Текст книги "Когда взрослеют сыновья"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

XXI
СУББОТНИК

Но настала пора снова вернуться в сегодняшний день. Была суббота. И все аульчане собрались у подножия горы, где было решено установить памятник погибшим.

– Что-то Узлипат не видно. Уж не заболел ли кто? – спросила Патасултан у Аминат, когда они собирали лопатами щебень, расчищая участок.

– Узлипат с Мухтаром поехала в Махачкалу. К нам приезжает зубной врач. И еще, говорят, дают какую-то машину, которая сверлит зуб, притом совсем не больно, – ответила Аминат.

– А как же Шапи отпустил Узлипат с Мухтаром? – полюбопытствовала Патасултан. – Ведь, говорят, он потому и пошел работать на «скорую», чтобы никто другой ее не возил.

– Не знаю, что люди говорят, а я тебе скажу как сестре, что мне эти разговоры как колючка в горле – ни проглотить, ни выплюнуть.

– Неужели вы не можете женить его? – не отступала Патасултан. – Есть же девушка, которая по нем сохнет.

– Вай! – Аминат даже уронила камень себе на ногу. – Мы еще и иголку не взяли в руки, а люди уже видят за ней нитку, длиннее самой жизни. Скажи хоть, кто эта девушка?

– Вай, сестра Аминат, пусть сгорит мой язык, но это не я придумала. Все замечают, как зачастила одна девушка в его лудильню.

– Вай, да кто же эта девушка, я тебя спрашиваю? – не выдержав, громко выкрикнула Аминат.

– Тсс, зачем так кричать? – зашептала Патасултан, оглядываясь вокруг. – Отверни платок, я скажу тебе на ухо.

И Патасултан, еще раз оглядевшись вокруг, приблизилась к Аминат и что-то ей шепнула.

– Вай! Вай! Люди, как закрыть вам рты! – ударила себя по коленям Аминат. – Она же ходит к Шапи, потому что им обоим поручили собрать фотокарточки погибших. Она чиста как снег, еще не коснувшийся земли.

– И зачем я только тебе сказала, – расстроилась Патасултан. – Я думала, ты обрадуешься, а ты, оказывается… Если все знают, что твой внук сохнет по Узлипат, то почему нельзя знать, что другая девушка сохнет по нем.

– Ты что? – опешила Аминат. – Неужели ты такая наивная? Это же совсем разные вещи, как небо и земля, горы и пропасть! Когда все знают, что парень влюблен в девушку, – это же для нее честь. А когда девушка сохнет по парню, то все наоборот – это для нее позор. Никогда в роду Байсунгуровых не было мужчины, из-за которого бы чернили девушку, – гордо закончила Аминат.

В это время до слуха ее донеслась песня. Пели школьники, работавшие неподалеку.

– Вай, сестра Аминат, – насторожилась Патасултан. – Разве можно петь в таком месте? И о чем только там директор думает. Мы же здесь все равно что роем… роем могилу, – голос ее задрожал, она вытерла глаза кончиком платка, – да не одному человеку, а поди… поди…

– Что ты, сестра Патасултан, – живо возразила Аминат. – Какая же это могила? Это памятник Победы. Пусть поют. Я не потому посмотрела в их сторону, что я их осуждаю, а потому, что вспомнила эту песню. Ее так любили Мария и Сурхай, – вздохнула Аминат, – а я в ней понимаю только одно слово «Катюша».

Но даже это воспоминание не могло отвлечь Аминат от того, что сообщила ей Патасултан.

«Какой бы конь ни вытоптал поле, все думают на того, что не заарканен, – рассуждала она сама с собой. – Так, пожалуй, не успеешь оглянуться, как наживешь врагов в своем ауле. И то сказать, чьим родителям понравится, когда треплют имя их дочери… Нет, и ста друзей мало, если у тебя появился хотя бы один враг. Мой-то Шапи уже с усами и бородой. Мугминат против него ребенок. Выходит, мой бородатый обманывает ребенка!» Аминат задохнулась от этой мысли, открывшейся ей столь неожиданно.

И тут как раз – легка на помине – появилась Мугминат.

– Бабушка! – закричала она, с разбегу налетая на Умужат. – Вот, достала еще три фотокарточки, – и она весело прокрутилась на острие каблучка, оставляя на влажной податливой земле глубокую и острую вмятину.

