначе не бывает. Если бы не это чувство, кем бы я был? Жалким пустоцветом. Словно очаг без огня, ночь без звезд, родник без воды…»

И, проникаясь растроганной благодарностью к этой девушке, доверчиво спящей у него за спиной, он вспомнил, как мальчишкой, сгорая от непонятного, неожиданно нахлынувшего чувства, написал ей бессвязное и страстное, нежное и бестолковое письмо, которое начиналось словами: «Узлипат, ласточка моя…»

Прошло уже несколько дней, как девочка получила его письмо, и теперь он, стыдясь и надеясь, страдая и обмирая от счастья, ждал от нее ответа, который должен перевернуть всю его жизнь. И вот в один из этих мучительных и прекрасных дней он, подходя к своему классу, услышал насмешливый голос Чакар, произнесшей: «Узлипат, ласточка моя!»

– Представляете, – издевалась Чакар, – он ей до плеча не достает… Ха-ха-ха!

«Она отдала мои чувства на посмеяние!» – словно молотом ударило по голове Шапи. И, круто повернувшись, чуть не сбив с ног удивленного учителя, он бросился вон, туда, где не будет ее лица, ее фальшивой улыбки, ее легких и гибких движений.

А вслед ему летело, множилось, повторялось целым хором голосов: «Представляете, он ей до плеча не достает. Ха-ха-ха!»

Он превратился в комок обиды и боли. Только бы не помнить, не слышать, не думать, не чувствовать! Никогда не возвращаться ни в школу, ни домой. Но постепенно быстрая ходьба, свежий горный воздух, охлаждающий ветер успокоили и отрезвили его. Стемнело. Из ущелий пополз туман. Стало страшно, холодно и одиноко. И первой его мыслью была мысль о бабушке Аминат.

Вот она стоит у ворот и высматривает своего ненаглядного внука. «Что-то Шапи не идет, – бормочет она себе под нос. – Сегодня я приготовила его любимые лепешки из кукурузной муки. Куда же он запропастился?»

Потом, не выдержав, она бежит к его однокласснику Юсупу: «Ты не видел Шапи? Куда же он подевался?» Когда же она узнаёт, что Шапи и в школе не было, ее отчаянию нет предела.

– Что же вы здесь сидите? – набрасывается она на Ахмади и Аймисей. – Надо скорее его искать. Оказывается, он и в школе не был.

– Может быть, он пошел искать свою тропинку в жизни, – произносит Аймисей, не переставая возиться у очага.

– Да, мать, – подтверждает и Ахмади, – он уже взрослый человек и может поступать как ему вздумается.

– Вай, что я слышу! – восклицает Аминат, и начинает рвать на себе волосы. – Или вам тесно в доме, оттого что здесь живет мой сиротинушка? Наверное, вы его обидели. Потому он и ушел из дома. Как я теперь покажусь на кладбище, какими глазами посмотрю на их могилы? И главное, так спокойно говорят, будто это котенок ушел из дома.

…Шапи остановился и с грустью посмотрел вниз, где мигал, переливался огнями его аул. Каждый дом здесь дорог ему, как родной. В каждый он может зайти без стука. А сколько тепла давали ему его аульчане! Окутанный этим теплом, словно виноградные побеги согревающим дымком костров, он, не помнящий ласки матери, не видевший отца, тем не менее не ощущал своего сиротства. «Шапи, мы сварили молодую картошку. Иди к нам». «Аминат, мы нашли на своей делянке поспевшие бобы. Возьми для Шапи». Маленького его ласкали, подбрасывали на руках, катали на молотильных досках, брали с собой в горы.

Сначала он думал, что бабушка Аминат вовсе не бабушка ему, а мать, и называл ее мамой. А когда подрос, узнал, что его родители вернулись с войны израненными и вскоре умерли. Они никогда не фотографировались, и образ матери он составил сам, невольно взяв лучшие черты у всех женщин аула.

Но по-прежнему больше всех он любил свою бабушку, заменившую ему мать. Это она баловала его как могла. Совала ему лучшие куски. Оберегала от домашней работы. Не разрешала утром будить его: «Пусть спит сиротка, пока сам не проснется».

