Текст книги "Когда взрослеют сыновья"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)
БРАЧНАЯ НОЧЬ
А рассвет был изумрудным. А изумруд этот из солнца, из зелени, из синевы. К нему тянулось все живое: тяжелые колосья пшеницы, сочная трава, цветы, которые прихорашивались, стряхивая росу, говорливые ручьи, что спешили к реке, и река, что спешила к морю…
И птицы. Они проснулись раньше людей, и каждое дерево, наполненное ими, защелкало, засвистало.
«Наверное, они рассказывают этим гаснущим звездам, этому восходящему солнцу, как прекрасно жить и какое это счастье – родиться», – думала Атигат, разбуженная плачем своей годовалой дочки.
Девочка, выпростав из-под одеяла руки, протягивала их матери и кричала, требуя пищи. Лицо Атигат стало серьезным. Она посадила дочь на колени и с тем же строгим и важным лицом, словно исполняя священный ритуал, расстегнула пуговицу на своем платье; грудь ее, набухшая от молока, была большой и круглой, как земной шар. Темные, словно спелая вишня, губы девочки жадно прильнули к ней. И в эти утренние звуки вошел еще один новый звук – это девочка глотала молоко.
Вдруг она отпустила грудь и улыбнулась, обнажив чистые розовые десны. Белая пена молока скопилась в уголках губ. Ее лицо выразило напряжение, верхняя губа прижалась к нижней, потом с трудом отлепилась, и в тишине раздалось неуверенное «ба», а потом второе «ба», и вот уже легкие звуки, как первые ласточки, закружились над головой матери: ба-ба, ба-ба, ба-ба[10]10
Баба – мама.
[Закрыть].
А девочка, словно радуясь своему открытию, засмеялась так громко, что длиннохвостая птица с желтой грудкой испуганно вспорхнула с ветки.
– Хасбулат! Хасбулат! – закричала, опомнившись, молодая мать. – Ты слышишь? Аминат сказала первое слово. Она сказала «ба-ба».
И на крыльцо вышел мужчина. Был он гигантского роста, с широкими могучими плечами, с выбритой до блеска головой.
– Чему тут радоваться, – сказал он. – Значит, у нас будет и четвертая дочка… Ну скажи «да-да»[11]11
Дада – папа.
[Закрыть], – нагнулся он над колыбелью.
– Ба-ба, – словно дразня отца, восторженно произнесла девочка.
Смущенная Атигат подошла к мужу и с виноватой лаской прижалась к его плечу.
– Ну зачем ты обращаешь внимание на эти предрассудки? – неуверенно произнесла она.
– Не знаю, не знаю, – пробурчал мужчина. – Наша Башият сказала «ба-ба», и ты родила Хафизат. У той первым словом тоже было «баба» – и родилась Аминат. А теперь и Аминат… – Он махнул рукой, словно отчаявшись. – Видно, не дождаться нам сына. А вот помнишь, у моего брата Магомеда дочка сказала «дада», и вторым родился сын.
– И у нас будет сын, вот увидишь, – оправдывалась жена, прижимаясь щекой к его плечу и пытаясь заглянуть в глаза.
– А ты все-таки ступай в Слепое ущелье.
– Мне же надо сейчас приготовить муг.
– Я сам приготовлю.
У горцев был обычай: когда ребенок произносит первое слово, собирали у всех родственников по горстке пшеницы, гороха, бобов, фасоли, чечевицы и вместе с сушеным мясом варили в большом котле. Варево это, необычайно ароматное и вкусное, раздавали всем соседям и родственникам. Причем, если хотели сына, брали зерна в тех семьях, где были сыновья, и – наоборот.
– Возьми тот прошлогодний курдюк с черного барана, – говорил Хасбулат, собирая жену в дорогу, – и мерку пшеницы… да спички не забудь.
– Хорошо, дорогой. А ты присматривай за детьми, да не раздавай муг, пока я не вернусь.
