332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ф. Скаген » Виктор! Виктор! Свободное падение » Текст книги (страница 6)
Виктор! Виктор! Свободное падение
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:26

Текст книги "Виктор! Виктор! Свободное падение"


Автор книги: Ф. Скаген




Жанр:

   

Боевики



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

– Мачты? – для начала он решил не выказывать заинтересованности.

– Да, ты их не забыл?

– Нет…

– Сегодня в кафе меня о них расспрашивали.

– Правда? – Не так-то легко разыгрывать равнодушие.

– Чудно, да? Причем два совершенно разных человека.

– Кто, я не понял?

– Двое мужчин. Сначала пришел один и заказал пустой кофе. Лет тридцати или чуть больше. Кожаная куртка и шапка с ушами. Раньше я его в кафе никогда не видела. Спрашивал, что это за мачты. Я сказала, что мерить ветер. Это ему понятно, тут так зверски дует. Кофе выпил и исчез. На «вольво», по-моему. Не успел этот за дверь, как входит другой. Тоже вылез из машины, зеленой. Лет пятьдесят… Страхолюдный. Летнее пальтишко. Без шапки. Удрог, аж зубами клацает. Заказал кофе, пирог, потом снял сапоги и повесил их на спинку стула сушиться…

– Сочиняй-сочиняй.

– Сочиняю? Ты чего? Он когда поел, подошел ко мне и спросил про мачты. А сам чудной такой. Я все сказала, как тому первому. Тогда он немного поутих и извинился, что разулся. Сказал, что менял колесо и провалился в снег.

– Он весь был вымокший?

– Как будто купался в снегу. По всему видно, городской. Хотя с первым не сравнишь.

– И что?

– Все… Нет, еще он хотел продать мне машинку для счета. Может, торговец. Час просидел, откланялся и ушел. А вечером заходил Гаустад и сказал, что парень кружит по Титрану, предлагает всем калькулятор с музыкой.

Эспен Эвьен посерьезнел. Раз Сив заговорила об этом, едва переступив порог, значит, ее задело не на шутку. И даже она засомневалась, что мачты – просто большая наука. И то, что двое пришлых подряд расспрашивали про мачты, – не случайность.

Он снова задумался, и еще больше уверился, что жителей Фрейи дурят, и мачты на Титране – не только ветромеры. На этот раз, когда он растолковывал Сив, что в худшем случае Фрейя окажется мишенью для русских ракет, она слушала его без улыбки.

Неделю спустя он написал обстоятельное письмо в «Ненасилие». Свои подозрения он подкрепил всеми имеющимися в его распоряжении фактами. Не пригодятся ли они Народному движению против войн или Институту мирных исследований в их борьбе против агрессивных планов американцев? Он отправил письмо, а через четыре дня прочитал в «Адресесависен» статью под заголовком «Изучается Роза ветров Фрейи». Если не считать упоминаний в «Фреяависен», это была первая серьезная публикация о проекте: три полосы плюс фотография ученого из Трондхейма у мачты. Эвьен отметил солидность материала; и ни полнамека, что научные изыскания могут обернуться не только разработкой альтернативных источников энергии. Сив мягко попеняла ему, что он так поторопился с отправкой письма.

С чего вдруг статья появилась именно сейчас? Чтоб вернуть на землю возможных скептиков, которые могут зайти в своих сомнениях слишком далеко? Во всяком случае, Эспен Эвьен засомневался в своих подозрениях.

Статья вышла 22 января 1982 года. Шестью днями раньше в Москве прошлое упомянутое совещание.

Мальчишкой Мартенс рисовал

подземные бункеры, в которых отдельные богоизбранные смогли бы пережить войну или осаду. Идея оказалась заразительной, и скоро весь его класс буквально помешался на проектировании тайных убежищ разной степени продуманности и совершенства. Это были лабиринты, расширяющиеся в подземные залы с лазами наверх, или многоэтажные катакомбы. Сам Мартенс начал с простеньких подвалов и гротов, где два-три человека с достаточным запасом воды и пищи могли продержаться несколько недель. Постепенно убежища стали более основательными, значительно просторнее и удобнее. Вход обязательно делался потайным и едва намечался на чертеже как отдаленный колодец или заброшенный тоннель. Не сговариваясь, мальчики решили, что убежища необходимо законспирировать.