Это она купила ему портфель, букварь и тетрадки. И сама отвела в школу и попросила директора, чтобы его посадили за первую парту. Она даже добилась от директора обещания, что он самолично будет следить за тем, чтобы ее сиротку не обижали в школе.

Бедная бабушка! Если бы она знала, как жестоко обидела его эта гордячка Узлипат, она бы, наверное, вырвала все ее черные косы и выцарапала глаза. И Шапи пришел в ужас оттого, что́ может натворить бабушка, если узнает, что из-за своей обидчицы он даже сбежал из аула.

Нет, надо вернуться как можно скорее и сделать вид, будто ничего не произошло. «Скажу, что собирал травы для гербария и не заметил, что зашел далеко», – сообразил Шапи и быстрыми шагами стал спускаться вниз по извилистой, покатой, такой послушной, когда идешь вниз, тропинке.

…Во многих саклях уже не горел свет. Но их дом ярко светился всеми своими окнами, и на веранде мелькали тени.

«Хорошо, что я вернулся, – успокоенно подумал Шапи, – а то они, чего доброго, так и не легли бы спать».

Но, уже подойдя к крыльцу, он насторожился, услышав голос дяди.

– Это ты своим безмерным баловством воспитала из него эгоиста! – громко и сердито говорил Ахмади. – Что ему оттого, что мы беспокоимся? Ты приучила его думать только о себе.

– Я вижу, он встал вам поперек горла, – жалобно возражала Аминат. – Не понимаю, чего вам надо от ребенка…

Шапи уже хотел взбежать на крыльцо с радостным криком: «Я здесь, бабушка!» – как сердитый голос дяди заставил его насторожиться.

– Он уже давно не ребенок, – говорил Ахмади. – Ты его так разнежила, что из него вырос не мужчина, а какая-то манная каша.

– Он же сирота. Он не знал вкуса материнского молока, – задрожал, срываясь на слезы, голос Аминат.

И снова, словно обухом по голове, тяжелый бас дяди, как приговор:

– Тем более его надо приучать к самостоятельности…

Но Шапи уже не слушал дальше.

«Так, значит, я не мужчина, я манная каша, – чуть не плакал он от бессильной обиды. – Ничего, они еще пожалеют об этом, я еще докажу им, что я мужчина, а вовсе не… не манная каша». И Шапи, сжав кулаки, бросился обратно в горы…

Взрослый Шапи тихонько посмеялся над Шапи-подростком.

Но даже этот тихий смех разбудил Узлипат, – видно, очень уж чутко она спала.

– Шапи, где мы? Почему стоим? Кажется, я уснула? – спрашивала она, озираясь и растерянно приглаживая волосы, как это всегда делает женщина, проснувшаяся на людях и словно бы застигнутая врасплох.

– Ты спала совсем мало, – поспешил успокоить ее Шапи и завел машину.

Больше до самого аула они не сказали друг другу ни слова. Иногда он украдкой косился на круглое зеркальце и видел второпях то ее глаз, то маленькое розовое ухо с рубиновой сережкой, то нежную руку, поправляющую растрепавшийся пучок волос.

XII
ПРОВОДЫ

…– Сегодня был такой трудный день. Думала, хоть дома отдохну. И вот на тебе, – пожаловалась Аймисей.

– А ты, доченька, отдыхай, видишь, сколько у меня помощниц. И без тебя управимся, – сказала Аминат, не поднимая головы от миски, где она перебирала рис для плова.

– Скажешь тоже – отдыхай! – возмутилась Аймисей. – Разве я могу сидеть сложа руки, если в моем доме готовятся к проводам моего сына?

– Не вовремя, мать, ты все это затеяла, – вмешался и Ахмади, – ведь осень на носу, полевые работы в самом разгаре. Разве сейчас можно отвлекать людей? Конечно, они придут, но будут сидеть как на раскаленных углях. И председатель колхоза нас по головке не погладит.

– Вай, вы слышите, что говорит мой сын! – всплеснула руками Аминат. – «Не вовремя затеяла», «все тебя осудят»… Да можно подумать, что это я сама выписала внуку повестку в армию. И когда это ты видел, чтобы в день проводов люди работали в поле?! Такое бывает раз в жизни. Или ты не знаешь обычаев? Можно подумать, ты вырос не здесь, среди людей, а в глухом лесу, как дикий плод на ветке.