Атигат взяла спички с выступа очага – в нем еще тлели искры от вчерашнего огня – и зашла в комнату, где спали ее старшие дочери. Башият разметалась на кровати, раскинув руки и рассыпав по белой подушке множество мелких черных косичек. Хафизат, наоборот, свернулась в клубок, почти до головы подняв сжатые коленки. Щеки девочек горели румянцем и загаром.
И так ровен и сладок был их утренний сон, что Атигат побоялась разбудить их поцелуем. Летом она с младшей дочерью спала на крыльце, чтобы детский плач не разбудил сестер.
У ворот она обернулась, помахала мужу рукой: «До вечера!» – и зашагала в горы, навстречу взрослевшему утру.
По дороге она вытащила из хурджина вязанье. Быстро-быстро замелькали в пальцах спицы. Солнечные лучи ломились о них, рассыпаясь искрами.
В горах каждый аул славится своим мастерством. В том ауле, где родилась и выросла Атигат, все женщины вязали носки – журапки. Были они ослепительно яркими и очень прочными. Причем вязали везде и всегда – у родника, передавая друг другу последние новости, в поле, отдыхая от тяжелого, изнурительного труда, в горах, когда собирали кизяки для топлива, на рассвете, когда выгоняли со двора корову. Стоило рукам освободиться на миг от повседневного труда, как в пальцах сейчас же появлялись спицы. Издали казалось, что вяжущие совершенно не смотрят на эти спицы, на эти разноцветные нити, в которых потонули пальцы. Идет по улице женщина, кого-то высматривает вдали, а руки помимо нее делают свое дело.
Вязали все. Спицы мелькали в пальцах трехгодовалой девочки и девяностолетней старухи.
Каждый род изощрялся в выдумке. Положи гору журапок и скажи: отыщи здесь журапки женщин рода Нуцалаевых. Любой безошибочно отличит их.
У каждого рода были и свои покупатели. Так, Нуцалаевы, откуда происходила Атигат, продавали свои журапки в Грузию и меняли их на фарфоровую посуду.
Журапки Нуцалаевых были такими яркими, что, хоть положи их темной ночью на вершину горы, все равно увидишь. Посмотришь на эту журапку, и кажется, что она пестрит всеми цветами летней лужайки. А на самом деле в ней всего три цвета – черный, зеленый и красный. Словно влажная весенняя земля, только что обнажившаяся из-под снега, начинает покрываться робкой молодой травой. И вдруг на ней расцвели две красные розочки, разделенные тонкими листьями. Чем дольше смотришь на них, тем больше они оживают на глазах. И вот уже слышишь шорох стебля, и улавливаешь свежесть росы на лепестках, и видишь чуть темную обветренность по краям, за которой наступит увядание.
Люди говорили: «Эти журапки и в огне не горят, и в воде не тонут». И действительно, бабушка Атигат, проверяя прочность журапок, связанных ее дочерьми и внучками, наливала в них воду. Если где-нибудь просачивалась хоть капля, она возвращала их обратно со словами: «Не для красоты вяжем мы журапки, а для того, чтобы согревали ноги. Поэтому их надо вязать на тонких спицах, чтобы петля с петлей спаяна была, а не растягивая петлю на толстых спицах, словно на бревне».
Сменяются лета и весны, уходят из жизни люди, но добрые семена, посеянные ими, дают и добрые всходы. Хорошие обычаи не умирают, они переходят от деда к внуку, от матери к дочери, и бесконечен этот круговорот, как бесконечна сама жизнь.
Потому-то Атигат, спеша в Слепое ущелье, не теряла времени даром. Поэтому и кружились цветные радуги в ее глазах, потому и, как дорога, уменьшался клубок ниток в ее руках, потому и сверкали спицы, разбрасывая солнечные искры… Пока дошла, добежала до Слепого ущелья – одна журапка уже готова.
