Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)
Почти касаясь крылами земли, самолет идет на посадку.
И вот уже Ахмади снова почему-то оказывается не в самолете, а в толпе встречающих. Словно какая-то невидимая сила взяла и переместила его с одного места на другое. Вот медленно, слишком медленно, открывается дверца самолета. Все замерли. Ахмади даже боится моргнуть, чтобы не пропустить того момента, когда герой покажется из двери самолета. Но что это? Неужели это Байдуков? Тот самый Байдуков, который покорил Северный полюс? Тот Байдуков, что своим бесстрашием прославился на весь мир? Тот Байдуков, чьи портреты печатали в каждой газете? Из самолета вышел человек невысокого роста, с обыкновенным, простым, обветренным лицом и, улыбаясь, поднял руку.
И все-таки Ахмади рванулся вперед. Но кто-то из ребят потянул его за локоть обратно:
– Ты что, сколько репетировали, а ты!..
Ахмади словно во сне слышал, как один за другим приветствовали героя знатные люди района. А он, Ахмади, должен был повязать Байдукову красный галстук почетного пионера.
– Ахмади, что же ты? – ущипнул его кто-то из ребят.
– Ахмади, тебя вызывают…
– Ахмади, ты оглох? Иди скорее!
Но что делать, если колени подгибаются и дрожат, а сердце прыгает так, будто вот-вот рыбкой выскользнет на траву.
Как будто не он, а кто-то другой сделал шаг вперед. Не он, а другой подтянулся и перекинул галстук через крепкую загорелую шею, дрожащими липкими пальцами завязал его в узел на груди героя. Не он, а кто-то другой заплетающимся языком пробормотал стихи Гамзата Цадаса.
Рядом с Байдуковым еще летчик, совсем молодой, голубоглазый.
Неожиданно он наклоняется к Ахмади и громко шепчет:
– Хочешь посмотреть самолет?
Ахмади, еще не понимая свалившегося на него счастья, громко заглатывает слюну.
Как тесно в кабине, какие здесь смешные окошечки, совсем круглые! И сколько разных винтов, кнопок и всяких непонятных вещей!
– Хочешь полетать? – склоняется к нему летчик.
Ахмади, совсем потеряв дар речи, только молча кивает. Голубоглазый летчик нажимает на какие-то рычаги. Самолет начинает сотрясаться всем своим могучим стальным телом и, взревев, наконец трогается с места. Сначала он бежит по земле, и Ахмади ощущает, как нервно и твердо стучат колеса о каменную землю. Но миг – незабываемый миг! – и колеса отрываются от земли. Он летит! Неужели это правда, что он летит?! Неужели он поднялся в небо, как Икар?! От волнения Ахмади закрывает глаза и тут лее слышит испуганный голос летчика:
– Тебе что, плохо? Ты боишься?
– Я не боюсь! – радостно кричит Ахмади. Что это там, внизу? Неужели эти серебряные извилистые ленточки – реки, эти зеленые крохотные лоскутья – пастбища, а горстка разбросанных саклей – их аул?
Ахмади пытается отыскать свой дом, но самолет, очертив небольшой круг, уже идет на посадку. И вот Ахмади гордо возвращается в свою колонну, и весь аул провожает его завистливыми взглядами.
С того дня к прозвищу «Икар» прибавилось новое – «Байдуков». Получилось довольно странное сочетание – Икар Байдуков.
Но ни ребятам, ни тем более самому Ахмади оно вовсе не казалось странным.
IV
ЛУДИЛЬЩИК ШАПИ
– Вабабай! Что за времена наступили! Бывало, прежде брат за брата – в огонь и в воду. Даже до кровной мести доходило. А теперь? Ведь Шапи брат Машида. Пусть двоюродный. Но какая разница? Все равно одна кровь, одна плоть. Надо бежать, лететь к этому учителю, показать, что у Машида есть брат, который не даст его в обиду. Тогда небось и учитель иначе заговорит. А он как ни в чем не бывало сидит в своей лудильне, да еще поет! Вай, Шапи, как ты можешь сегодня петь?
– А что случилось, бабушка? – Шапи поднял голову от листа меди, который он рассматривал со всех сторон, примериваясь, как к нему подступиться.
