Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

…А год, как назло, выдался засушливым. С неба палил зной, как из раскаленного очага. Казалось, солнце, дарующее жизнь, на этот раз задалось целью уничтожить все живое. Больно было смотреть на выжженное поле, ставшее желтым, как горы. Казалось, зеленый цвет навсегда ушел из жизни. Желтыми были пастбища, скалы и даже обмелевшие реки.

И тут на аул свалилось новое несчастье. Гнетущая жара принесла с собой эпидемию тифа. Словно огонь, перепрыгивающий с одной сухой ветки на другую, тиф стал распространяться по аулу. Не было дня, чтобы кто-нибудь не умирал. Едва успевали хоронить. И надо же было случиться, чтобы одними из первых умерли родители Садрудина.

Теперь уже почти все в ауле уверились в том, что это мы накликали на них беду. «Они прогневили самого аллаха! Теперь нам нет спасения! Уходите из нашего аула, а не то мы сожжем ваш дом!» – кричали люди, подступая к самой сакле. Однажды ночью пуля влетела в окно, ударилась о каменную стену и, отскочив, угодила Садрудину в руку. Байсунгур в это время еще не вернулся из района, и Аминат, умирая от страха за мужа и сына, прижав к груди Алибулата, бежала из дома в горы. Она схоронилась в пещере возле тропинки, по которой должен был возвращаться муж.

– Байсунгур! – закричала она, как только он показался на тропинке. – Тебе нельзя идти в аул. Садрудина чуть не убили, и тебя могут убить!

– Нет, – отстраняя ее, ответил Байсунгур, и глаза его стали такими жесткими, что Аминат испугалась. – Нет, – повторил он упрямо, – мы вернемся туда и будем живы всем назло.

Среди бела дня они прошли по аулу. Байсунгур нес на руках ребенка. Голова его была гордо вскинута. Уверенность мужа передалась и Аминат. Она так осмелела, что даже смотрела по сторонам. Косые недобрые взгляды провожали их. Но почему-то никто не посмел бросить им вслед обидное слово. Может быть, потому, что на боку у Байсунгура на этот раз висел пистолет, а может, в ауле уже прослышали, что он с сегодняшнего дня наделен властью: район назначил его председателем сельского Совета.

Байсунгур объединил вокруг себя мужчин, на которых можно было положиться. По два раза в день – утром и вечером – они собирались в бывшей мечети, решая насущные дела аула. Каждый день приносил что-нибудь новое. Аминат узнала, что ее мужу дано право стрелять в тех, кто поднимет на них руку, что и женщины, и мужчины должны учиться; обучать их взялся Садрудин – единственный грамотный мужчина аула.

Настоящим праздником явился для них тот день, когда в аул Струна прибыли арбы, полные муки и мануфактуры. Умужат сменила свою красную кофту с заплатками на новое платье из веселого ситца. Аминат тоже достался кусок материи, и она долго примеряла его к лицу перед темным и щербатым осколком зеркала.

Как-то, выйдя во двор, Аминат увидела старика, который пытался обхватить руками Алибулата, а тот вырывался. Испугавшись, она бросилась на помощь сыну. Но что-то родное, знакомое померещилось ей в этих потухающих старческих глазах, заключенных в сети морщин. Да это же отец Байсунгура. Правда, она никогда не видела его, потому что в тот вечер, когда он приказал закрыть перед ними ворота, старик даже не вышел к ним. И все-таки она узнала его, потому что за морщинами этого старческого лица таилось другое лицо, молодое и любимое, изученное до каждой черточки, лицо ее мужа.

– Отец, – обратилась она к нему, – заходите в дом, посмотрите и на второго нашего сына. Мы назвали его Аминтаза.

Старик поднялся на крыльцо и склонился над колыбелью. Он поднял руки, чтобы покачать колыбель, и Аминат чуть не заплакала от жалости к этим сморщенным старческим рукам: словно два последних желтых листочка случайно остались на облетевшем дереве.

А потом старик поднял колыбель этими самыми руками, неожиданно оказавшимися еще сильными и крепкими, и понес ее через весь аул в свою саклю.