– А, тебя не переспоришь, – махнул рукой Ахмади и обратился к жене: – Аймисей, где ты думаешь накрывать столы? Наверное, лучше во дворе?..

– Конечно, во дворе. Ведь она уже пригласила зурнача Кади. Значит, будут танцы. Только бы дождь не помешал. Что-то не нравится мне эта серая туча на вершине Акаро, – и Аймисей озабоченно посмотрела в небо, где и вправду над горой клубился плотный дым.

– Аймисей, а где же, так сказать, виновник торжества? – спохватился Ахмади, – Не получится ли у нас свадьба без жениха?

– Я его видела, когда шла с работы. Он, разнаряженный в пух и прах, спешил в сторону озера.

Напоминание об озере почему-то подействовало на Ахмади раздражающе.

– Ничего, армия выбьет у него дурь из головы, – пробурчал он.

– Почему ты сердишься? – ласково дотронулась Аймисей до его руки. – Ведь сын весь в тебя. И голос, и волосы, и походка, и жесты, и такой же увлеченный. Помнишь, как ты потихоньку от всех мастерил в пещере крылья, чтобы полететь в небо, и однажды показал их мне. Тебя так и дразнили Икаром.

– Может, хоть он добьется своего, – вздохнул Ахмади и добавил совсем тихо: – А глаза? Чьи у него глаза?

– И глаза твои. Ничего он не взял от меня. Все, как есть, твое.

– Спасибо тебе, Аймисей, – голос Ахмади дрогнул. – Если бы не ты… – И он отвернулся, не договорив…

– Вай, Аминат, ты дожила до счастливого дня: твой внук вырос, стал мужчиной и идет служить в армию. Это ли не счастье? Поздравляю тебя, – и Патасултан, появившись в воротах с куском сала, завернутым в чистую белую тряпочку, обняла поспешившую ей навстречу Аминат.

– Вот как надо провожать в армию! – ахнула Патимат, восхищенно озирая большой двор, уставленный столами со всевозможным угощением.

– Дорогие мои сестры, родные мои, – растрогалась польщенная Аминат, – и вам желаю дожить до того дня, когда пригласите гостей на проводы своих внуков. Пусть они честно служат родине. Дай бог, чтобы они служили под солнечным небом!

– Только бы не было войны! – проговорили женщины.

– Ну что же вы стоите, присаживайтесь к столу, будьте здесь хозяевами, – снова оживилась Аминат, оправившись от мгновенного острого чувства страха и утраты.

– Вуя, и кто это пустил сплетню, будто Аминат сама ходила к военкому и просила, чтобы ее внука не брали в армию? – прошептала Патасултан своей соседке за столом, доярке Савдат.

– И чего только не плетут о нашей сестре, – вздохнула Савдат, однако с готовностью включаясь в разговор. – Недаром говорят: легче найти необъезженного коня, чем неоклеветанную женщину.

– Мужчины из рода Байсунгуровых всегда первые уходят в бой, – робко вставила Патимат, усаживаясь на табуретку и аккуратно расправляя на коленях платье.

А в это время за другим столом, где сидели семеро юношей, семеро призывников, шел совсем другой разговор. Там звучали юные голоса. То и дело слышались взрывы смеха. Парни передавали друг другу какой-то рисунок и весело обсуждали его, бросая взгляды то на Машида, краснеющего, как девица на выданье, то на соседний стол, где щебетали девушки. И среди них та самая, что была изображена на ватмане с кувшином на плече и глазами, опущенными долу.

Этот набросок Машид сделал в самом начале зимы, когда выпал первый снег и он по этому нежному и хрупкому снежку отправился с этюдником в горы, где неожиданно встретил Мугминат и где между ними произошел выразительный диалог.

«Ты почему всегда такая грустная?» – спросил Машид.

«Не знаю», – печально ответила Мугминат.

«А почему ты в школе все время плачешь?»

«Это из-за тригонометрии», – призналась девушка.

«Остановись! Не двигайся! – закричал Машид, до глубины души тронутый ее наивностью. – Я сейчас тебя нарисую».