– И ты еще спрашиваешь? Разве ты не знаешь, что твой брат Машид, родной или двоюродный, какая разница, получил, получил… – Голос у Аминат сорвался. Она не в силах была произнести слово «двойка». – Мне было бы не так обидно, если бы…
– Если бы на его рисунках петух не кукарекал, птица не летала, а лошадь не ржала, – смеясь подхватил Шапи.
– Слушайте, люди, он меня еще и дразнит! Разве не обидно…
– Бабушка, – перебил Шапи, – ничего обидного в этом нет. Поступит в следующем году. И не поступит – невелика беда. Я вон институтов не кончал, а спроси в ауле, сможет ли хоть один человек прожить без Шапи и его лудильни, посмотришь, что тебе скажут.
Но эти слова только подлили масла в огонь.
– Вай, внук мой, не убивай меня без кинжала и пули. Не сыпь соль на рану. Не вороши в неостывшей золе. Разве об этом мечтал твой покойный отец? – И Аминат, закрыв лицо платком, разрыдалась. – Мой единственный внук от погибшего сына, мое кукушкино яичко, сирота моя, – причитала она, раскачиваясь из стороны в сторону. – Не бывает дня, чтобы злые языки не вонзали мне кинжала в самое сердце. Только и слышишь: «Аминат, почему твой внук то бежит впереди табуна, то отстает? Почему он, как все, не держится середины? Сам учиться не хочет, а жениться мечтает на самой ученой. Целясь на солнце, не потеряет ли он звезду?» Думаешь, мне легко это слышать. – И Аминат протяжно всхлипнула, как обиженный ребенок. – А теперь и Машид провалился. Совсем опозорились мы, кругом-то все ученые. Вчера мне Сурижат, эта змея, нарочно сказала: «Аминат, хотя мой отец был чабаном в ауле, сына моего берут аж в Москву, в то место, где, знаешь, делают эти самые самолеты, на которых летали Гагарин и Терешкова». Сурижат так возгордилась, даже походка стала как у куропатки, – и Аминат, передразнивая соседку, мелкими шажками просеменила по лудильне. – А Зулхишат тут же встрепенулась, как орлица, и говорит: «А мой внук сейчас в Америке. Там собрались доктора со всей земли, и он будет показывать им, как надо делать операции». Одной мне нечего сказать. Сижу, будто рот полон воды.
– Бабушка, – возразил ей Шапи, – что с тобой стало? Не ты ли всегда говорила, что самое главное – это иметь в руках ремесло. Вот, к примеру, лудильщик. – Шапи очень любил свое дело и был уверен, что лучше и важнее его нет ничего на свете. – Родится ребенок, – продолжал он, – что с ним делают?
– Купают… – неуверенно сказала Аминат, еще не зная точно, к чему клонит внук.
– Правильно. А в чем?
– В саргасе.
– А кто делает саргасы?
– Лудильщик, конечно.
– А кто у нас лудильщик?.. Вот видишь, – весело заключил Шапи, – выходит, самый главный человек в ауле – это я. А теперь пойдем дальше. Какое самое важное событие в жизни девушки? Свадьба! А с чем невеста приходит в дом жениха? С кувшином, наполненным водой, и с зажженной медной лампой – чирахом. Опять же кто делает кувшин и чирах? А настала пора человеку проститься с жизнью? В чем его моют, перед тем как проводить в последний путь? Опять же в саргасе. Вот и выходит, что мои изделия нужны человеку всю жизнь. А ты говоришь… Надо было спросить у этих бабушек, что не нахвалятся, своими внуками: «А кто сделал вам кувшины, с которыми вы пришли к роднику?..»
– Вабабай, Шапи, какой ты умный! – раскрыла рот Аминат. – Ну да, теперь я так им и скажу. Уж я-то скажу…
Казалось, Шапи удалось убедить свою бабушку. Успокоенная, она пододвинула к нему табуретку и стала смотреть, как он работает.
И вдруг лицо ее снова вспыхнуло, словно в гаснущий огонь плеснули ведро керосина. Шапи поднял голову и увидел, что в лудильню вошла Мугминат.
– Вах, доченька моя! – бросилась к ней Аминат. – Кого ты встретила в тот день на дороге, что и тебе так не повезло?