Жена его к тому времени умерла. Хозяйкой дома стала Аминат. Дом был запущен, и она, не жалея сил, приводила его в порядок – ведь здесь ей предстояло прожить, быть может, целую жизнь. В этом доме она состарится, здесь вырастут ее сыновья, сюда они приведут своих жен. В этом дворе, обнесенном камнем и мощенном камнем, сквозь трещины которого пробивается трава, а то и цветы ромашки и василька, будут бегать ее босоногие внуки…

Вскоре у Аминат родился третий сын, Сурхай. И наконец, последний, самый желанный, Ахмади… Большая семья требовала и просторного жилья. И вот стараниями Байсунгура и Аминат маленькая сакля с земляным полом и плоской крышей, которая, как говорил Байсунгур, начинала течь, даже если птица помочится на ней, превратилась в большой двухэтажный дом с белым крыльцом, открытым солнцу.

«В этом доме нет ни одного гвоздя, вбитого чужими руками», – любил похвастаться Байсунгур. И правда, Аминат не помнит, чтобы он когда-нибудь сидел сложа руки. Вот он, скинув рубашку, с голой, вспотевшей, медной от загара спиной, железным ломом долбит скалу. Вот его большие твердые руки поднимают отколовшийся камень и, словно играючи, бросают его на груду таких же камней.

Вот он, засучив рукава рубашки, ранней весной стругает во дворе доски, и они, гладкие, свежие, желтые, на глазах превращаются то в двери, то в рамы… И руки его, покрытые до локтей черными волосами, блестят от пота, как утренняя трава – бусинами росы.

…Какие это были мирные, какие счастливые дни.

«Ахмади!» – бывало, звонко летело над вечерним аулом. То Аминат звала своего младшего домой. «Ах-ма-ди!» – по слогам повторяло эхо. Казалось, звезды дрожат и мигают от этого громкого звука.

«Я хочу бросить уголек в последний раз», – хныкал Ахмади, размахивая веревкой с привязанным к ней катышком глины, в которую вдавлен тлеющий уголек. Катышек отрывался и, разбрасывая искры, падал на соседнюю крышу, подскакивал, перелетал на другую, с нее на третью…

– Вах, седьмая крыша! – ликовал Ахмади.

Но тут на своей крыше появлялась Аминат.

– Ах, вот ты где! Почему не откликаешься? Весь аул обегала. А он, оказывается, здесь, на собственной крыше.

– Мама, я не хочу домой, не хочу, не хо… – последние слова он произносил, уже засыпая на руках у матери.

В комнате, ярко освещенной горячим очагом, на паласе сидели ее мужчины и азартно играли в альчики. Чик-чик-чик – стучали друг о друга альчики. Мужчины были так увлечены, что даже не слышали, как входила Аминат.

– Сколько раз я клялась, что выброшу из дома ваши игрушки! – кричала она с порога. – Вот Ахмади опять уснул не поевши…

Но никто даже не смотрел в ее сторону.

– Вах, какой удар, сразу четыре альчика взял, везет же тебе, Алибулат! – не без зависти восклицал Аминтаза.

– Сыновья, ну и прижали вы меня сегодня, – признавался Байсунгур.

– А я еще не верила, когда мне говорили, что во время игры на твоей голове гасили кальян, а ты и не замечал, – ворчала Аминат, подходя к мужу. – Что кальян? Думаю, если зажечь солому, ты и этого не почувствуешь.

– А, это ты! Вах! Наконец-то и ко мне повернулась удача. Жена, это ты принесла мне счастье.

Аминат вздыхала и, положив сына на тахту, кормила его, сонного, чечевичным супом.

И долго еще, засыпая, она слышала, как стучали альчики: чик-чик-чик, чик-чик-чик…

…А время летело, как лихой конь, превращая молодых в зрелых, зрелых – в стариков, а детям даря юность.