«Не надо, – слабо запротестовала Мугминат, однако не двигаясь с места, – мне пора идти, а то мама будет ругаться».

«Ну, пожалуйста! – взмолился Машид, входя в творческий азарт. – Я сам все объясню твоей матери». – И он, кидая торопливые, острые взгляды то на девушку, то на лист ватмана, стал быстро-быстро набрасывать первые штрихи.

Время от времени он давал девушке полезные указания:

«Подними выше кувшин. Опусти голову. Подвинься чуть вправо. Не напрягайся. Стой так, будто меня здесь нет».

Машид запечатлел и ее юный облик, и ледяные цепи гор, и дрожащий прозрачный воздух, и даже нежные трепетные снежинки. И хотя с тех пор они больше ни разу не разговаривали, Машид, встречая ее, всякий раз испытывал сильное волнение.

Этот рисунок и рассматривала сейчас молодежь, делая свои замечания, вынося свой приговор.

Потом рисунок перешел на другой стол, где сидели женщины. И там началось еще более горячее обсуждение.

– Вуя, да у него золотые руки! – воскликнула Савдат.

– И золотая душа! – подтвердила Патимат.

– Сегодня мы провожаем в армию не простого парня, а большого художника.

– И чтобы такого художника не приняли в училище… – подлила масла в огонь Патасултан.

– То-то и обидно, – подхватила Аминат, не чувствуя подвоха. – Если бы мой внук не умел рисовать, я бы сама сказала: «Спасибо, что не приняли, – из дровосека ювелира не выйдет». Но ведь его провалили, да, да, провалили… – все более распалялась Аминат.

Тут Аймисей подошла к мужу и незаметно ущипнула его за руку.

– Друзья! – поняв ее сигнал, поднялся Ахмади. – Мы здесь собрались не затем, чтобы обсуждать способности Машида, а для того, чтобы отметить день, когда сыновья становятся взрослыми. Раньше у нас в ауле таким днем считался день, когда отец начинал строить сыну дом, в котором юноша совьет свое собственное гнездо. Но времена меняются. Теперь наши сыновья взрослеют гораздо раньше. Если родина призывает своего сына в армию, значит, он уже вырос настолько, чтобы стать ее защитником. И поэтому в нашем ауле Струна возник новый обычай – считать этот день днем, когда взрослеют сыновья.

Все захлопали, зашептались, загомонили.

– Так пожелаем нашим сыновьям большой и счастливой дороги в зрелость! – выждав немного, продолжал Ахмади. – А если у кого есть какой талант, так служба в армии вовсе не зароет его в землю, а, наоборот, будет для него словно хороший дождь для доброго зерна. А теперь выпьем и закусим. Надо и мою мать уважить, она очень постаралась для сегодняшнего стола, – и Ахмади первым осушил свой бокал.

На несколько минут за столами воцарилась тишина. Слышно было только, как скрежещут о тарелку ножи, разрезая ароматное мясо, да булькает буза, выливаясь из горлышек запотевших в погребах кувшинов, да еще шумят деревья, растревоженные неожиданным порывом ветра.

И вдруг кто-то выкрикнул:

– Узлипат идет!

И все вилки застряли на полдороге ко рту. И все глаза устремились к воротам.

– Ах, как хорошо, что ты пришла! – запричитала Патимат, вскакивая с табуретки и пытаясь усадить на нее Узлипат. – Без тебя и праздник не праздник.

– Вот чей портрет надо нарисовать! – торжественно провозгласила Патасултан, поднимая к небу указательный палец. – Ведь от явной смерти спасла мою дочь.

– Одну, что ли, твою дочь она спасла? – обиделась Умужат. – Моя Хамиз два года ни кусочка не могла взять в рот. А теперь хоть мешок камней проглотит – все переварит.

– Извините, я опоздала, – оправдывалась Узлипат. – Вызвали в аул Мечери. Там у женщины были трудные роды. Но теперь все в порядке. Мальчик родился. Я так счастлива… Танцевать хочу. А почему нет музыки?

– Почему нет музыки? – как эхо подхватили женщины. – Узлипат хочет танцевать!

Ударил барабан. Зазвучала зурна. Узлипат вышла в круг.