– Ну пошло-поехало, – вздохнул Шапи. – Не обращай внимания, Мугминат. Моя бабушка считает, что, если человек не попал в институт, его тут же надо оплакать и похоронить.
– И моя бабушка так считает, – грустно призналась Мугминат. – Хоть из дому беги. Вот принесла кувшин, он помят. Надо выправить…
– И-и, доченька, у моего внука руки золотые, – подхватила Аминат. – Разве кто еще умеет делать такие кувшины – шеи лебединые, а шапочка наверху со звоночком.
– Неплохо ты умеешь говорить, бабушка, – засмеялся Шапи, принимая из рук Мугминат кувшин.
– Умею говорить? Да все слова забыла, – с живостью возразила Аминат и, подняв руки к закопченному потолку, запричитала: – О аллах, пусть у этого учителя родится десять детей. Пусть они все вырастут здоровыми. Хоть он и сделал такую подлость моему внуку, я не желаю его детям зла. В конце концов, в чем они виноваты? И пусть у этих детей тоже родятся дети – по десять человек у каждого. И пусть они тоже вырастут здоровыми и крепкими. Пускай эти дети – внуки того учителя – тоже захотят учиться в институте, как мой бедный внук. И пусть ни один из них не поступит. Сделай, аллах, чтобы ему было так же больно, как мне сейчас. Тогда он поймет, какое сделал зло.
– Ну и бабушка у меня, – развел руками Шапи. – Но, увы, твое желание не исполнится – хотя бы потому, что вряд ли учитель будет иметь столько внуков. Это же город – не аул.
– Ничего, отольются ему мои слезы, – с мрачной угрозой произнесла Аминат. – Вот посмотришь, если нет быка, чтобы тянуть плуг, то вместо него впрягают корову.
И Аминат, размахивая руками, вышла из лудильни.
А на ее место на трехногую табуретку села Мугминат и тоже заплакала.
«Ну и денек! Час от часу не легче», – подумал Шапи и почесал голову. Мугминат выглядела такой несчастной и жалкой! Лицо у нее так осунулось, что резко выступили скулы: прежде Шапи их не замечал. Острые ключицы торчали, обтянутые бледной кожей. Худые руки вяло и беспомощно лежали на подоле цветастого платья, нарядного, – наверное, приехала в нем из города и даже не переоделась. Глаза быстро-быстро моргали, смахивая слезы.
И Шапи не знал, как ее утешить. Он и вообще не любил пустых, незначащих слов, которые говорят лишь бы говорить. «Коли стреляешь, так попадай в цель» – так считал он. А зачем раздавать слова, как дешевую курагу на базаре. Вот и сейчас он искал для Мугминат такие слова, которые были бы как хлеб для голодного.
– Я сделаю тебе кувшин, – наконец произнес Шапи. – Он будет выделяться среди всех, как белый голубь среди серых голубей.
Но слова эти совсем не обрадовали девушку.
– Спасибо, Шапи, – сказала она, вставая, – но я вовсе не ради кувшина пришла сюда.
Оставшись один, Шапи беспокойно забегал по лудильне. «Да-а, денек, – бормотал он, ероша волосы, – то одна, то другая. Так, пожалуй, много не наработаешь. А ведь надо закончить кувшин, заказанный к свадьбе. Но разве можно работать в такой обстановке?..»
И он, досадуя на обеих женщин, яростно принялся за работу.
Однако не успел припаять ручки к кувшину, как дверь скрипнула и на пороге снова появилась Аминат.
Шапи так рассердился, что чуть было не бросил кувшин в огонь, но Аминат, казалось, на этот раз была настроена миролюбиво. Мягкими кошачьими движениями она придвинула к Шапи табуретку и вкрадчиво проговорила:
– Я пришла сказать тебе, что я уже успокоилась. Что человеку суждено иметь, то и будет. Может быть, даже лучше, когда не все дается сразу. Ведь легкую удачу никто не ценит. Правда, Шапи? – И она ласково провела рукой по его волосам. – Есть у меня, внучек, рана глубже этой. Посиди, родненький мой, поговорим.