И настал день, когда Байсунгур сказал своим сыновьям: «Вас четверо братьев, и каждый должен овладеть своим мастерством, чтобы вы помогали друг другу и, главное, чтобы наш аул Струна не ходил на поклон к мастерам других аулов. Ты, Алибулат, должен овладеть плотницким делом. Я давно слежу за тобой и вижу, как умело ты превращаешь кусок дерева в нужную вещь. Когда, Аминтаза, – повернулся он ко второму сыну, – ты помогал мне рубить скалы, я сразу подметил, что у тебя руки каменотеса. А вот гладко и аккуратно заштукатурить стену не умеет никто, кроме Сурхая. Стена у него блестит словно зеркало. Теперь я могу быть спокоен за вас. Первым женится старший брат, Алибулат, и вы поставите ему дом. Потом настанет черед Аминтазы, и для него выстроите саклю. Затем дойдет очередь до Сурхая – он тоже не останется без крыши над головой. Что же касается нашего Икара, – и Байсунгур заговорщицки подмигнул своему младшему, – то ему еще расти и расти. А потом пусть осуществит свою мечту и станет летчиком».

Потекла мирная жизнь со своими буднями и своими праздниками. Позже, много позже, оглядываясь на эти дни предвоенных лет, Аминат будет казаться, что вся ее жизнь тогда была сплошным ослепительным праздником.

Пожалуй, больше всего она любила праздник сенокоса, или первой косы, как его называли в ауле. Еще до рассвета они всей семьей выходили из дома, и у каждого, кроме самого младшего, на плече лежала блестящая отточенная коса. По широкой дороге они шли рядом, растянувшись во всю ее ширину. А на узкой тропке, где двоим не разойтись, мужчины пропускали вперед Аминат. И это тоже было завоеванием новой жизни, потому что еще недавно горец уступал дорогу лишь беременной женщине.

Так они и шли цепочкой – Аминат, Байсунгур, Алибулат, Аминтаза, Сурхай. Шествие замыкал Ахмади по прозвищу Икар Байдуков.

И первое солнце зайчиком вспыхивало на их отточенных косах.

Как-то, поднимаясь по крутой тропинке, Байсунгур вдруг легко, словно перышко, подхватил жену на руки и закружился вместе с ней.

– Ой, да ты что, с ума сошел! – отбивалась Аминат. – Как не стыдно, смотри, ведь за тобой идут взрослые сыновья.

– Вот я и смотрю, – засмеялся Байсунгур, – как это такая маленькая родила мне таких богатырей. Мы все должны тебя на руках носить.

Со всех тропинок к лугам стекались люди. И пестрые косынки женщин, и белые праздничные рубахи мужчин, и разноцветные ситцы женских платьев, и пышное цветение лугов, уже тронутых грустью увядания, – все это сливалось в одно радужное, яркое, золотисто-зеленое пятно. А кто-то, не Байсунгур ли, уже запевал песню. Ее подхватывали. И казалось, вся природа ликует и поет, празднуя прекрасную пору своей жизни – пору зрелости!

В тот сенокос, который особенно запомнился Аминат, провести косой первую полосу доверили Умужат как лучшей колхознице аула.

Во всех соревнованиях она выходила победительницей. Зато и получала немало подарков – самовар и наручные часы, первые в ауле, а также духи, о существовании которых горянки прежде и не подозревали и долго вертели в руках флакон, подаренный Умужат к Восьмому марта, не понимая, что с ним делать.

Самая старшая женщина бригады, вручая Умужат косу, острую как бритва, сказала:

– Иншааллах! Пусть твои руки станут легче крыльев, спина не знает боли и к ладоням не пристанут мозоли. Пусть коса срезает траву под самые корни и без потерь укладывается сено в большие стога. В добрый час!

Умужат с достоинством приняла от нее косу, на которой ломались солнечные лучи, и, утонув босыми ногами в густой траве, сделала первый решительный взмах.

Звенела коса, качались на легком ветерке травы, зеленые волны бились о загорелые колени Умужат, падали подкошенные травы. И вот уже на живом, пестром, колышущемся поле легла первая полоса, ровная и чистая, как побритая голова.

Когда же Умужат скосила столько, сколько нужно для того, чтобы образовался круг для танцев, заиграли зурна и барабан. И сейчас же в круг впрыгнул Байсунгур. «Вай!» – вскрикнула Аминат, не успевшая удержать его, и осуждающе покачала головой: ведь не принято выходить в круг, пока тебя не пригласят. «Хоть и давно дорос до коня, а все чувствует себя жеребенком, – оправдываясь за мужа, сказала она соседке. – Даже дома у очага не усидит, ноги так и танцуют».