– Ребята, что же вы сидите?! – закричала Умужат.

И семь призывников, как семь молодых, набирающих силу орлят, закружились вокруг девушки, что считалось данью особого уважения, ибо обычно, наоборот, несколько женщин танцевали с одним мужчиной.

– Ах, какая девушка! – воскликнула Патимат и чмокнула кончики своих пальцев.

– Даже если с ней будут танцевать мужчины всего аула, этого все равно будет мало, чтобы выразить, как мы, мужчины, уважаем ее, – сказал старый Абдулхалик, поднявшись из-за стола и подходя ближе к кругу танцующих.

– Эта девушка заслуживает такого счастья! На губах смех, на душе мир, а из каждого пальца вытекает бальзам, – подтвердила Патасултан и зашептала, наклоняясь к Абдулхалику: – А ее жених Башир что-то все тянет со свадьбой. Другие в ее возрасте уже водят за ручки детей. А он, видите ли, все учится. Ох уж мне эти ученые! Чует мое сердце, что-то здесь не так. Не заварил ли он в городе другую кашу?

– Не знаю, не знаю, – уклонился от разговора Абдулхалик. – Это их дело, пусть сами и разбираются.

– Вуя, сестра Патимат, – зашептала Патасултан в другую сторону, – ты никому не передавай, но я слышала из одного очень весомого рта, из которого никогда не вылетают пустышки цветов, а всегда только плоды, что у этого Башира есть в городе свое гнездо.

– Какая непорядочность! – возмутилась Патимат. – Ну полюбил другую – так и скажи. Зачем же обманывать? Мы должны раскрыть ей глаза.

– Говорят, его родители еще надеются, что он образумится и вернется в аул. А она, бедняжка, ничего не знает, – вздохнула Патасултан.

– Откуда же ей знать, если он что ни день пишет ей письма. Вот и верь после этого мужчинам, – разволновалась Патимат.

– Вечно ты витаешь в облаках, – одернула ее Патасултан. – Все принимаешь за чистую монету, как невинная девушка. Начиталась небось книг… А им, писателям, просто делать нечего, вот они и сочиняют! А в жизни все не так. Я, дорогая, не верю ни одному человеку, особенно если этот человек мужчина.

А Узлипат все кружилась и кружилась в танце, не ведая того, что женщины уже разобрали по косточкам ее саму и ее любовь. И каждая косточка, более лакомая, чем все блюда этого стола, была с аппетитом обглодана и обсосана ими.

– Ух, устала, сдаюсь! – наконец подняла руки Узлипат.

И сразу же смолкла музыка. Все вокруг захлопали. И женщины расступились, пропуская хозяйку.

– Спасибо тебе, доченька, что ты пришла к нам в такой радостный для нас день, – проговорила Аминат и, взяв Узлипат за руку, как бы невзначай посадила ее рядом с Шапи, который сразу вскочил как ужаленный.

– Привет, Шапи! – улыбалась Узлипат. – Садись, говорят, в ногах правды нет. Вчера я тебя не стала будить. Муж больной сам приехал за мной на мотоцикле.

– Конечно, тебе все равно, с кем ехать, – обиженно произнес Шапи.

– Какой ты смешной! Просто я тебя пожалела.

– Я не люблю, когда меня жалеют, – вспыхнул Шапи.

– Ну хорошо, хорошо, не буду. Положи-ка мне чуду. Ужас как есть хочется!

– Тебе с чем? – оживился Шапи, радуясь, что может хоть чем-то услужить ей. – С творогом, с зеленью или с потрохами?..

– Что-то я не помню, чтобы тебя так пышно провожали в армию, – заметила Узлипат, с аппетитом уплетая чуду с потрохами. – Кажется, я вообще не помню, когда ты ушел в армию. Просто в один прекрасный день ты исчез и появился только через два года. Помню, я приехала домой на каникулы, и мне показали твою лудильню, – беспечно болтала Узлипат, не замечая, что с каждым ее словом Шапи становится все мрачнее.

– Конечно, разве ты вообще обо мне помнишь, – наконец пробурчал он и залпом опрокинул в рот рюмку водки. – Где тебе меня помнить! Зато, наверное, до сих пор не забыла, как провожали Башира.