– Раскричалась, – упрекнула ее Умужат. – Курица снесла яйцо и раскудахталась об этом на всю округу. А верблюд родил верблюжонка, и никто об этом не узнал.

– Это тебе не яйцо, а целый верблюжонок, – обиделась Мугминат. – Смотри, вот дядя Камиль, он снимался на Курской дуге…

– Вай, какой молодой, словно неоперившийся орленок, – зачмокала губами Умужат, вглядываясь в блеклый любительский снимок.

– А Хучбар-то, а Хучбар! Где-то его могила?

– А Саадат… совсем девочка…

– Словно злой град на цветущие поля, обрушилась на людей эта война.

Женщины окружили Мугминат, передавали фотокарточки друг другу, качали головами, вздыхали, прикладывали к глазам кончики платка.

– Спасибо тебе, Мугминат. Хорошее дело ты затеяла, – проговорила Аминат и погладила ее по плечу.

– Что вы, тетя Аминат, это не я придумала, – зарделась девушка и добавила, воодушевившись: – Я и биографии их записываю. Это уже одиннадцатая тетрадь.

«Хорошая девушка, – снова отметила про себя Аминат. – Лучше всех в нашем ауле. Потому и стала жвачкой для длинноязыких, что приметная. От молнии раньше всего страдают верхушки деревьев. А как было бы славно, если бы Шапи женился на ней. Что мне с ним делать? Ну и тяжела веревка – и не разовьешь, и в узел не свяжешь. И далась ему эта длинношеяя Узлипат! А что, если пойти к родителям Узлипат и посватать ее за Шапи? Вабабай, видно, совсем помутился мой рассудок. Кто же это сватает чужую невесту? Вуя! Вуя! Один необдуманный шаг – и позор на века. И через сто лет будут насмехаться над моими правнуками: «Это ваша бабушка ходила сватать за своего внука чужую невесту?»

И Аминат украдкой покосилась на родителей Узлипат, работавших неподалеку, словно опасалась, не могли ли они разгадать ее тайные мысли.

Но отец Узлипат как раз выкорчевывал ломом трудный камень и всецело был поглощен этим делом. А мать граблями размельчала землю и, конечно, тоже не могла догадаться о том, что творится в душе Аминат.

В это время послышался шум мотора. Аминат заметила, что ее внук, работавший тут же, насторожился.

– Не Узлипат ли поджидаешь? – не выдержав, спросила она.

– Да! А что? – вскинулся Шапи.

– Опять эта Узлипат! – не на шутку рассердилась старуха. – Ты совсем сошел с ума, не забывай, что она чужая невеста. Она любит Башира, она ждет его, за один разговор с ним по междугородному она недавно заплатила целых семь рублей. Ты понимаешь, что такое семь рублей? Это платок, который я могу носить три года.

– Подумаешь, семь рублей, – присвистнул Шапи. – Я бы и сто семь отдал за одну минуту разговора с любимой. Только вот никто меня не любит…

– Тебя любят, сынок, – таинственно сообщила Аминат, – еще как любят! И девушка, которая тебя любит, в сто раз лучше твоей Узлипат.

– Что же ты до сих пор молчала? – притворно оживился Шапи.

– А я только сегодня узнала, – доверчиво сообщила Аминат, приняв оживление внука за чистую монету. – И вот что я тебе скажу, сынок: ты должен поступить с ней так же достойно, как поступали с девушками все мужчины нашего рода.

– Что ты хочешь этим сказать? – растерялся Шапи.

– Надо спасать честь девушки, – таинственно проговорила Аминат.

– Бабушка, о чем ты? – удивился Шапи. – Что-то не припомню девушки, на чью честь я бы посягал.

– Ах, не припомнишь?! Ну-ка подумай хорошенько! Люди судачат, – тут Аминат понизила голос, словно опасаясь, как бы ее не услышали даже мертвые, – будто Мугминат не выходит из твоей лудильни, как ложка из тарелки. Ну, что ты на это скажешь? – И она взглянула на внука так, как смотрит следователь на преступника, которому он только что выложил неоспоримые улики.

– Бабушка, – удивился Шапи, – о чем ты говоришь? Она же ровесница Машида, я ей в отцы гожусь.