Шапи почувствовал, как сразу взмокла спина и под рубашкой между лопатками побежали струйки пота. Он слишком хорошо знал, к чему ведут ласковые речи да вкрадчивый голос его бабушки…
– Скажи, сынок, – спросила Аминат, пытаясь заглянуть в его лицо, склоненное над кувшином, – что бывает со зрелым плодом, если его вовремя не сорвут с ветки? – Подождав немного и не получив ответа, она продолжала, понизив голос: – Вчера у родника Савдат мне сказала: «Если твой внук не может получить ратала[3]3
Ратал – мера веса в пять килограммов.
[Закрыть], то пусть соглашается на шигат[4]4
Шигат – мера веса в полкилограмма.
[Закрыть]».
– Бабушка, – вскипел Шапи, – скажи… скажи своей Савдат и всем прочим охотникам соваться в чужие дела, что это их не касается.
– Вот видишь, сынок, – с покорной грустью проговорила Аминат, – у тебя уже и характер портится. Ты становишься как куст колючки.
Шапи по опыту знал, что самое лучшее в таких случаях – молчать, и потому, стиснув зубы, схватил кувшин Мугминат и стал яростно выравнивать вмятину.
– Ну что же, жди, когда у тебя на зубах вырастут седые волосы, – в сердцах бросила Аминат и вышла.
А Шапи, глядя на ее горестно согнутую спину, подумал: «Зачем я ее обижаю? Ей и без того в жизни досталось. Столько горя хлебнула. А тут еще я… Но, с другой стороны, в чем я виноват? Бабушка хочет, чтобы я женился, – и она права. Но я могу жениться только на Узлипат, потому что я ее люблю. Ее глаза всегда кружат вокруг меня, как стаи птиц. Значит, я тоже прав: Узлипат любит другого. Выходит, и она права. Что же это получается – все правы, виноватых нет, а всем плохо». И Шапи ссыпал пригоршню табака на большой кукурузный лист и закрутил кальян. Хотя он был молод, никогда не пользовался магазинными папиросами, а предпочитал кальян.
…– Шапи, можно к тебе? – услышал он единственный в мире голос, и сразу все его тело словно окутало горячим паром, а закопченная лудильня посветлела, просияла, как от солнечного луча.
Вошли две девушки, будто две весенние ласточки залетели под старые, неприглядные своды.
– Знакомьтесь. Это моя подруга Сиядат. Она из Махачкалы, работает в краеведческом музее. Прослышала о твоей лудильне и вот…
– Очень приятно, – хрипло пробасил Шапи и, поднявшись, протянул Сиядат руку. При этом он густо покраснел и подумал: «Зачем я встал? Теперь она сразу увидит мой рост». Надо сказать, что невысокий рост Шапи был его больным местом. Свою неудачу на любовном поприще он тоже относил за счет своего роста.
– В прошлом году к вам приезжали из нашего музея, просили передать что-нибудь в наш фонд. Но вы не согласились, – вежливо проговорила Сиядат. – Может быть, вы передумали?
– Нет, – ответил Шапи. Он очень гордился своей коллекцией старинных изделий из меди и ни за что на свете не желал расстаться с нею. Разве лишь Узлипат могла повлиять на него. Но Узлипат молчала. Может быть, она сознавала силу своего влияния и не хотела им злоупотреблять, а может, тоже дорожила этой коллекцией как достоянием аула…
Во всяком случае, она промолчала и, улыбаясь, в который раз стала рассматривать медные тарелки, саргасы, кувшины, изготовленные старыми мастерами. Она смотрела на эти искусные изделия, а Шапи смотрел на нее. Их взгляды выражали восхищение. «Ах Узлипат! – хотелось крикнуть ему. – Ну почему ты так равнодушна ко мне? Где ты еще найдешь такое любящее сердце! Я готов тебе подарить все самое дорогое – даже эту лудильню вместе с этими тарелками и кувшинами, а ведь им, говорят, нет цены. Смотри, Узлипат, упустишь орла, а потом ищи его в небесной выси».
И тут же, словно опомнившись, Шапи сказал самому себе: «Орел в небесной выси… Неплохого ты о себе мнения, парень. Однако согласись – было бы куда лучше, если бы она так думала о тебе».