Недаром это ущелье назвали Слепым. Света здесь – ни зги. Как ни всматривайся в темноте, хоть до боли в глазах, – ничего не увидишь. Сюда издавна приходят матери, чтобы просить у аллаха сына.
Атигат хотела угодить мужу. Сама она, по правде говоря, больше желала девочек. Тем более что девочки ее рода славились необычайной красотой. А произошло это от смешения кровей, что считалось в ту пору позором. Говорят, когда-то в их суровый высокогорный аул пришел чужестранец. Человек из кумыкских степей, отправленный сюда в ссылку за то, что убил человека. Он пришел не один, а со взрослой дочерью. И хотя от него шарахались люди, потому что был он чужестранец и убийца, тем не менее сын самого богатого земледельца, у которого батрачил ссыльный, украл его дочь и вопреки воле отца женился на ней. И пошел от них новый род. Красавица кумычка навсегда подарила своим потомкам два бездонных зелено-голубых глаза, словно два моря… Потому-то, несмотря на позор от смешения кровей, девушки из рода Нуцалаевых не засиживались в родительском доме.
Атигат едва стукнуло пятнадцать, когда она стала женой Хасбулата. Она уже была засватана за другого, и тут он впервые увидел ее в платке невесты, желтом атласном платке с длинными шелковыми кистями, свисавшими до самой земли. Она была по-детски счастлива, когда мать жениха накинула на ее худые торчащие плечи подростка этот красивый платок, который давал ей право называться невестой. С того дня она, не снимая, носила этот платок: ведь чем дольше девушка не снимет платка, тем больше, значит, она любит своего нареченного. Ее поздравляли: «Дай аллах, чтобы все твои дни были не хуже этого!», «Пусть твои косы никогда не состарятся под этим платком!», «Носи на здоровье, пусть он хранит тебя от бед!» Когда она проходила по аулу, опустив глаза долу, и шелковые кисти качались в такт ее шагам, касаясь земли, со всех крыш слышала она слова добра и участия. И она шла, краснея, смущенно пряча свои сине-зеленые моря́ под густыми ресницами, впервые чувствуя себя взрослой.
В то утро она отправилась косить траву на лужайке, что досталась им в наследство от дедушки. И косилось сегодня не так, как обычно: руки легко ложились на серп, и трава покорно клонилась набок. Неповторимый аромат вянущей травы кружил голову. И вдруг Атигат вскрикнула от острой боли в ноге. На мгновение крик этот, подхваченный эхом, даже заглушил шум горной реки. И в ту же секунду на скале, крючком нависшей над ее лужайкой, появился человек в лохматой папахе и черной бурке. Увидев его, Атигат закричала еще громче и сильнее запрыгала на одной ноге. И тогда, сбросив с себя папаху и бурку, человек, распластав руки, спрыгнул со скалы. Два прыжка – и он возле нее.
– Что, змея? – спросил он взволнованно.
Атигат не знала, что с ее ногой. Но теперь, услышав слово «змея», испугалась еще больше. Ее бросило в жар, она вся задрожала и закричала так, что казалось, вековечные скалы рухнут от ее крика.
– Садись! – приказал юноша. И как только она покорно опустилась на скошенную траву, схватил ее ногу и прижался губами к ступне.
Она увидела его смуглый лоб с капельками пота.
– Сиди! – снова прикрикнул на нее юноша, когда она хотела выдернуть ногу. – Надо высосать кровь, а не то…
И тут раздался оглушительный хохот. От смеха сотрясались его могучие плечи, его огромные руки, прыгали лохматые брови.
– Пчелы, – наконец проговорил он, размахивая руками, – ха-ха, это же не змея, а пчелы… Ты наступила на пчелиные соты.
Атигат сидела, хлопая ресницами. В ее сине-зеленых морях колыхалась обида.
– Смотри, – поманил ее юноша. И она, прихрамывая, заковыляла к нему. – Они отомстили тебе за то, что ты разрушила их дом. Но, давая тебе отпор, погибли и сами.