– Не знаю, не знаю, – снова поджала губы Аминат. – Дело твое. Я тебе сказала, а там как хочешь: хочешь сделай золу и пусти по ветру, а хочешь смели муку и испеки хлеб всем на зависть. – С этими словами Аминат отошла в сторону, оставив внука в полном недоумении.

Хотя нравоучения бабушки обычно мало трогали его, на этот раз Шапи все-таки задумался. И толчком к тому послужило имя Мугминат. Он стал вспоминать ее лицо, ее голос, ее слабые упреки: «Ну конечно, если в доме Узлипат пожар и его можно потушить только водой из твоего кувшина, то я могу подождать…» «Но как она может меня любить? Ведь я по сравнению с ней совсем старый и вдобавок маленького роста». Все эти размышления настолько озадачили Шапи, что, быть может, первый раз в жизни его мысли были заняты не Узлипат, а другой девушкой.

…Тем временем Аминат готовилась к важному визиту. Она надела свое любимое платье – синее с красными розочками – и, подумав, вынула из ларя нарядный платок работы ботлихских мастериц.

Этот платок ей подарила Аймисей, и с ним у Аминат были связаны самые приятные воспоминания. Потому что именно на этот платок, яркий, как сама жизнь, она сменила свой черный, когда у нее появились внуки и по законам аула она уже не должна была носить траур.

Этот платок Аминат надевала только в особо торжественные случаях и всякий раз вспоминала тот день, когда у них собрались гости и она, сняв с головы черный платок – одеяние траура и печали, – бросила его в огонь очага, и как он мгновенно вспыхнул, словно облитый керосином.

В ярком платье, в черных лакировках и в праздничном платке шла она сейчас по аулу.

– Здравствуй, Аминат-ункачу, какая ты сегодня нарядная. Наверное, едешь в район? – приветствовала ее Мугминат.

– Здравствуй, золотце мое! Какой у тебя красивый кувшин! Он тебе идет, как солнце ясному небу.

– Это работа твоего внука, – улыбнулась Мугминат.

– Вай, доченька, у него золотые руки. И золотой характер, – на всякий случай прибавила Аминат.

– Да, он хороший, – сказала Мугминат погрустневшим голосом. – А Узлипат… правда она очень красивая?

– Дом хоть мал, да твой. А дворец велик, но чужой, – отрезала Аминат.

– Шапи вовсе так не думает, он думает, что все равно завоюет этот дворец, – сказала Мугминат дрогнувшим голосом и поспешила уйти.

«Какая умная девушка, – думала между тем Аминат. – Ее ни за что нельзя упускать. Ну и что из того, что он старше… Муж и должен быть старше. Ведь он глава семьи».

Занятая этими мыслями, она не заметила, как дошла до больницы, поднялась на крыльцо и остановилась перед дверью в кабинет врача. Дверь была приоткрыта, и Аминат услышала спор между больной и врачом.

– Ты пойми, Узлипат, – говорила больная, – я уже совсем здоровая. Зачем мне здесь лежать? А на ферме сейчас самое ответственное время. Чужие руки – это все-таки чужие руки. И телята могут погибнуть без моего ухода.

– Нет, Мухрижат, и еще раз нет, – холодно и сухо отвечала Узлипат. – Вот я только что посмотрела твою электрокардиограмму. Думаю, тебе придется полежать еще недельки две, а там видно будет.

– Вуя, вы слышите! – взвилась та, которую назвали Мухрижат. – Выходит, какая-то машина, что стояла от меня за три метра, больше знает о моем здоровье, чем я сама.

«Какая она строгая, – осуждающе подумала Аминат, – и слава аллаху, что она не полюбила Шапи. Такая и мужа будет всегда держать под каблуком».

Воспользовавшись паузой в разговоре между врачом и больной, Аминат осторожно взялась за холодную металлическую ручку двери и бочком проскользнула в кабинет. Но на пороге она лоб в лоб столкнулась с Мухрижат, которая в это время выходила из кабинета.

– Вай, сестра Мухрижат, как ты себя чувствуешь? – обратилась к ней Аминат.

– Спасибо, сестра Аминат, – обрадовалась Мухрижат, довольная, что можно кому-то излить свою жалобу, – чувствую-то я себя хорошо, да что толку, если все равно велят лежать.

– Врачам виднее, – вздохнула Аминат. – Как говорится, о черноте дыма лучше всего знает дымоход.