…Между тем Аминат, шагая к своему дому по узким улочкам аула, уже раскаивалась в том, что была так сурова с Шапи. «Чем же он виноват, что любит девушку, которая, в свою очередь, влюблена в другого? Разве можно приказать своему сердцу – люби ту и не люби эту? Что удивительного в том, что его голова поворачивается за Узлипат, как подсолнух за солнцем! Он и сам, бедняга, страдает оттого, что так вышло. Так за что мне упрекать его? Зачем сыпать соль на рану? Если бы мне в свое время сказали: брось Байсунгура, выходи за другого, – что бы я ответила? Даже сейчас дрожь проходит по телу, как представлю это. Видно, плохи твои дела, старая Аминат, если ты забыла, что такое любовь…»
V
ЛЮБОВЬ АМИНАТ
Ее Байсунгур (впрочем, тогда он еще не был ее) чабанил у одного богача. Постелью чабану служила земля, подушкой – камень, одеялом – синее небо. Больше всего на свете Байсунгур любил это небо с облаками, которые доверчиво ложились ему на плечи, с солнечными лучами, что путались в лохматых кудрях его бурки, со звездами, что светили ему ночью. Любил он и эти скалы с острыми утесами, глубокими пропастями и сырыми темными ущельями. А еще любил он отару, которую пас и растил для своего хозяина. А чтобы не скучать одному в горах, он развлекал себя песней. Он почти никогда не ел досыта, но зато вдоволь было просторного неба да вольной песни. Почти круглый год он проводил на пастбищах и потому совсем не знал девушек. Но он знал, что в свой срок отец пошлет его невесте белое гурмендо и кусок бархата на платье. Потом сыграют свадьбу, потом пойдут дети, лучше бы сыновья…
И вот однажды отец сообщил, что назначен день его свадьбы. Правда, Байсунгур никак не мог припомнить лица той девушки, которая, по словам отца, заходила к ним как-то одолжить соль.
…Байсунгур никогда не ел досыта, но зато вдоволь было просторного неба да вольной песни. С этой-то песни все и началось…
Одна девушка из аула Загадка как-то услышала его песню, когда пришла к семи родникам за водой, и с тех пор потеряла покой.
Под любым предлогом она ускользала из дому и бродила в горах, замирая от звуков этого сильного и нежного голоса. Но того, кому принадлежал этот голос и эта песня, ей еще ни разу не удалось встретить. Порой ей начинало казаться, что это звучат сами горы – камни, водопады и реки.
В этот ясный полдень весны она, как всегда, пришла к семи родникам. Но… услышала только жаворонка. «Ишь заливается, – подумала она с досадой. – А другим и рта не дает раскрыть». Но в тот же миг словно кто-то ударил по медному диску солнца. Солнце рассыпалось на лучи, тишина – на звуки.
Она бы подумала, что это поет сама природа, если бы не уловила слов песни, от которых у нее сжалось сердце.
Аминат привстала на цыпочки и вытянула шею. Но, кроме белых вершин да серых утесов, ничего не увидела. А голос становился все громче, все ближе, и Аминат побежала ему навстречу, не разбирая дороги. Ноги ее спотыкались о камни, колючие кусты хватали ее за подол, словно пытались удержать. Но она ничего не замечала.
И вдруг она вскрикнула: «Вах!» – и растянулась на тропинке. И хотя от боли у нее потемнело в глазах, она сразу почувствовала: в мире что-то изменилось, и поняла, что это смолкла песня.
Каково же было ее удивление, когда из-за скалы вышел парень и направился к ней.
У него было лицо цвета меди (видно, успел обгореть на весеннем солнце), брови – словно завитки андийской шубы, а нос кривой и острый, как меч. И только губы на этом грубоватом лице были по-детски пухлыми, добрыми и влажно блестели, словно парень только что напился воды из родника.
– За тобой что, волки гнались? – спросил он насмешливо.
– А разве здесь бывают волки? – испугалась Аминат.
– Конечно. Раз есть ягнята, значит, должны быть и волки, – при этом он посмотрел на нее с такой шутливой выразительностью, что она решила обидеться. – Ладно, не дуйся, – видя, что девушка отвернулась, миролюбиво предложил парень. Он поискал глазами вокруг и, сорвав большой лист подорожника, приложил к ее коленке.
– Ты не знаешь, кто это здесь так красиво поет? – спросила Аминат, проникаясь к нему доверием.