И юноша, не обращая внимания на рой кружившихся над ним пчел, вытащил свежие соты. Там в маленьких чашечках искрились прозрачные капли меда.
– А это грех? – испуганно спросила Атигат и плеснула в него зеленовато-синие волны своих глаз.
И волны эти затопили юношу. Небо и горы закачались перед ним.
– Разве к таким глазам пристанет грех, – сказал он, внимательно оглядывая ее. И тут только заметил платок на ее голове.
– Сними. Он тебе не идет, – сказал он грубовато.
Атигат, только что счастливо вспыхнувшая от его похвалы, обиделась:
– Этот платок подарил мне Каримулаг. Я его невеста, – сказала она с достоинством.
– Вижу, что невеста. Будешь день и ночь просеивать муку на их мельнице. Ну, мне пора, прощай!
– Не уходи, я боюсь… змей.
– Тогда пойдем со мной. Я покажу тебе лошадей, маленького жеребенка с белой отметиной на лбу. Я – табунщик. Только одно условие – ты снимешь платок.
– А что скажет мама? И потом, я не могу бросить делянку. Мне еще надо скосить траву.
– Об этом не беспокойся. Я сейчас принесу косу, и – была трава и не будет.
За косой они пошли вместе. Хасбулат с гордостью показал ей гладких сытых лошадей, но сказал, что они принадлежат хозяину из соседнего аула. Она гладила жеребенка с белой звездочкой на лбу и даже привела его в шалаш Хасбулата. А шалаш этот был весь из травы и цветов, только подпорки из айвового дерева, тоже свежего, видно недавно срезанного. И все это вянущее, источающее сильный жгучий запах обволакивало таким хмелем, что кружилась голова, как от молодого вина, и хотелось опуститься на эту постель, тоже из сена, и уснуть, забыться в окружении травы с медовым запахом вянущего лета. И когда Хасбулат снял с потолка шалаша сверкнувшую родниковым блеском косу, она огорчилась: ей так не хотелось уходить отсюда.
И все они вернулись на делянку. Он снял чарыки, засучил галифе, закатал рукава рубахи, выцветшей на солнце. Вот он со свистом взмахнул косой, и огромный полукруг лужайки стал гладким, а трава легла ровными рядами. С каждым взмахом косы ширилась лужайка.
Атигат покорно шла следом и еле поспевала за ним. В голове копошились странные мысли: кто он, и почему вчера его не было в ее жизни? И возможно ли, что завтра его опять не будет…
К полудню, когда на лужайке не оставалось ни одной нескошенной травинки и они отдыхали на свежем сене, Атигат сняла платок и положила возле себя.
– Обещай, что завтра его не наденешь, – быстро сказал Хасбулат.
– Нет, нет! – закричала она и, схватив платок, побежала вниз, к аулу. И пока шла по аулу, все ласково поздравляли ее и желали счастья. Но слова эти, еще утром так радовавшие ее, сейчас были словно холодные капли дождя.
«Хирт, хирт, хирт!» – звучал в висках звон косы. «Обещай, что завтра не наденешь платок», – звучал в ушах требовательный голос.
Ночь провела как на раскаленной сковороде и с первым криком петуха вышла со двора. Пока шла аулом, не снимала с головы платок, а у подножия аккуратно свернула его и положила в ковровую сумку, висевшую на плече. И нужно же было, чтобы первым человеком, которого она встретила в это утро в горах, был ее жених Каримулаг. Он неожиданно вырос перед ней, словно упал с неба.
Девушка остолбенела: ведь она никогда не видела его так близко и ни разу в жизни не разговаривала с ним.
– Йорчами, Атигат, куда ты в такую рань? – спросил он.
Она опустила глаза.
– Я иду косить.
– Возьми меня, я помогу тебе.
Мысль о том, что он может пойти с ней и она не увидит Хасбулата, острой иглой прошла сквозь нее.
– А что ты без платка? – спросил Каримулаг, только сейчас заметив это…
– Мне было жарко! – нашлась Атигат.