Безграничный простор для фантазии давали горы, и рисовальщики соревновались друг с другом в изобретении совершеннейших технических средств для избранных подземных жителей. Листы приходилось склеивать, иначе места не хватало. Не сознавая этого, мальчики пытались спроектировать будущее и создавали идеальное общество, своего рода Утопию. Рисовались жилые кварталы и отдельные промышленные районы, кварталы магазинов и небольших мастерских, масса места отводилась для всяких увеселений и аттракционов. Отшельники должны были автономно снабжать себя провизией и электричеством, поэтому проектировались гигантские теплицы с искусственным светом и колоссальные электрогенераторы. Короче говоря, жизнь отшельника в толще гор была несказанно удобна и безмятежна.

Пионером, первопроходцем и самым изворотливым изобретателем все новых конструкций для этой мальчишеской страны-убежища неизменно оставался Мартенс. Но, вводя постоянные дополнения, улучшения и усовершенствования, он все время держал в голове одну маленькую частную норку, которая могла бы на веки вечные обеспечить существование только одного человека: Мортена Мартенса. Даже в том нежном возрасте он догадывался, что такая зацикленность означает лишь одно: ему не хватает уверенности, и он мечтает обезопасить себя от всяких неприятностей. Потому как в жизни они буквально обступали его: и день, и ночь несли ему боль, разочарование, дискомфорт. С чего он это взял? На этот вопрос у него не было ответа ни тогда, ни позже – просто помнил, что только сидя сгорбившись за столом и орудуя карандашом он чувствовал себя в безопасности, довольным и расслабившимся, насколько это вообще доступно человеку. Странно другое: дожив до сорока, он по-прежнему остро чувствовал ту же потребность – отгородиться от окружающего мира.

Мечта о подземном убежище потеряла прежние осязаемые черты, но все еще жила в нем. Он корил себя, что это отталкивающе наивно и абсолютно нереально, но не помогало. Даже наоборот, в последние годы вернулись некоторые детские ощущения: он будто провидел, что есть другая, лучшая жизнь, и Мортен Мартенс – один из немногих призванных, кому суждено будет отведать ее. Что это была за мечта? Пару лет назад, до развода он не мог ни распознать ее, ни понять, почему она прицепилась так к нему. Но потом все прояснилось. Ему нужен надежный тыл, место, куда отступить. Только в одиночестве, в четырех толстых стенах (потому что его все время преследуют) он почувствует себя в стопроцентной безопасности. Сейчас же он просто терпит чужие желания и фанаберии, не мешает окружающим жить в свое удовольствие. По большому счету, он не только не желал ближним вреда, но и хотел бы дружить с ними. Не его вина, что они все изгадили. Перешептываются у него за спиной, держат его за дурачка и думают, что он не замечает их издевок. Да пошли они все к черту!

Эта извращенная эгоистическая мечта (он осознавал ее недостижимость) соперничала, как ни странно, с мечтой совсем иного рода. В ней он находился в самой гуще событий – и чувствовал себя в полной безопасности! – среди людей. Которые его ЛЮБЯТ. Он бы пожертвовал ради этого своей богоизбранностью, но они должны принимать его и внимать ему, а не шептаться у него за спиной и не насмешничать ему вслед. Он будет там, где созидается жизнь и происходят события, он будет вариться в их гуще и станет их неотъемлемой частью. Впредь все окажется доступным. Мортен Мартенс сполна насладится этой новой жизнью. Получит женщин, о которых не мог и мечтать. Но – никаких постоянных связей или брачных уз. И никаких детей, привязывающих к себе. Элегантный светский лев. Гражданин мира – Мартенс.