А Байсунгур то высоко подпрыгивал, отрываясь от земли и проплывая в воздухе под восхищенные вскрикивания женщин, то опускался перед Умужат на колени, – словом, кружил и кружил вокруг, как орел над куропаткой. В конце концов измученная Умужат не выдержала и вышла из круга, простонав: «Ох, хватит, не могу больше». Ее сменила Аминат. Хотя она не считалась хорошей танцовщицей, ей очень захотелось сейчас быть рядом с мужем, чтобы не перед другой, чужой женщиной он опускался на колени, не вокруг другой кружил и кружил, чутко ловя каждое ее движение…

Кто-то рассыпал над ними горсть сахара и конфет.

У Аминат сладко зашлось сердце. Казалось, и горы, и луга, и небо – все кружится вместе с нею. И вдруг ей нестерпимо захотелось, чтобы муж сейчас при всех подхватил ее на руки, как он это сделал сегодня утром. Она выразительно посмотрела на мужа. Но Байсунгур, конечно, не догадался об этом ее желании.

Но вот над лугом, перекрывая музыку, раздалось тяжелое тарахтение грузовиков. Они привезли к празднику сенокоса позднюю черешню, ранние абрикосы…

А на лугу уже расстилали паласы. Скоро задымились костры, запахло пловом и шашлыком.

Но, как говорится, делу время, а потехе час. Пролетел и кончился этот час – час потехи, час отдыха. Наступило время труда, и звон зурны сменился звоном косы.

Около полудня Аминат распрямилась, давая отдых затекшей спине, хотя бросить на работающих свою прямую тень считалось неприличным, как неприлично сидеть сложа руки там, где все трудятся.

И тотчас к ней подошла Патимат, та самая, которая вручала Умужат косу.

– Вай, доченька, – сказала она Аминат, – смотрю я на твоих мужчин и не могу насмотреться! И не различишь, где отец, где сын! Тьфу-тьфу, машааллах, пусть минует их дурной глаз.

Аминат как бы со стороны, как бы глазами этой женщины тоже взглянула на мужа и сыновей и невольно залюбовалась ими: высокие, сильные, статные, чем-то неуловимо похожие друг на друга и в то же время разные. Белые рубахи расстегнуты на груди, а грудь у каждого широкая, медная от загара. Черные чубчики прилипли ко лбу. И только у Байсунгура волосы чуть тронуты сединой. Уйдя далеко вперед, все пятеро одновременно взмахивали косами, и казалось, что это работают не пятеро мужчин, а один богатырь, могучий, многорукий, непобедимый. И впервые Аминат поняла, что они уже взрослые, ее дети, ее сыны…

– Вот я и хочу сказать тебе, – проследив за ее взглядом, продолжала Патимат. – Не надо, чтобы они все пятеро попадались на глаза людям. Вдруг да сглазят. А самое лучшее – пришей-ка ты к их рубашкам корень фиалки, я поищу ее здесь и дам тебе.

– Вай, бабушка Патимат, – с грустью возразила Аминат. – Не больно-то они верят в наши талисманы. Байсунгур… тот с детства смеется над этим, да и сыновья в отца. Алибулат тем более комсорг в школе.

В этот день впервые в сердце Аминат закралась тревога за мужа и сыновей. Так к ощущению счастья примешалось другое, беспокойное и гнетущее чувство.

«Женить бы их поскорее! – подумала Аминат. – Алибулат и Аминтаза – почти ровесники. Сыграли бы подряд две свадьбы», – и она мысленно стала перебирать в уме всех незанятых девушек аула.

А сердце все еще отказывалось верить, что сыновья выросли.

Не вчера ли весь аул подшучивал над Алибулатом, называл его «охотником за лисами». Началось с того, что у них стали исчезать цыплята, а потом недосчитались и квочки, красивой курицы с желтым гребешком. Ее называли дома – курица в золотой шапочке.

А ведь Аминат очень и очень пеклась о своем шумном хозяйстве. Цыплят она выхаживала с материнской заботливостью: как только вылупятся, клала в сито на мягкую шерсть, держала в комнате, кормила свежим творогом, мелко нарубленными яйцами. По ночам она вставала к своим питомцам, словно это были грудные дети.