– Ты что, тоже заболела? – полюбопытствовала Мухрижат.

– Старость – вот моя болезнь. Ахмади послал: иди, говорит, проверься.

– Желаю, чтобы у тебя ничего не нашли, а то эти врачи, им только попадись в руки, – сказала Мухрижат и вышла из кабинета. Последнюю фразу она пробормотала уже за дверью.

– Ну, так на что жалуемся? – спросила Узлипат хорошо поставленным голосом врача, в котором участие оттеняется уверенностью, что любой недуг излечим, а следовательно, нечего бояться. И Узлипат привычно вскинула голову, при этом дав повод Аминат подумать: «Ишь ты, какая гордячка, и голову-то держит, словно подбородок подперли столбом».

– Не знаю, с чего и начать, – проговорила Аминат и опасливо покосилась на дверь, надежно ли она закрыта. – У меня такая боль – словами не выскажешь. Но я тебе все расскажу. Иду я сегодня сюда и встречаю Патимат с двумя пиалами в одной руке. Только хотела спросить, в нашем ли сельпо купила, как она возьми да и вырони обе пиалы. А Абдулхалик со своего крыльца ей кричит: «Эй, Патимат, разве ты не знаешь, что нельзя в одной руке удержать две пиалы? Вот и собирай теперь черенки».

– Поучительный случай, – улыбнулась Узлипат и, слегка побледнев, откинула свою гордую голову, словно тяжелый пучок волос на затылке мешал ей держать голову прямо.

– Доченька, на небе много звезд. Но только одна из них твоя, – продолжала Аминат. – И еще я хочу тебе сказать: каждая травинка растет на своем корне, и какой бы она ни была тоненькой, солнце ласкает ее, и ветер ее гладит, и роса выпадает на нее по утрам. А если рядом вырастет куст и заслонит ей солнце, и отнимет у нее ветер и росу – она зачахнет. А ведь две жизни еще не прожил никто.

– Красиво ты говоришь, – залилась румянцем Узлипат, – ты, наверное, раньше стихи сочиняла?

– Ты, Узлипат, в кусты не прячься, – неожиданно прямо и грубо сказала Аминат. – Раз охотник вышел с ружьем, он все равно выследит зверька.

– Я вижу, этот охотник с большим запасом пороха, – съязвила и Узлипат, – только знай – ранить зверька ему все равно не удастся.

– Это еще как сказать! Тебе, конечно, хочется, чтобы и отары сыты, и волки целы. Да только так не бывает. – И Аминат направилась к двери.

– Вот что я тебе скажу! – кричала ей вслед Узлипат. – Я никогда не держала в одной руке двух пиал. И среди миллионов звезд я выбрала одну. И, да будет тебе известно, никакой травинки я не держу под кустом. И твой Шапи мне совсем не нужен.

Аминат мчалась по улице как ужаленная. «Гордячка, змея! Ишь ты, я ей слово – она мне десять! Но ты еще не знаешь старой Аминат; я буду не я, если назло тебе не женю своего внука на девушке моложе тебя, красивее тебя и не сделаю ее ученым человеком. Мугминат любит его, а значит, она своего добьется. Пчелка маленькая, но добывает из цветка мед, чего не может сделать даже лев».

С этой спасительной мыслью Аминат вошла в ворота своего дома.

XXII
ЛЕГЕНДА О ВЛЮБЛЕННЫХ

На другой же день Аминат принялась за осуществление своего замысла. А замысел ее был таков: она хотела, придумав какой-нибудь повод, отвести Шапи и Мугминат к тому ущелью, которое, по преданию, связано с именами двух влюбленных, и, рассказав им эту легенду, подействовать на их воображение. Все остальное должна была доделать их молодость, а также соответствующая обстановка: ночь, луна, звезды, шепот деревьев…

Но только какой найти повод? Ведь ни с того ни с сего никто не потащится ночью в горы.

Аминат думала-думала и решила так: скажу-ка я, что у меня ломит ноги и что мне нужно полечиться травой, которая растет только в тех местах, и попрошу Мугминат, чтобы она мне помогла ее набрать, а то, мол, мне трудно нагибаться, а Шапи – чтобы отвез нас туда на машине.

Сказано – сделано. И Аминат пошла по направлению к кладбищу, потому что этой дорогой должна была возвращаться из района Мугминат, куда она отправилась еще с утра, чтобы переснять фотокарточки.