Одно роднило обе мечты: обе предполагали материальную независимость. Не безрассудную обжираловку, но чтобы и не задумываться о деньгах при каждой покупке. На первый взгляд – примитивная психологическая доминанта: человек голодал и терпел лишения в детстве, теперь ему хочется отыграться. На самом деле все не так. Родители постоянно носились с ним. Может быть, как раз наоборот – они, разбиваясь для него в лепешку, слишком баловали его, свою единственную кровинушку. Если он стремился компенсировать что-то, то исключительно неприятности последних лет. По большому счету он чувствовал себя обманутым. Юношеские мечтания рассыпались. Семейная жизнь обернулась кошмаром. Кари представила дело так, будто это он сбежал из семьи, хотя на самом деле она просто довела его, действуя своими проверенными средствами – молчаливым презрением и холодными насмешками. Свобода женщины? На практике Кари просто заставляла его трепетать от страха. Особенно когда решила обойти его во всем. Не только главенствовать в семье, но и обойти его по карьерной части. Ее треп о солидарности полов и терпимости не имел в виду мужа. Она-таки добилась своего – его терпение лопнуло.

Когда-нибудь он, наверно, скажет Кари спасибо, что она довела его до развода. Потому что только развод открыл ему глаза на то, как безбожно много времени он профукал – не только на несостоявшуюся семейную жизнь, но и на свои мечтания. Теперь он смог реально оценить положение дел и составить план. Она без конца талдычила про самопознание – он сумел на деле разобраться в себе. И понял, что его не прельщает возможность коротать жизнь безвестным, отвергнутым бобылем с вечно нечистой совестью и обязательствами в виде алиментов. Такое прозябание нужно решительно сменить на яркую, экзотическую жизнь. Он решительно наметил план действий, который не грешил бы крайностями – слишком приземленными целями, ни абстрактными мечтаниями. Сбор пожертвований для Польши стал пробой пера. Притом вполне успешной, продемонстрировавшей легкость, с которой можно облапошить добропорядочных граждан, если только обставить все интеллигентно.

До сих пор он следовал своему плану буква в букву. Через несколько месяцев, наверно, уже на Пасху, он провернет заключительную и самую важную его часть. И мечта рожденного беглецом осуществится. Останется только вжиться в свое новое существование, войти в среду, в которой он мечтал постепенно укорениться и занять устойчивое положение.

Начнем с Англии. Имея деньги, на Британских островах можно жить в свое удовольствие. Деньги? Ха! Его в жар бросало от мысли, сколько у него денег. 37 422 швейцарских франка на счету. Плюс 196 800 фунтов стерлингов, уже разрезанных на безукоризненные десятифунтовые бумажки. Он доделал все в предновогоднюю неделю, когда в типографии был общий выходной. В тот раз обошлось без охранников. И без проблем – какие проблемы с суперсовременной резальной машиной?

Вытаскивая из гардероба картонную папку, он почувствовал радость выходящего на свободу. Всю дорогу домой он громко насвистывал за рулем. Диапозитивы, форма и готовые денежки лежали на заднем сиденье. Диапозитивы и форму он решил сохранить. Вдруг да послужат еще в будущем. Только дома, когда, спрятав папку в стенной шкаф, он разнежился в ванной, его пробила дрожь. Ее он усмирил двумя стаканами виски.

С наступлением нового года он стал делать первые, слабые намеки на свою депрессию. Он изощрялся несколько дней, прежде чем они заметили. А может, дело в их вежливости или в том, что они знали о находящих на него временами черных периодах? Первой отважилась фру Нильсен. Как-то вечером она постучалась в дверь жильца:

– Мартенс, не выпьете с нами кофейку?

– Я…

– Муж был в центре и купил ромовую бабку. Но нам она вряд ли под силу.

Фру Нильсен была уроженкой Тёнсберга и поэтому выражалась весьма изысканно. Разговаривая с ней, Мартенс тоже старался не ударить в грязь лицом:

– Сказать по чести, я не знаю…

– Мартенс, если предложение вас не устраивает, то так и скажите.

– Да, я… – Добавил бегающий взгляд – кашу маслом не испортишь.

– Вы не заболели? Мне показалось, что в последнее время у вас какой-то странный вид.

– Заболел? Вот уж нет.

– Значит, вы спуститесь? Кофе поспеет минут через пять.