И вдруг эти самые цыплята, которых она так бережно и любовно выхаживала, стали один за другим исчезать из курятника. Скоро обнаружилось, что не только она понесла потери. По аулу прошел слух, что в курятники повадилась лиса. Стали караулить. Но хитрая лиса не появлялась в те дни, когда на нее устраивали засаду.

И тогда Алибулат потихоньку от всех стал каждую ночь спать во дворе около курятника. Он закутывался в старую шубу деда и держал наготове топор. Очень уж ему не терпелось самому расправиться с лисой. Мечта о таком героическом поступке окрыляла его и согревала лучше шубы в холодные ночи. Так прошло несколько ночей. И вот на рассвете он услышал шорохи. Приоткрыв заспанные глаза, мальчик увидел, как в курятник проскользнул рыжий хвост.

Алибулат с колотящимся сердцем проворно вылез из шубы и поскорее закрыл дверь курятника на засов. Но, подумав, вернулся и припер дверь еще и большим камнем. Только после этого он ворвался в дом с криком:

– Ура, я поймал лису! Вставайте скорее, я поймал лису!

На крик сбежался весь дом.

– Вай, мой герой! – растроганно обнимала сына Аминат, выбежавшая за ним во двор в одной сорочке.

– Ай да сын у меня! Лису поймал! – весело гудел Байсунгур, засовывая босые ноги в галоши.

– Вабабай! – закричала соседка справа со своей крыши. – Неужели попалась эта разбойница!

– Что слышат мои уши! – закричал сосед слева, вбегая во двор Байсунгура. – Неужели это правда?

– Алибулат поймал лису!

– Вы слышали, Алибулат, сын Байсунгура, запер в своем курятнике лису?! – разносилось по аулу.

Когда же, вооруженные топорами и вилами, люди с величайшей осторожностью приоткрыли дверь курятника и Аминат, как самая худенькая, первая проскользнула в щелку, то все увидели… рыжего кота Шарика. Забившись в угол, он истошно мяукал, посвечивая из темноты испуганными зелеными глазищами.

А настоящая лиса… с этой ночи она почему-то и вправду исчезла. Наверное, почуяла опасность и переметнулась в другой аул.

Алибулата же еще долго дразнили «охотником на лис».

Глядя на взмокшую от пота широкую спину своего старшего, на уверенные взмахи его косы, на все его четкие и сильные движения, Аминат не без сожаления подумала о том времени, когда он был еще так мал и так глуп, что мог кота принять за лису.

До сумерек звенели серпы и косы. До сумерек падали и падали травы, подкошенные их острием. До сумерек, сменяя друг друга, лились над лугом песни.

А когда светлый прозрачный воздух стал сгущаться, уплотняться, темнеть, на тропинке, ведущей в аул, замелькали цветастые косынки женщин и войлочные шапки мужчин.

– Отец, а давайте останемся здесь ночевать, – неожиданно предложил Ахмади. – Завтра первыми выйдем косить.

– Вах! – подхватил Сурхай. – И правда, разожжем костер…

– Я-то не против, – почесал переносицу Байсунгур. – А как наша мама? – И он вопросительно посмотрел на Аминат.

– Солнышки мои, да разве у меня есть другое желание, кроме как делать то, что вам по душе? – отвечала Аминат. – Только вот как быть с едой?..

– Кое-что у нас еще осталось от обеда, – сказал Алибулат, заглядывая в корзинку.

– Ну, этого не хватит на таких богатырей, – не без гордости заметила Аминат.

– Мама, я сбегаю домой за картошкой, – предложил Аминтаза, – я мигом, одна нога здесь, другая там… – И он уже, не дожидаясь ответа, окунулся в теплые волны летних сумерек.

– Аминтаза! Сын! – крикнула вслед Аминат. – Там под бревном крыльца я поставила сушить брынзу, прихвати и ее.

– Аминтаза! – кинулся за братом Сурхай. – Не забудь кислое молоко!

– А мне сушеную колбасу! – крикнул Алибулат.

– А мне тушу барана! – сложив рупором руки, смеясь кричал Байсунгур.

Эхо подхватило и понесло: «Ту-шу ба-ра-на! Ту-шу ба-ра-на!»