Поджидая девушку, Аминат зашла на кладбище и, остановившись у могил Сурхая и Марии, стала вслух делиться с ними своими переживаниями. «Дети мои, – говорила она, обращаясь к ним, словно они были живыми, – ума не приложу, что делать с этим Шапи, как заставить его жениться. Нет, я на него не жалуюсь, он парень добрый и трудолюбивый. Во всем виновата эта длинношеяя змея, прямо околдовала парня… Есть у меня одна задумка, не знаю, что получится, но хочу попробовать…»

– Аминат-ункачу, – услышала она юный голос, живой, как сама жизнь, – с кем это ты там разговариваешь? – И над кладбищенской оградой появилось свежее лицо Мугминат.

– Вай, мое золотце, заходи сюда, – обрадовалась Аминат. – Ты еще сама заря, – говорила она, невольно любуясь девушкой, – ты не знаешь, что такое вечер. Но как бы человек ни был молод, он должен помнить об умерших. За что я люблю наших аульчан, так это за то, что они не забывают мертвых. Посмотри, как ухожены все могилы, любо-дорого глядеть. Когда я была маленькой, бабушка часто водила меня на кладбище, она учила меня не бояться мертвых. А сколько цветов растет на могилах! Ни на одном лугу они не расцветают так буйно, как здесь. Помню, только нагнулась я над цветком, а бабушка говорит: «Никогда, внученька, не рви на кладбище ни цветов, ни травы. Им, умершим, от этого становится больно, будто у них рвут с головы волосы». На всю жизнь запомнила я эти слова. Теперь, доченька, я уже сама бабушка, как говорится, одна нога в могиле… Не спорь, не перебивай меня, – остановила она Мугминат, уже раскрывшую рот, чтобы возразить, – ты не думай, что я боюсь; старому человеку смерть не страшна. Вот что я хочу тебе сказать: когда я распрощаюсь со всем этим, – и Аминат сделала рукой жест, как бы обнимающий и горы, и небо, и эту пышную зелень кладбища, – когда я уйду в эту землю, пускай с моей могилы рвут цветы. Я перетерплю эту боль, разве мало я терпела при жизни? Лишь бы только с живыми оставалась связь.

– Что ты, тетя Аминат, – возразила ей девушка, – вот бабушке Хамиде сто двадцать лет. Вчера прихожу к ним, а она сидит на крыльце, перебирает рис для плова, и даже без очков. Так что тебе еще жить да жить.

– Спасибо, доченька, – погладила ее по плечу Аминат. – Ты добрая девушка и к старшим уважительная. Только что-то совсем плоха я стала, кости так и ломит, хочу достать немного травки, знаешь, с той скалы. Ты бы помогла мне, а? Я ведь на скалу не полезу.

– У нас эта трава дома есть, я принесу сегодня же.

– Нет, нет, – забеспокоилась Аминат, – мне нужно свежей. И вот в чем штука – рвать ее надо ночью, при полной луне. Иначе не поможет. Я скажу Умужат, она тебя отпустит. Со мной тебя куда угодно пустят. Ты же мне как родная.

– Ну хорошо, – согласилась девушка. – Конечно, я пойду с тобой. Сегодня же поговорю с бабушкой. А пока мне пора! – И Мугминат убежала.

«Считай, полдела сделано», – радовалась Аминат, не спеша возвращаясь в аул и обдумывая, как бы получше осуществить свои планы. Но тут ее внимание привлек грузовик: он остановился у крайнего дома, и шофер стал сбрасывать на землю какие-то железные «гармошки».

– Вай, что это ты привез! – воскликнула она, и глаза ее загорелись любопытством.

– Да это батареи, – беспечно отвечал шофер.

– Какие такие батареи? Что это значит – батареи? Объясни скорее, сынок, – загорелась Аминат.

И пока подоспевший хозяин дома, тужась от напряжения, поднимал тяжелые железяки, так и стояла раскрыв рот. Так стоят сельские дети, увидевшие диковинку.

– Это вместо печки, – объяснил шофер, сбросив наконец последнюю «гармошку» и побив рукой об руку, чтобы стряхнуть пыль ржавчины, – они будут нагреваться и отдавать тепло, как печка.