Ему не хотелось разыгрывать приветливых пенсионеров, сдавших ему второй этаж. И сидя в их гостиной – с попугайчиком в углу, рыбками в аквариуме и пианино «Бредрене Хале» – он старался быть самим собой. Но фру Нильсен нелегко было сбить.

– Мартенс, вы все время один да один, это нехорошо.

Нильсен дернулся:

– Биргитта!

Старика больше интересовал конькобежный спорт, и он рассчитывал обсудить с Мартенсом шансы Ролфа Фалк-Ларсенса на предстоящем мировом первенстве.

– Один? Ну что ж, надо же привыкать.

– Что-то дочку вашу давно не видно. Она такая милая.

– Ка… ее мать хочет держать ее у своей юбки. – Вздох вполне натуральный.

– Не забывайте, Мартенс, что и у вас есть определенные права.

– Биргитта!

– У меня и в мыслях нет вмешиваться в вашу частную жизнь, но тем не менее я полагаю, что вам необходимо чаще проводить время вне дома. Общаться с людьми. Это помогает.

– Спасибо на добром слове, фру Нильсен. Но знаете, как это бывает. При разводе общие друзья часто берут сторону жены. – Горькое пожатие плечами.

В пятницу 22 января он позвонил в типографию и сказал, что не совсем здоров. Грегерсен попросил его отлежаться и велел пить теплый глинтвейн. Он и правда был не совсем в форме, но в первую очередь ему нужно было время провернуть несколько дел. С головной болью он покончил двумя таблетками феназон-кофеина. Потом сварил кофе и полюбовался, как за Сингсакером и Тюхолтом красными всполохами занимается день. Он взял сегодняшнюю газету и пролистал ее. Терпения хватило только на заголовки. Например: «Изучается Роза ветров Фрейи». Он не стал читать, не имея ни малейшего представления о чем вообще речь. Такие вещи не входили в сферу его интересов. Только слово «Фрейя» засело в сознании. Потому что сразу возникла естественная ассоциация: заключительная стадия операции.

– Не рано вы сегодня, Мартенс, – крикнула фру Нильсен в кухонное окно, пока он усаживался в машину.

– Что-то неважно себя утром чувствовал.

– В это время года надо обязательно пить витамин В.

Машина, пятилетняя «Лада», хоть не была чудом автомобилестроения, но его устраивала. Спускаться в такой гололед по Свердрюпсвейен он не решился. Дождавшись, чтобы полностью рассвело, он вырулил на Бюосвейен и двинул к городу. После снегопадов подморозило, и несколько раз на улицах ему встречались желтые и красные машины, собиравшие на грузовики грязный снег. На все идут, чтоб народу было удобно парковаться. Однако встать на Конгенсвейен было негде, и по Лейтенхавен он поднялся к пивному заводу Е.С. Дала, чтобы подъехать к полицейскому участку с другой стороны. Все забито машинами. Машины и снег. В конце концов он встал на Калвшинсгатен, на пятачке перед библиотекой Научных обществ. На самом деле даже удачно, он и собирался отсюда начать. Он вылез из машины и с папкой под мышкой вошел в квадратные стеклянные часы, служившие лифтовым холлом библиотеки.

Туалет был в подвале, Мартенс закрылся в кабинке. Нацепить бороду и нахлобучить старую кожаную шапку – минутное дело. Теперь очки и вставная челюсть. И вот собственной персоной старинный приятель – Питер Кокрейн с Веллинггон-роуд. Он остался очень доволен собой и отправился прямиком в полицейский участок, ходу было не более трех минут. Нужная ему служба располагалась на первом этаже, левее экспедиции, и посетителей в такую рань почти не было.

– Здравствуйте, я хотел бы получить паспорт.

– Тогда заполните анкету. Бланк на столе, – и служащий ткнул пальцем.

– Спасибо.

– У вас с собой удостоверение личности и фотографии?

– Да.

Он отошел к столику и вытащил метрику и бумажку, на которой записал персональный номер. Прежде чем начать заполнять, он несколько секунд внимательно изучал анкету.