– Я вижу, не дешево нам обойдется эта ночевка, – вздохнула Аминат и послала мужчин собирать кизяки для костра.

Несчастлив тот, кому ни разу не довелось ночевать на свежескошенной траве под открытым небом.

Даже охапка сена сладко дурманит душистой свежестью. А теперь представьте себе десять, сто таких охапок, целый скошенный луг. Попробуйте мысленно вызвать этот одуряющий, этот ни с чем не сравнимый запах сенокоса – и у вас закружится голова. И, поверьте на слово, из всех головокружений это едва ли не самое сладчайшее.

А теперь представьте сенокос в горах. Скошенный луг на груди высокой горы. Словно бы рука великана подняла его на ладони в самое небо, к самым звездам! Оголенный, словно выбритый, луг кажется шире и больше, чем был еще сегодня утром. И только в одном месте осталась нетронутая зеленая полоса – здесь, в высокой траве, омывая ее, звенят семь родников с горящими струнами. Ни одна рука не поднялась, чтобы скосить эту траву.

«Клюк, клюк, клюк…» – нескончаемо звучит родник, а быть может, это бьется само сердце гор…

Здесь-то, возле семи родников, на плоском выступе камня и разжег Байсунгур свой костер.

И сразу вокруг стало совсем темно, словно за пределами круга, очерченного костром, встала черная плотная, но живая и колышущаяся стена. И казалось, что люди вокруг костра сидят в одном пространстве, на одной планете, а то, что происходит вне, за границей света, – уже другой, холодный и неизведанный мир.

И вдруг из этого другого мира звонко прозвучал родной возбужденный голос сына:

– Мама, отец, если бы вы только видели! Снизу наш костер как звезда.

– Правда? – восхитился Ахмади и, отделившись от костра, шагнул в темноту, и уже слышны были его шаги, бегущие вниз по камешкам тропинки.

И тут же все услышали песню. И от этой песни еще ярче разгорелся костер, ниже опустились звезды, сильнее запахла скошенная трава.

– Байсунгур! – вскрикнула Аминат – в голосе ее дрожали слезы – и схватила мужа за руку. – Ты слышишь, ты узнаешь… Это ведь твой голос.

– Вах, ну и плакса мне досталась жена, – обнял ее за плечи Байсунгур. – Не знаю, как насчет голоса, может, и мой. А вот мечтательный он в тебя, короче – наш сын.

– Мама, почему ты плачешь? – удивился Алибулат, подходя к костру с охапкой кизяков.

– Сама не знаю, – сквозь слезы засмеялась Аминат, и оттуда, из мглы ночи, словно карканье вороны или предостережение совы, зловеще прозвучали для нее слова Патимат: «Не надо, чтобы они все пятеро попадались на глаза людям. Вдруг сглазят. Пришей-ка ты к их рубашкам корень фиалки».

Неожиданно налетел ветер. Он швырнул в лицо Сурхаю горящие искры, заставив его отпрянуть от костра. Он вздул рубашку Байсунгура, обдав его мгновенным холодом. Он растрепал черные вихры Алибулата и заставил вздрогнуть Аминат. Словно невидимое крыло беды прошуршало, пронеслось над их головами.

– Родные мои! – вскрикнула Аминат и раскинула руки, чтобы обнять их, прижать к себе, укрыть от неведомого.

Но никто из них не обратил внимания на этот ее жест. Так же, как и на ее тревогу.

– Ветер, – только и сказал Алибулат и вскинул голову, всматриваясь в ночное неприступное и замкнутое небо. – Неужели погода испортится?

– Мать, отец, вы что, не слышите? – обиженно повторял Аминтаза. – Вот смотрите, что я принес. – И он стал вытаскивать из плетеной сумки разные яства: кусок баранины, головку чеснока, мешочек кукурузной муки, кувшин сливок. Напоследок вытряхнул и гору картошки.

– Вай, можно подумать – месяц собираемся здесь жить, – засмеялась Аминат, собирая в кастрюлю картошку.

Не прошло и получаса, как закипела вода, остро запахла чесночная подлива, зарумянилась и потемнела в золе картошка.

И начался настоящий пир.