– Жаркая моя! – И Каримулаг схватил ее и хотел поцеловать.
Но девушка с силой оттолкнула его.
– Чего ты боишься, – прошептал он, пытаясь поймать ее губы, – ты же моя невеста. – И вдруг отпрянул, пораженный выражением ее глаз. Нет, в них не было девичьей робости, естественного страха перед мужчиной, смятения от неожиданности его порыва. В них была отчужденность. Так смотрят на камень, вставший на пути и мешающий идти дальше. – И платок потому сняла, – проговорил он, догадываясь.
Он смотрел на нее, надеясь: вот сейчас она покачает головой, опустит свои сине-зеленые глаза, и сомнения его рассеются. Но вместо этого она дрожащими руками вытащила из сумки платок и протянула ему.
– Возвращаешь? – спросил он, и угрюмая злость прозвучала в его голосе. Он схватил платок, сжал его в кулаке и нагнулся, чтобы поднять камень.
Атигат отшатнулась.
– Не бойся, я тебя не трону, – горько усмехнулся он и добавил: – Если не ты, то пусть никто не наденет этот платок, – и, завернув в него камень, бросил в пропасть.
Атигат закрыла лицо и стояла так до тех пор, пока не заглохли его шаги на горной тропинке.
«Зачем я вчера пошла на эту лужайку? Зачем встретила Хасбулата? Зачем наступила на пчелиные соты? Зачем все это случилось?» – думала она. Но, заслоняя и эти мысли, и жалость к Каримулагу, вставал перед ней шалаш в горах. И снова хмельной запах травы кружил ей голову, и острия травинки кололи босые ноги, и сладкая слабость вливалась в тело, и Хасбулат протягивал к ней руки, до ладоней заросшие темными волосами…
– Я знал, что ты сегодня придешь. И без платка, – услышала она глухой голос. И потянулась ему навстречу.
И он мягко повел ее, не отпуская ее руки. Она шла покорно, будто знойным днем – в море.
У шалаша она замедлила шаги, отняла руку. Но он снова коснулся ее руки…
Аромат шалаша был еще более жгучим, чем вчера. Она потонула в хрустящем сене.
Пела птица, жужжала пчела, шуршала крылом стрекоза – и все стихло, наступила ночь. И снова шуршала крылом стрекоза, жужжала пчела, пела птица – пришло утро. И двое держали в объятиях мир.
На другой день в ауле поднялся такой шум, словно вековые скалы сошли с места и столкнулись друг с другом. Словно две бешеные реки, затопив берега, слились, пожирая все на земле.
Где это видано, чтобы невеста вернула жениху платок, чтобы отказалась от богатого жениха ради нищего табунщика, чтобы, наконец, до свадьбы сошлась с мужчиной!
Целый год Атигат с мужем не могла появиться в ауле. В шалаше родила она и свою первую дочь.
Но все на свете имеет свой конец – и хорошее, и плохое. Давно уже в ауле простили непокорную невесту. Еще двух дочерей подарила мужу Атигат, и только одно омрачало их счастье – не было сына, о котором так мечтал Хасбулат.
Потому и пришла она сегодня в Слепое ущелье. Вот и тесный «коридор» с темным провалом внизу. Но только она стала спускаться но колючей лощине, как из глубины раздался голос:
– Подожди!
Атигат остановилась, зная, что двоим здесь не разойтись.
По давней привычке – не терять ни минуты времени, она сделала узелок на нитках и начала вязать вторую журапку. И когда та стала похожа на разрезанную пополам скорлупу утиного яйца, из лощины высунулась голова мужчины. А затем показались и его руки, бережно державшие ягненка. Мужчина протянул ей ягненка со словами:
– Вот, угораздило упасть в Слепое ущелье. Решил слазить за ним, думаю – вдруг живой. И правда только нога сломана. Подержи, пока я перевяжу, – и он вытащил из кармана носовой платок.