Полное имя: Одд Кристиан Гюлльхауг;год и число рождения: 19.6.41;персональный номер – аккуратно переписал цифры с бумажки; место рождения: Трондхейм;место жительства: Трондхейм;национальность: норвежец;должность: медбрат;место работы: Психиатрическая клиника Трёнделага, отд. Эстмарка;получали ли паспорт ранее: нет; вы ходатайствуете о получении: обычного паспорта;место и дата: Трондхейм 22.1.82;подпись заявителя: Одд Кристиан Гюлльхауг.

Вроде все. Он вернулся к окошку и протянул анкету. Полицейский пробежал ее глазами и кивнул.

– Карточки?

Мартенс протянул ему две карточки на паспорт, которые он сделал дома с помощью вспышки и автоспуска. Потом отдал метрику. Полицейский вставил в машинку чистый бланк. Он оказался асом и печатал тремя, а изредка и четырьмя пальцами.

– Вы, как я понял, в Эстмарке и работаете, и живете?

– Да, снимаю квартиру.

– Какой у вас рост?

– Сто семьдесят пять.

– Цвет волос?

– Да я не знаю.

– А не могли б вы тогда снять шапку?

Он стащил ушанку и тряхнул головой. Волосы упали на глаза точь-в-точь как на фотографии.

– Вроде темно-русые. Не возражаете?

– Да нет.

– А цвет глаз?

– Говорят, серые.

Человек в окошке напрягся, чтоб рассмотреть, что скрывается за стеклами очков.

– Да, вроде. – Тук-тук по клавишам. – Какие-нибудь особые приметы?

– Никаких… Борода если только.

– В настоящее время она особой приметой не считается. Я имел в виду то, чего не видно на фотографии.

Ишь чего захотел, любопытная твоя башка, зло подумал Мартенс. Люди типа меня отличаются полным отсутствием запоминающихся примет. Перед тобой человек, меняющий личность так же легко как проститутка клиентов: Мортен Мартенс, Питер Кокрейн, Герхард Мольтке… А сегодня вот Одд Кристиан Гюлльхауг.

– Хорошо. Тогда все на сегодня. С вас двадцать пять крон.

– Когда паспорт будет готов?

– Во вторник, наверно. Но забрать его должны вы лично.

– Хорошо. До вторника! – Он взял квитанцию и метрику и распрощался.

Идя назад в библиотеку, он думал о метрике. Так же легко все сойдет и в Аншии, только надо добыть метрику или свидетельство о крещении. Выправить эти документы, имея в своем распоряжении подлинное имя и мощь современной типографии, оказалось в Норвегии плевым делом. Одд Кристиан Гюлльхауг существовал реально, хотя никогда не ходатайствовал о выдаче паспорта. Мартенс помнил о нем со времени встречи выпускников, случившейся пару лет назад. Бывшие однокашники решили отпраздновать, что четверть века назад они-таки вырвались на свободу из школьных стен. Вернее, Мартенс помнил о нем потому, что тот не пришел на вечер. И кто-то сказал, что Гюлльхауг в психушке. Угодил он туда еще девятнадцать лет назад, и с тех пор числится неизлечимым. Рассказывавший был уверен, что Гюлльхауг останется в Эстмарке до конца своих дней.

Тем не менее Мартенс позвонил в лечебницу, представился сотрудником Трондхеймской регистрационной палаты и сказал, что у них тут некоторая путаница с годами жизни Одда Кристиана Гюлльхауга. Он все еще жив и по-прежнему постоянно находится в Эстмарке? Да, все так. Он лечится и выполняет некоторые разовые поручения в клинике, но они никогда не позволят ему покинуть учреждение – он, к сожалению, невменяем. Не будет ли его собеседница так любезна назвать дату рождения Одда Кристиана Гюлльхауга, чтобы у Регистрационной палаты не оставалось сомнений, что они говорят об одном и том же человеке? Получив дату, он поблагодарил и положил трубку. Потом он действительно позвонил в Регистрационную палату, назвался Оддом Кристианом Гюлльхаугом и попросил продиктовать свой персональный номер – он, к несчастью, потерял свое удостоверение личности, а номера не помнит. Служащий попросил назвать дату рождения, и сорок секунд спустя Мартенс получил номер. Он помнил, что в детстве Гюлльхауг жил на Ейа, значит, крестили его в кафедральном соборе Нидаросдомен, как и самого Мартенса. И он набрал номер прихода на Конгсгордсгатен. На этот раз он представился служащим имущественного суда; в связи с делом о наследстве ему требуются некоторые сведения о господине Гюлльхауге. Что говорится в церковных книгах о его родителях? Приходской секретарь не только прочитал все, о чем его спросили, но и сообщил дату крестин Гюлльхауга (Мартенс тут же обнаружил, что это событие произошло всего три недели спустя после его собственных крестин, так что все сходилось как нельзя лучше).