– Может, птица? – И парень, вскинув голову, свистнул, словно вызывая птицу.
– Да нет, – возразила Аминат. – Я каждый день сюда прихожу… слушать. А ты давно здесь?
– Я всегда здесь.
– Значит, ты чабан?..
– Ну да!
– Я пойду… – смутилась Аминат.
– Приходи завтра, вместе поищем певца! – крикнул ей вдогонку Байсунгур.
Забыв про ушибленную ногу, она весело бежала вниз по легкой крутой тропинке и вдруг вздрогнула, застыла…
Словно дразня ее, совсем близко зазвенел тот же голос:
Беленький ягненок мой
С синевою на груди,
Я тебя растил, берег,
Нес под шубой по степи,
Заметая снег полой.
Беленький ягненок мой
С синевою на груди,
Я тебя растил, берег,
Но достался ты не мне.
Аминат обернулась. Ее новый знакомый стоял на скале и заливался как жаворонок. Нет, лучше, в сто раз лучше жаворонка.
– Так это ты! – восторженно вскрикнула Аминат и тут же встрепенулась как птица: – Вай, где же мой кувшин? Наверное, забыла у родника. А вдруг потеряла? Ну и попадет мне тогда от матери… Очень тебя прошу, – взмолилась Аминат, – не пой больше, а то я не могу уйти.
– А может, я не хочу, чтобы ты уходила, – ответил Байсунгур. Сколько он себя помнил, ни один человек не говорил ему, что он красиво поет. Ее искреннее восхищение, ее восторженные, круглые, как у совенка, глаза, ее рот, удивленно раскрытый, словно у птенца, что вывалился из гнезда, – все это тронуло Байсунгура. Он почувствовал признательность к ней. И еще… привыкший к одиночеству, никогда не тяготившийся им, он вдруг впервые почти со страхом подумал: «Вот сейчас она уйдет, и я снова останусь один». И потому, не обращая внимания на ее просьбу, он пел и пел:
О голубка на скале
В оперенье золотом!
Что отдать мне за тебя
Своенравному отцу?
Но Аминат все-таки убежала. И сразу в горах стало пусто и скучно.
Байсунгур почувствовал жажду и склонился над родником. И вдруг застыл, пораженный собственным отражением. Таким оно было мужественным и нежным одновременно, что Байсунгур поразился: «Неужели это я? Что со мной? Почему прежде я никогда не думал, красив я или нет, да и вообще не замечал своего отражения?»
А в это время Аминат, подбегая к семи родникам, где она надеялась найти свой кувшин, увидела, что от семи родников поднимаются в небо семь струн. Они горели, переливались на солнце, словно перья жар-птицы. И еще Аминат услышала в воздухе тонкий серебряный звон, как будто чья-то невидимая рука нежно касалась этих струн.
Сколько раз прежде Аминат прибегала сюда, к этим родникам! За водой, за песней и… в тайной надежде увидеть эти сверкающие струны. Но ей никогда это не удавалось. В ауле говорили, что они открываются только влюбленным.
– Где ты пропадала? – набросилась на нее мать, как только она открыла ворота. – Скорее переодевайся…
Аминат вошла в комнату и увидела на наре желтое атласное платье и белый шелковый платок – тастар. Уже несколько лет они лежали в сундуке, дожидаясь своего часа.
– Вот, доченька, – ласково сказала мать, протягивая ей платье, – кажется, и на наше крыльцо счастье уронило свой луч. Наконец-то аллах услышал мои мольбы и сжалился над нами. Доченька! – голос матери звучал торжественно. – Тебе выпало такое счастье, – и мать заплакала, – тебя засватал дибир Халик.
– Дибир Халик! – вскрикнула Аминат и сейчас же увидела, как хромой старик, задыхаясь, поднимается по крутой улице к своему большому каменному дому – единственному двухэтажному дому в ауле. Аминат почему-то всегда побаивалась этого старика – его толстой палки с медным набалдашником, его хромой ноги, которую он как-то странно, не сгибая, выкидывал вперед, а в особенности его маленьких колючих глаз и хищного, как у орла, носа. И потому Аминат старалась не попадаться ему на глаза. Год назад он овдовел, Аминат помнила пышные похороны – его третья жена умерла от какой-то непонятной болезни. – Мама, – отшатнулась от матери Аминат, – но он же старик! Он даже старше моего отца!