Атигат сунула в сумку журапку и поспешно шагнула навстречу мужчине, чтобы принять ягненка. И тут ее словно облили холодной водой. Перед ней стоял Каримулаг. Она не видела его с того самого дня, когда вернула ему платок. Знала, что он до сих пор не женат. И сейчас, вспомнив свою вину, испытывала неловкость от этой встречи.
– Что, в Слепое ущелье идешь? – сказал он, поняв все. И она опустила голову. – Будь осторожна. Я видал у тебя в руках спицы. Лучше оставь их здесь.
Она вытащила из сумки журапку с воткнутыми в нее спицами и положила на скалу. Затем, крепко привязав к спине сумку с зерном и курдюком, стала спускаться.
Непроходимый мрак сгущался вокруг нее. Он теснил дыхание, наваливался камнем. Но она все шла, нащупывая руками дорогу, осторожно ступая туда, в глубину, где слабо, протыкая мрак, струился бледный свет. Это в одном углу чуть теплился свет от догоравшего курдюка, принесенного кем-то до нее. Зерна почти уже не было. Но стаи диких голубей, вспугнутые ее шагами, поднялись в воздух, наполняя гомоном эти мертвые своды.
Атигат вытащила курдюк и затеплила огонь. «О аллах, зажги в нашем доме лампочку счастья! Дай нам сына – опору в старости». И она стала рассыпать зерна, приговаривая: «Птицы, птицы, прилетайте, клюйте зерна и спешите разнести по белу свету, расплескать по синю морю и развеять в небе дальнем весть о том, что в Дагестане Хасбулат и Атигат сына ждут, чтобы рос он отважным, чтобы стал героем смелым, чтобы свой аул прославил и украсил род свой древний».
В полутьме она нащупывала пальцами зерна и сыпала, сыпала их на каменный пол пещеры. Уставшая и почти охрипшая, но с легким сердцем и легкой сумкой за плечами она поднималась наверх, спеша домой, чтобы в эту ночь, когда она через тысячи зерен передала свое желание тысячам птиц, которые прилетят сюда на свет зажженного курдюка, зачать сына.
Уже стемнело, когда она вышла под свежее чистое небо и облегченно вдохнула просторный, не стесненный каменными сводами воздух.
Каково же было ее удивление, когда у выхода из пещеры она увидела Каримулага. Оказывается, он ждал ее.
– Я провожу тебя, а то здесь в темноте и упасть недолго, – сказал он и пошел впереди. В горах принято считать, что опасность угрожает спереди, а не сзади.
Так и шли они, ни словом не нарушая загадочной тишины ночи. Время от времени он оглядывался и снова продолжал путь. И хотя он шел быстро, Атигат не отставала. Не потому, что она боялась темноты, а потому, что спешила домой, к мужу. Все ее мысли были о нем и о будущем сыне, который непременно родится: ведь она побывала в Слепом ущелье и сделала все как надо.
То ли оттого, что темнота замедляла шаги, то ли от этого нетерпеливого желания, но дорога ей показалась долгой, вдвое длиннее, чем утром. Они поднялись на вершину. Отсюда начинался спуск, идти стало легче, тем более что внизу как на ладони расстилался, подмигивая огнями, ее аул под названием Акин – Мечта.
Каримулаг вдруг остановился и, сняв шапку, склонил голову перед небольшим камнем. «Да будет в веках свято твое имя, мать Атигат, ты предотвратила войну, огонь и кровь. Аминь!» – пробормотал он.
Атигат не знала, кто похоронен здесь, под этим камнем, и сейчас, спеша домой, меньше всего интересовалась этим. Но ее насторожило ее собственное имя, относящееся не к ней.
– Да, ее тоже звали Атигат, – сказал Каримулаг в ответ на ее молчаливый вопрос. – Неужели ты не знала? Поэтому у нас в горах так много девушек по имени Атигат. Каждая мать хочет, чтобы ее дочь была такой же мужественной…
И живая Атигат услышала легенду о героической женщине, в честь которой она носит это имя.