– Ай-яй-яй, чего только люди не придумают! – зачмокала губами Аминат. – Бедный Асхабали, пусть легче пуха будет ему земля, как бы он огорчился, что его печи больше не нужны. А какие он делал печи, стройные, на тонких ножках, а трубы длинные, выгнутые, словно шея лебедя. А какие духовки были в его печах, не успеешь бросить хлеб, как уже пора вынимать.

Но хотя Аминат по привычке и отстаивала «добрые старые времена», когда воду брали только из родников, а печь топили кизяками, ее любопытное сердце и живой ум были настроены на все новое, как хорошая антенна на прием самых дальних передач.

И потому Аминат легче пуха полетела дальше, горя нетерпением поскорее сообщить всем о железных «гармошках», что заменят печки. В этот момент она очень смахивала на возбужденную курицу, которой не терпится снести яйцо.

Но, добежав до Дома культуры, она чуть не онемела от огорчения. Дело в том, что здесь была свалена целая груда таких же «гармошек». И мужчины, втаскивая их в помещение, гремели ими так, что, когда Аминат, дважды сказала женщинам, белившим фасад: «Желаю, чтобы работа горела у вас в руках, как огонь на высохших кизяках», – ее даже никто не услышал.

А вечером Аминат поджидал новый удар. Оказывается, ни Мугминат, ни Шапи не могли пойти с ней в горы, потому что Шапи срочно помогал монтеру проводить в Доме культуры электричество, а Мугминат чуть ли не всю ночь просидела в школе, оформляя стенд.

То же самое было и на второй, и на третий вечер.

И лишь через неделю, когда Дом культуры, пахнущий свежим лаком, был уже готов к открытию и площадка для памятника выстлана мраморными плитами, ей наконец удалось осуществить свой замысел.

…В темную лунную ночь они выехали из аула и, миновав последние дома селения, обогнув скалистую гору с единственным, чудом удержавшимся деревцем на ее почти пологом склоне, остановились у подножия, где тропинка круто забирала вверх.

– Ну вот, дальше машина не пройдет, – сказал Шали, открывая им дверцу. – Ума не приложу, бабушка, как ты будешь подниматься по такой крутизне.

– Ничего, сынок, как-нибудь, а вы идите впереди, не ждите меня.

При этом Аминат подумала: «Это даже к лучшему, что на машине туда не подъехать. Пусть они останутся вдвоем. Тьфу-тьфу, иншааллах».

Но Мугминат возразила:

– Что ты, тетя Аминат, как же мы тебя оставим одну… – И, взяв старуху под локоть, стала помогать ей подниматься.

«Какая уважительная девушка», – отметила про себя Аминат.

Так, шаг за шагом, они добрались до цели своего путешествия. Это была огромная нависшая над пропастью скала с узким, как горлышко кувшина, ущельем. Это-то ущелье и было связано с легендой о влюбленных, на поэтическую силу которой так рассчитывала Аминат.

– Отдохнем, – предложила она и первой опустилась на плоский, отполированный временем камень. – Сейчас я вам кое-что расскажу…

– Легенду? – догадалась Мугминат, и глаза ее заблестели.

– Мугик у нас любит сказки, – ласково сказал Шапи.

«Мугик! Как он нежно ее называет», – отметила про себя Аминат, и радость прилила к ее сердцу.

«Мугик! Он считает меня совсем маленькой», – обида кольнула Мугминат.

– Это не сказка, а легенда, – строго поправила внука Аминат. – А легенда на пустом месте не рождается. Сначала она бывает былью, а потом, когда умрут те люди, с которыми это случилось, память о них останется жить и будет передаваться от детей к внукам, и так без конца, вот тогда быль становится легендой.

Порывами налетал ветер. Со снежных вершин тянуло холодом. Где-то в подземных слоях глухо урчала вода, словно у себя в берлоге сосала лапу медведица. Совсем близко сорвалась звезда и беззвучно канула в пропасть: какой-то мир, пустынный и голый, как эти скалы, нет, еще более безжизненный, чем они, а может быть, наоборот, полный движения, страсти, навсегда перестал существовать.

Легенда и в самом деле оказалась очень поэтичной.

Ее героиню звали Сурайя, что значит по-арабски – Созвездие Тельца. Имя это как нельзя более подходило к ней, потому что и сама Сурайя ослепляла, словно яркие звезды в лунную ночь. И, под стать этим звездам, она была холодна и надменна.