– Не глупи, дочь. Если мужчины всего нашего аула – скалы, то дибир Халик среди них – гора. Если они журавли, то он среди них горный орел. А если они ослы, то он конь с золотой гривой. Мукрижат, дай ей аллах на том свете самый сочный уголок рая, жила за его спиной, как в подоле солнца. И ты так будешь жить – одна рука в масле, другая в меду.
В это время открылись ворота и во двор степенно и важно вошли белобородые старики.
Мать оставила Аминат и бросилась навстречу дорогим гостям.
Ярко пылал огонь в очаге. Пахло сушеным курдюком и свежим мясом. Из погреба достали два огромных кувшина с пенящейся бузой: на глиняных вспотевших боках, как бисер, переливались капли влаги. Долго сидели гости, разомлев от тепла, отяжелев от съеденных яств.
И когда они, как свечи, зажглись от выпитой бузы огнем молодости, мать привела к ним Аминат, заплаканную, осунувшуюся. Ее посадили в угол. И самый почтенный старец обернулся к ней:
– Дочь Макашарифа, Аминат, – торжественно и в то же время ласково обратился он к ней, – по велению шариата, по закону Магомеда, скажи, согласна ли ты выйти замуж за дибира Халика, сына Аминулы? За свое согласие ты получишь три рубля чистым серебром.
Аминат молчала.
– Дочь Макашарифа, Аминат, по велению шариата, по закону Магомеда, скажи, согласна ли ты выйти замуж за дибира Халика, сына Аминулы? За свое согласие ты получишь три рубля чистым серебром, – повторил он, нисколько не смущаясь ее молчанием. Ведь по правилам приличия девушка не должна сразу соглашаться. А то получилось бы, будто она очень уж спешит выйти замуж. «Видно, «да» было привязано к ее губам», – в таких случаях говорили про невесту.
Но вот почтенный старец обратился к ней в третий и в четвертый раз. И как неприличным считалось сразу сказать «да», так неприличным было и молчать столь долго.
– Аминат, ты что, оглохла? Скажи «да», – ущипнула ее тетка.
Аминат уже разлепила губы, чтобы произнести, выбросить им в лицо это насильственное, ненавистное ей «да», но в этот момент она услышала, как ее позвал печальный и нежный голос:
Беленький ягненок мой
С синевою на груди,
Я тебя растил, берег,
Но достался ты не мне…
– Нет! Нет! Нет! – крикнула Аминат. – Я не хочу быть женой дибира Халика! – и выскочила из сакли.
…Ее заперли в комнате, где зимой хранили фрукты. Здесь даже не было окна, и только сбоку из небольшой щели несмело струился слабый свет. По этой щели она и узнавала о приближении ночи и наступлении утра. Аминат, окруженная четырьмя темными стенами, металась как лань, угодившая в западню. Раз в день открывалась дверь, тетка ставила на пол кувшин с водой и жестяную тарелку с кукурузной кашей и ломтем хлеба. И тут же молча уходила. Девушка все ждала мать, но, видно, отец строго-настрого запретил жене появляться здесь, и она не могла его ослушаться. Первое время Аминат вела счет дням… Она прислушивалась к отдаленным звукам, вздрагивая от каждого шороха. Иногда ей казалось, что это он, что он пришел освободить ее, что она слышит его крадущиеся шаги, его тяжелое дыхание. Она приникала ухом к дверям, но… то шуршала под ветром солома, переступали и ворочались овцы, громко дышала в хлеву корова…
В конце концов все смешалось в ее сознании, и наступил день, когда ей стало безразлично, что будет с нею.
И когда тетка принесла ей кувшин воды и тарелку кукурузной каши, она сказала «да».
Ее выпустили, на крыльце у нее закружилась голова от света, от воздуха, от сладкого ощущения свободы.
Аминат увидела горы вдали, покрытые голубой прозрачной подрагивающей дымкой, почувствовала свежее, ласкающее прикосновение ветра к своим щекам, и надежда вновь проснулась в ней.
Она схватила свой кувшин, столько дней проскучавший в сенях, и, не чуя ног, помчалась в горы.