– Какой ты злой, – ласково попрекнула его девушка.

Но Шапи уже понесло, он не мог остановиться. Сквозь ватный туман до него доносились слова Узлипат:

– Баширу, между прочим, вообще не устраивали проводов. Он же учился в институте, а потом в аспирантуре.

Последняя фраза окончательно взбесила Шапи, она была для него словно плетка для горячего скакуна.

– Ах, в институте! Они, видите ли, в институте обучались, а потом еще и в аспирантуре. Поздравляю, у тебя будет высокообразованный муж. Конечно, зачем таким армия…

– Что с тобой, Шапи? – удивилась Узлипат. – А в армии он отслужил, только не так, как ты, а каждое лето по нескольку месяцев.

– Вот именно, не так, как я, не так, как все. Он же особенный! Так выпьем за твоего необыкновенного, не такого, как все, за будущего профессора, нет, академика… – И Шапи, не дожидаясь ответа, снова опрокинул рюмку.

– Ну, знаешь… – в свою очередь рассердилась Узлипат и поднялась, чтобы уйти.

Но Шапи силой усадил ее на место.

– Нет, ты не выпила за его здоровье.

– Не надо, Шапи, – взмолилась Узлипат, смотря на него с неподдельным сочувствием, – давай-ка лучше выпьем за твое здоровье.

– За здоровье простого лудильщика? – заплетающимся языком, но все еще с норовом проговорил Шапи.

– А разве это плохо – быть таким лудильщиком? Каждая девушка мечтает иметь кувшин, сделанный твоими руками. Кстати, я тоже хотела принести тебе свой старый кувшин, чтобы ты его обновил.

– «Хотела»! – выразительно подчеркнул Шапи. – Но, заметь, не принесла. Знаешь, я давно, давно хотел тебе сказать… – Шапи посмотрел в глаза девушке и, мгновенно протрезвев от ее осуждающего и в то же время сочувственного взгляда, проговорил, словно бросился в пропасть Цолбок: – Я люблю тебя. Никто не будет любить тебя так, как я. – И, не смея больше взглянуть на Узлипат, чувствуя, что несказанная, невиданная смелость снова покинула его, потянулся за водкой.

– Не пей больше. Не пей, – и Узлипат схватила его за руку.

– А я хочу! – с упрямством ребенка проговорил Шапи, вырывая руку.

Неизвестно, чем бы кончилась эта борьба, но тут к ним подошла Аминат:

– Вай, моя радость, голубка моя, как я боялась, что ты не придешь. Ведь нас много, а ты одна. Мой Шапи прямо как солнышко светится, когда видит тебя, – и она посмотрела на внука, который сейчас со своим угрюмым лицом меньше всего походил на солнышко. Но Аминат, поглощенная своей радостью, этого не замечала.

– Садись, бабушка, – поднялся Шапи.

– А ты куда, моя радость?

– Я сейчас приду. – И Шапи вышел за ворота, чтобы, скрутив кальян, предаться в одиночестве своим грустным думам.

Аминат же села рядом с Узлипат и, склонившись к ней, стала расхваливать Шапи:

– Знаешь, Узлипат, у него такие руки, это само золото, а не руки. Зачем ему институт, если аллах наградил его такими бриллиантовыми руками! Ты же сама видела, какое чудо он делает из простого куска меди. Я это не потому говорю, что он мой внук. Вообще-то, доченька, я его не внуком, а сыном считаю. Как взяла я его в тот момент, когда он вышел из материнской утробы, так и поняла: аллах сжалился надо мной и послал мне еще одного сына. А какая у него была мать! Добрая, красивая! Как началась война, Сурхай привел ее к нам, чтобы не было ей одиноко в пустом доме. Так она – и недели не прошло – поехала за ним следом на фронт. А вернулись оба все израненные, ну места живого нет. Словом, родила она сына и на третий день умерла. Ей, оказывается, доктора не разрешали рожать, а она не послушалась, очень хотела ребенка, особенно сына. У Сурхая от горя открылись старые раны. Через полгода и его не стало. Шапи так и звал меня «мама». Только потом уж, как в школу пошел, понял, что я не мать, а бабушка.