Природа щедро одарила ее красотой, как ее отца – золотом. Она была единственной дочерью человека, которому принадлежало в этом ауле все: и сочные пастбища, на которых молчаливый чабан пас откормленных овец, и сам чабан, и говорливые родники, пробившиеся в расщелинах скал, и сами скалы, и одинокая мечеть на краю аула, и сам аул, и скудная земля, и урожай с этой земли. Пожалуй, только птицы не принадлежали ему. А как они пели в его саду, под окнами и террасами его дома, похожего на крепость, в ветвях его деревьев, над цветами, затопившими сад, над фонтаном, над его солнечными брызгами!

И в этом саду на скамеечке, обитой бархатом, сидела Сурайя и смотрела в пространство прекрасными, серыми, безучастными глазами.

Она сидела в оцепенении, в странном сне, который длился и длился… Ничто не развлекало ее: ни птичьи трели, чистые, как перекатывание хрустальных горошин, ни игра лучей солнца с лучами фонтана, ни новое ожерелье, подаренное женихом.

Ее жених был из такого же богатого рода. Вчера вечером она сказала ему «да», потому что так хотел отец. Сказала безучастно и отрешенно, как все, что она делала. Ему не досталось от нее ни улыбки, ни даже взгляда.

Может быть, так и прошла бы ее жизнь – в неге и покорности, в роскоши и равнодушии, если бы не те звезды, которые в ночь ее рождения взошли над ее колыбелью и определили ее судьбу.

Однажды вечером она вышла на крыльцо. Не так, как всегда, от скуки, от нечего делать, а повинуясь какому-то смутному, но сильному зову.

Дом ее отца, построенный на горе, был вознесен над всей округой. И Сурайя увидела небо – свинцовое на горизонте и светлое посредине. Зрелая луна бросала на землю ровные и широкие потоки света. И от этого света река казалась серебряной, а снежные пики гор вспыхивали как самоцветы. Это была одна из тех редких ночей начала марта, когда в природе, еще зимней, уже ощущается отдаленное дыхание весны. Деревья оголены. В горах тверд снежный покров. По ночам морозно, как в январе. Но в шорохе снега, в глубоких фиолетовых тенях, в дрожании голой ветки, в запахе разреженного воздуха уже весна.

Сурайя облокотилась о перила крыльца. И жгучий запах первой земли защекотал ее ноздри. Откуда же в марте земля? Она посмотрела туда, в глубину сада, откуда доносился этот опьяняющий аромат, и увидела вскопанный участок, лохматый и черный. Он один, казалось, дышал жизнью среди бесцветного снега. Из этой разрыхленной земли росли корявые, невысокие, беспомощные кустики. И Сурайя догадалась, что это кусты роз. И сразу ей стало скучно. Этот сад, и эти дали, и снежные горы, поддерживающие небо, и само небо с круглой бессмысленной луной, все это, виденное тысячу раз и каждый раз сквозь пелену ее надменного равнодушия, нисколько не интересовало ее. Казалось, она обманута тем смутным ожиданием, с которым она вышла на крыльцо и которое так непривычно будоражило душу.

Сурайя зевнула и хотела уже вернуться в дом, как вдруг внимание ее привлекли живые струи фонтана. На зиму его отключали, а в мае, когда кончались весенние работы в саду, открытие фонтана праздновалось широко и торжественно.

И вот кто-то включил фонтан среди зимы, без праздника.

Кто посмел это сделать? И зачем? И как случилось, что она, хозяйка этого сада и фонтана, ничего не знала об этом?

Раздосадованная, она сбежала с крыльца. И вдруг… скульптура фонтана зашевелилась.

Будь на ее месте другая девушка, она бы, наверное, упала в обморок. Но Сурайя только чуть отпрянула. А в ее прекрасных, серых, всегда безучастных глазах вспыхнуло любопытство. Ожившая скульптура переливалась под светом луны. Это был юноша, и он перебегал от одной струи к другой, ловил ртом воду, вскидывал руки, хлопал себя по коленям, пританцовывал. Гладкое его тело казалось отлитым из стали. Сотнями капель стекала с него вода. В каждой капле вспыхивал лунный лучик, и оттого казалось, что стоит он не под струями воды, а под льющимися с неба звездами.