Струны семи родников горели изо всех сил: они переливались, звенели, излучали сияние. Казалось, они стали еще ярче, еще пронзительнее с тех пор, как Аминат впервые увидела их. Они протянулись в небо, к высокому утесу, словно показывали ей путь туда, где совсем недавно она встретила юного чабана и его песню. И тут же со стороны утеса зазвучала песня. Аминат счастливо встрепенулась, прислушиваясь… Но что это? Разве это его голос, голос, который она узнала бы из тысячи других, голос звонкий и чистый и в то же время обволакивающий теплом, словно серебряные палочки ударяют в золотую медь солнца? Да и песня не та.
Пахарь, сеятель и жнец,
Многие твой хлеб едят.
Только самого себя
Ты не можешь прокормить.
Аминат взбежала на скалу. Незнакомый парень в черной бурке стоял, опершись на посох, и пел.
Не помня себя, она бросилась к нему:
– Скажи, а где тот, другой чабан, он так красиво пел…
– Байсунгур? – сразу догадался парень и добавил, присвистнув: – Теперь он поет своей молодой жене. – Увидев, как помертвело лицо девушки, спросил с любопытством: – А он что, обещал на тебе жениться?
– Нет, нет, – быстро проговорила Аминат, – я просто так… я пойду…
Так же голубело небо, и зеленели пастбища, и клокотали глубоко в оврагах горные реки… Но Аминат казалось, что мир вокруг стал бесцветным и беззвучным. И только одна фраза билась в мозгу: «Он женился». «Он женился», – стучало в висках. «Он женился», – кричало эхо в горах. «Он женился», – дразнили ее родинки.
Она наполнила кувшин водой, которая теперь не показалась ей такой уж прозрачной. И, что самое главное, ослепительные струны семи родников исчезли, словно и не было.
Медленно и уныло, поддерживая рукой влажный холодный кувшин, побрела Аминат домой.
И когда через три дня ее повели к старому дибиру Халику, она уже не сопротивлялась.
…Буднично и монотонно текли ее дни.
Но странное слово пришло в аул из-за гор, из-за моря… Похожее на женское имя и в то же время грозное это слово «Аврора» было у всех на устах, хотя, кажется, никто не знал толком, что оно означает. Одни говорили, что так звали женщину, которая бросила бомбу в самого царя. Другие утверждали, что так называется деревня в России. И что в этой деревне бедняки отняли землю и скот у богатых и разделили поровну между собой. Третьи уверяли, что «Аврора» – это такая пушка, которая выстрелила по дворцу, где жил царь.
Но все знали, что слово это несет с собой большие перемены: хорошие для бедняков и плохие для богачей. И потому бедняки произносили это слово с приглушенной нежностью, словно боясь сглазить свое будущее счастье, а богачи, наоборот, – с яростью.
Аминат, став женой дибира Халика, редко выходила из дому. Но и она видела, чувствовала, понимала: что-то тревожное и странное происходит в ауле. Многие мужчины ушли в горы и организовали отряды, которые называют партизанскими. У родника можно встретить обросших незнакомых мужчин с кинжалами за поясом. Ночью нет-нет да раздастся выстрел, иногда совсем близко, словно под самыми окнами. К мужу, обычно нелюдимому, стали все чаще приходить люди; закрывшись в самой большой комнате, отгородившись от аула засовами и ставнями, они часами о чем-то спорят и порой расходятся лишь под утро, к тому же крадучись.
Аминат уже привыкла к этим сборищам и на это не обратила бы внимания, если бы вдруг не услышала имя Байсунгура. Все пережитое, казалось, умершее навсегда, ожило в ней: она почувствовала запах камня, щедро нагретого солнцем, увидела глаза под клочковатыми бровями…
– Понимаешь, – злобно говорил один за неплотно притворенной дверью, – нищая тварь!.. Чабанил у меня – ел мой хлеб, а теперь на меня же руку поднимает.
У Аминат больше не оставалось сомнений, что речь шла о Байсунгуре.
– Не успокоюсь, пока не убью этого… этого… – голос захлебнулся ненавистью, – а мои собаки не вылижут его кровь.
Руки у Аминат задрожали, и хинк, который она лепила из теста, упал на пол.
– Гадюку надо раздавить сразу же, пока она всех не пережалила, – подтвердил муж Аминат.