Аминат, как и все матери мира, больше всего любившая кормить своих мужчин, то и дело подкладывала им то печеную картошку, то свежий хинк. При этом о себе она, конечно, забывала.

– Алибулат, возьми колбасу.

– Аминтаза, вот еще картошка испеклась, осторожно, не обожгись.

– Байсунгур, ты же любишь брынзу…

– Сурхай, почему сливки не пьешь?

– Ахмади, маленький мой, ты чего пригорюнился, возьми вот этот хинк, смотри, какой он румяный, прямо золотой.

И вот когда опустошенная кастрюля забытой валялась в стороне, а кувшины лежали на боку и Байсунгур, сыто вздохнув, потянулся за табаком, Аминат внимательно оглядела сыновей, остановила глаза на муже и сказала торжественно:

– А сейчас, мои дорогие, я хочу с вами серьезно поговорить. Все в природе подчиняется своим законам. Если виноград не собрать вовремя, он сгниет под дождем…

– Ты опять о своем, мама, – с досадой перебил ее Алибулат, – я хочу учиться, а ты…

– Но не забывай, что у тебя три младших брата, – сказал Байсунгур. – Нельзя думать только о себе. Может быть, Аминтаза уже хочет жениться?

– И на здоровье. Буду плясать на его свадьбе, пока не отлетят подметки.

– Но он младше тебя. Глаз выше брови не может прыгнуть, – возразила Аминат.

– Это я-то хочу жениться?! – возмутился Аминтаза. – С чего вы взяли?!

– Это все пережитки, – вступил в разговор Сурхай. – Если уж полюблю, никого не стану ждать.

И вдруг раздался ломающийся подростковый басок Ахмади.

– Я хочу жениться! – выпалил он.

Если бы не темнота, то все бы увидели, что лицо его при этом вспыхнуло, как пламя костра.

– Вах! – вскочила Аминат. – Что я слышу? Ты же еще ребенок! И вообще, где это видано, чтобы младший брат перешагнул через троих старших?

– А зачем я должен их ждать? – насупился Ахмади.

– Плохо, когда плод перезреет, – степенно сказал Байсунгур, – но и недозревшая слива вяжет рот.

На этом спор и закончился. А за полночь, когда Аминат уже засыпала на руке Байсунгура, он неожиданно спросил:

– Скажи, мать, почему ты так спешишь?

– Разве я спешу? – сразу поняв, о чем речь, живо откликнулась Аминат. – Только сегодня на сенокосе я увидела всех как бы со стороны и ахнула: да ведь они совсем взрослые. А взрослому человеку и жить надо по-взрослому. Разве я не права? – И, приняв молчание мужа за согласие, добавила, как вынесла решение: – Давай-ка начнем строить дом для Алибулата.

– В самый разгар полевых работ? – удивился Байсунгур.

– А разве у тебя бывает свободное от работы время? – в свою очередь удивилась Аминат. – Бери пример с Касума: только по утрам и вечерам строил, а не прошло и трех месяцев, как дом готов. Зимой-то и вовсе не возьмешься. Выходит, опять откладывать на год, до следующего лета, а там снова скажешь: разгар полевых работ, неудобно отрывать людей…

– А ведь люди и правда нас осудят, скажут: нашли время думать о своем, личном.

– Наоборот, они мне все уши прожужжали: когда вы жените своих сыновей, да когда вы жените своих сыновей?..

– Постой, – перебил ее Байсунгур, – а Умужат не собирается строиться? Я видел, у них во дворе сложены доски.

– Нет, не говорила. Они же не начнут строить, не спросив нас. Ведь даже Аминтаза старше их сына. Я уж не говорю про Алибулата. Так что давай, милый, начинай. Не один будешь – люди помогут. Стоит ударить киркой – все сбегутся. Правда, это у нас замечательный обычай?

И Аминат, словно успокаивая, погладила тяжелую, шершавую от мозолей руку мужа.

– А о сыновьях ты не волнуйся, – в свою очередь успокоил ее муж. – Срок придет – влюбятся и нас не спросят. Еще понянчим с тобой внуков, жена моя, подруга моя, плакса моя…

Последнее, что услышала Аминат, засыпая, было бормотание сонного родника: клюк-клюк-клюк, клюк-клюк-клюк…