Кто же он, этот звездный юноша? И почему прежде она не видела его? И откуда он пришел, уж не со звезды ли, на самом деле?

В эту ночь ей не спалось. А под утро она осторожно прокралась в сад. Фонтан был мертв. Только неподсохшая лужица напоминала о вчерашнем.

Она медленно обошла фонтан вокруг, не сводя глаз с мраморного юноши, который, сколько она себя помнит, все спасал косулю от змеи. Да полно, был ли здесь другой юноша? Или это только игра света и тени?

И тут она услышала стук кирки. Знакомый ровный стук металла о твердую мерзлую землю. Сурайя стремительно оглянулась. В двух-трех шагах от нее парень в простой крестьянской одежде разрыхлял землю вокруг куста роз. Девушка уже хотела пройти мимо, как он, работая, повернулся так, что она увидела его профиль. Строгий четкий профиль, точно вырезанный лезвием кинжала.

Почувствовав ее взгляд, он выпрямился. И лицо его озарилось таким светом, что Сурайя мгновенно приняла то надменное выражение, которое сразу отрезвляло поклонников. В ее глазах, только что светившихся заинтересованностью, снова появилась величавая холодность. И, окатив юношу холодной волной этого взгляда, она гордо проплыла мимо.

А утро было солнечным. А небо – бирюзовым. Восходящие лучи нежно позолотили и убогие крыши саклей, и снежные склоны гор, и подмерзшие лепешки кизяков, сложенных у ворот, и хрустальные льдинки, свисающие с крыш.

Сурайя бежала быстрее ветра и стремительнее стрелы, выпущенной из лука сильной молодой рукой. Какой-то невидимый попутный ветер управлял ею, как будто она была парусом.

Ей хотелось бежать и бежать – без остановки, без отдыха. Чем выше она поднималась, тем реже попадались оттаявшие лоскутки земли на склонах, пригретых солнечными лучами. И вдруг, чуть в стороне от тропинки, по которой она бежала, среди снега, в подтаявшей серой лунке, она увидела голубоватый комочек подснежника. Блеклый и невзрачный, на хилой белесой ножке, он показался ей сейчас прекраснее всех цветов, которые она когда-либо видела. Было что-то нежное и одновременно дерзкое во всем его облике: в слипшихся ресничках еще не раскрывшихся лепестков, в той отчаянной жажде света и тепла, с какой он, разрезав снег, потянулся к еще холодному солнцу.

И вот он уже лежит на ее ладони, прохладный и упругий, как крепко сбитый снежок.

Но отчего ей так грустно? Слезы застилают глаза. А потом вдруг радостно, так радостно, что хочется закричать на все горы, на весь этот необозримый свет. Отчего ей больно смотреть на этот сорванный цветок, отчего ее сердит эта боль, да так, что, размахнувшись, она забрасывает подснежник в снег? А потом, плача, бежит его спасать, увязая в сугробе, дрожа от озноба, от жалости… Отчего так тревожно на сердце, так пронзительно, так страшно? Отчего это бывает? И со всеми или только с ней?

Испуганная, она устремляется обратно, вниз по скользкой тропинке, среди тишины и снега.

…Юноша по-прежнему разрыхлял землю. За его спиной чернел уже солидный участок.

Когда Сурайя подошла, он, как и в первый раз, вспыхнул, подался ей навстречу. Но почему-то на этот раз Сурайя не смогла в ответ гордо вскинуть голову и окатить его надменностью взгляда. Она опустила глаза, как бы признав его власть над собой.

Дома Сурайя налила воды в маленькую граненую вазу и поставила в нее подснежник.

А утром она нашла на крыльце влажный кудрявый букетик, пахнущий свежестью ледников.

В этот день она впервые улыбнулась служанке, которая принесла ей воды для умывания. Улыбнулась солнцу, бросившему свой луч в ее комнату. Улыбнулась собаке, которая приветствовала ее преданным помахиванием хвоста. Она училась улыбаться и, улыбаясь, ощущала, как легко размыкаются ее губы, какими гибкими становятся мускулы лица. Она ловила свое отражение в зеркалах, в стеклах окон и не узнавала себя. Где прежняя неприступность осанки, где холодность взгляда? Казалось, улыбка смыла с ее лица прежнюю холодность, и оно стало добрым и нежным, по-детски наивным и простым.