Остальное было делом техники. В типографии он переснял собственное свидетельство о крещении и заретушировал все впечатанные на машинке сведения. Он отшлепал десять полностью оформленных по всей форме свидетельств о крещении, все с фиолетовой печатью прихода кафедрального собора и синим росчерком тогдашнего священника. В одно из свидетельств на старой пишущей машинке Грегерсена, сосланной тем в запасники, впечатал абсолютно достоверные сведения об Одде Кристиане Гюлльхауге, родившемся 19 июня 1941 года и приобщенном таинству крещения двумя месяцами позже. Девять чистых бланков он припрятал на всякий случай, не думая, впрочем, что он представится.

Паспортный стол признал свидетельство без звука. Прелестью таких документов является отсутствие фотографии. Поэтому он может придумать Гюлльхаугу любую внешность, какую пожелает.

В туалете стеклянного дома он разгримировался, и в машину вернулся вновь старший печатник Мортен Мартенс. Тем временем приветливые ребята из дорожной полиции прилепили на ветровое стекло «Лады» бумажку: парковка на Калвшинсгатен напротив здания библиотеки Научных обществ запрещена. Досадная промашка, которая может еще аукнуться? Напоминание, что нужно сто раз просчитывать каждый шаг? Глупости, он достаточно осторожничает. Такие штрафы сотнями выписываются ежедневно, и ему не о чем беспокоиться. Всегда можно выдумать массу причин, зачем ему понадобилось останавливаться здесь именно в эту пятницу. Хотя жаль жертвовать энную сумму в городскую казну.

Следующее дело привело его на Дроннингсгатен, где он минут десять колесил в поисках свободного места с паркометром, одного штрафа в день достаточно. Вожделенный прямоугольник с челюстью для заглатывания монет отыскался в конце улицы святого Улава, и от канала потянуло холодом, когда он вылез покормить изголодавшийся механизм монетками. Он заспешил по Дроннингсгатен, свернул влево и заскочил в магазин АО «Эрлинг Хауг», специализирующийся на снаряжении для гребли и рыболовства. Войдя, он первым делом огляделся – нет ли кого знакомого. Потом обратился к одному из продавцов.

Уже сформулировав свои пожелания, Мартенс подумал, что спрашивать резиновую лодку в такое время года, возможно, немного странно. Его отвели в отсек с различными спасательными плавсредствами и продемонстрировали несколько моделей. Цены едва не заставили его отказаться от своего намерения. Но продавец объяснил, что если ему нужно маленькое, опасное для жизни корыто для семейных отпусков, то разумнее обратиться в спортмагазин. Взвесив все, Мартенс признал необходимым вложить деньги в надежную лодку. Что ни говори, речь может зайти о серьезном испытании на прочность, а ставка в этой игре, как ни крути, его собственная жизнь. Да и в масштабе задуманного девять тысяч не деньги. Он выбрал норвежскую лодку и расплатился наличными. Естественно, прилагалась многотомная инструкция по пользованию, но продавец показал ему, насколько все просто. Длиннющий сверток превращается в первоклассную лодку легким потягиванием шнура. Благодаря баллончику с углекислым газом лодка надуется в секунду – и вот уже она покачивается на волнах, укомплектованная веслами, плавучим якорем и ракетницей. Потом лодка так же элементарно складывается, и вот тут может пригодиться инструкция. Продавец поблагодарил за покупку и добавил от себя еще два баллончика. Потом Мортен выволок сверток из магазина и потрусил к улице святого Улава. Лодку он решил пока хранить в багажнике машины.