…Завоевывая страны, топя в крови мирные села, многочисленное войско дошло до неприступных гор Дагестана. Все мужчины покинули аулы, чтобы живыми или мертвыми отстоять свою родину, своих жен и детей. Уже в ауле были слышны звуки приближающегося врага, когда женщина по имени Атигат тайком вышла ночью и поднялась на эту вершину. Она ждала ребенка и боялась гибели мужа.
На рассвете вражеское войско показалось из-за гор. И тогда Атигат распростерла руки, словно преграждая путь, и крикнула:
«Опомнитесь! Каждого из вас родила женщина. Она кормила вас грудью и пела колыбельные песни не для того, чтобы вы стали убийцами».
Полководец остановился. То ли он вспомнил свою жену, которую оставил, когда она ждала ребенка. То ли в его памяти зазвучала колыбельная песня матери, только он опустил сверкающий клинок. А следом за своим командиром и все войско опустило клинки.
А затем он повернул коня и навсегда покинул Дагестан.
Быть может, эта женщина, несущая в чреве жизнь, показалась ему самим провидением?
Каримулаг смолк, и Атигат тоже склонила голову перед камнем. А когда она подняла голову, Каримулаг увидел ужас в ее остановившихся глазах. Он взглянул туда же, куда смотрела она, и остолбенел.
На том месте, где внизу только что мирно перемигивались огни аула, стояло грозное зарево. Черный дым обволакивал небо. И они бросились туда, навстречу этому зловещему свету. Они бежали и падали, чтобы снова бежать. И сердце выскакивало из груди, готовое разорваться, и сухая горечь была во рту. И кровь капала с израненных ступней.
А когда, задыхаясь, они вбежали в аул, янтарная луна осветила груду пепла. Это было все, что осталось от жизни, от любви, с которой она простилась утром и куда так спешила. И тогда они пошли от пепелища к пепелищу, окликая своих близких. Но, кроме двоих, не было живых в этом ауле. Только камни еще пылали, отдавая ночи свое тепло.
На краю кладбища Каримулаг вырыл могилу. И вдвоем они молча опускали в нее обгоревшие трупы. Слез не было. Мыслей не было. Казалось, они окаменели больше, чем эти медленно остывающие камни. И только когда Каримулаг по браслету различил свою мать, он зарыдал. Атигат взяла его за руку, как ребенка, и увела подальше от кладбища.
И тут в груде пепла она увидела железную люльку, ту люльку, в которой ее бабушка качала своих детей и где ее младшая дочь сегодня утром сказала свое первое «ба-ба». И тогда она закричала, простирая руки. Крик ее повторило эхо. И, словно вспугнутая им, ночь поверженно опустила свое черное крыло. Было еще темно, но близость рассвета уже ощущалась во всем. И Атигат вспомнила слова бабушки: «Что бы ни случилось, помни: ты женщина, мать!.. В детях наша сила, врагу – отпор, матери – бессмертие!»
– Почему я не умер здесь, почему не воевал с врагом, как все мужчины?! – вскричал Каримулаг.
– Тогда бы снова на пепелище не встал наш сожженный аул Акин, – сказала Атигат, кладя голову ему на плечо. Она бросила свой платок на большой камень, что лежал на их годекане. Камень был еще горяч. И она прижалась к мужчине, увлекая его на это жесткое ложе, переливая в него силу, желание, жажду жизни…
Утром с первыми восходящими лучами они встали с горячего камня. Он взял в руки кирку и ударил ею о землю: «Здесь будет наш дом!»
Она очистила колыбель от пепла и сажи.
Тяжелыми колосьями колыхался хлеб. Во многих местах стебли были примяты копытами коней. Но они уже отходили, поднимались, тянулись к солнцу. Она взяла почерневшую косу и вышла в поле. А за ней, хромая, бежал спасенный Каримулагом ягненок…
Перевод Л. Румарчук.