Как ни крути, теперь для осуществления плана готово все. Но есть два сдерживающих момента. Периоды черной депрессии должны развиваться у Мортена Мартенса медленно и правдоподобно; когда грянет последний аккорд, им сразу должна прийти в голову единственная правильная мысль. Плюс зима, а он серьезно сомневался, что сможет насладиться отшельничеством в холод и ветер.

Убежище, вульгарно именуемое рыбачьей хижиной, которым он и собирался воспользоваться, зимовало так из года в год, но он не думал, что такое по силам человеку. Наткнулся он на это укрытие совершенно случайно. Отпуск 1977 года он с Кари и Анитой проводил на Фрейе. Они сняли пустующий домик на Квистене, к которому прилагалась старая посудина с навесным мотором. В один из спокойных солнечных дней они отправились на ней к Шлетрингскому маяку недалеко от Титрана. Море сияло как мытое зеркало. Тем не менее они все время шли вдоль берега, потому что ни он, ни Кари не были искусными мореходами. Он до сих пор помнит, как сидел на банке, сжимая в руке стартер мотора – Кари на скамье в центре лодки, обняв Аниту. Кари в бикини, Анита в рыжем спасательном жилете. Последнее их с Кари лето; последние хорошие дни вместе. Он правил на восток по спокойной солнечной глади, и по левую руку все время открывались новые и новые бухточки и вырастали низкие гладкие скалы. Он помнил вспугнутых ими птиц и двух морских свиней, неожиданно вынырнувших из воды и перепугавших его до смерти.

До Шлетринга они не добрались. Примерно на полпути, в сорока минутах плавания вдоль шхер, отделявших Фрейю от Фрейяхавет, они обнаружили первое за все это время жилище. Красивое? Примитивная хижина, так органично сливавшаяся с горой, что они бы в жизни не увидели ее, когда б перед ней не скакал, призывно размахивая руками, какой-то человек.

– Жертва кораблекрушения, – предположила Кари.

Он затушил мотор, лодка легла на левый борт и сбавила ход. Пока лодка неспешно дрейфовала к берегу, их вдруг озарило: да это же просто рай в миниатюре. Хижина была встроена в небольшую расщелину в скале, перед ней – собственные пляж и бухточка с ноготок. Справа, у небольшого мыса, служившего причалом, привязана лодка. А призывно махавший им человек стоял в рубахе у мольберта и рисовал. Менее всего они ожидали увидеть в этих богом забытых шхерах такую проплешинку умиротворенности и цивилизованности. Хозяин пригласил под влиянием внезапного порыва, но был рад им.

– Добро пожаловать на Свартнаккен! – он произнес это так, что у них сложилось впечатление, будто он поджидал именно их.

Живописца звали Сигурд С. Нурдванг. Тогда, четыре с половиной года назад, ему не было еще и шестидесяти. Позднее они выяснили, что вообще-то он южанин, а в Трондхейм переехал потому, что, как и многих, его приворожило неповторимое освещение города у фьорда. Внешностью он напомнил Мартенсу Турольфа Эльстера; художник все время откидывал со лба серебряную прядь.

– Не подумайте, что я живу здесь круглый год. У меня прекрасная холостяцкая берлога в Трондхейме. А здесь я провожу шесть-восемь недель, но неизменно каждое лето.

Без церемоний Нурдванг сервировал на причале кофе и подал к нему свежие кексы, испеченные им в печке. Как он убивает время здесь?

– Наоборот, проблема, как его растянуть подольше. Когда позволяет погода, люблю постоять за мольбертом: чаще здесь, а иногда перетаскиваю его куда-нибудь на холмы. В хижине вечно то одно требует ремонта, то другое. Здесь всегда разыгрывается аппетит. Когда на улице темнеет, я перебираюсь в дом, читаю и пишу. Короче, я здесь живу!

Последняя фраза поразила Мартенса.

– Но все же тут довольно одиноко?

– Как раз напротив, молодой человек. Подумайте только, это же привилегия – иметь природу в своем безраздельном распоряжении. Иногда хочется убраться подальше ото всех людей, какими бы они ни были милыми. Здесь даже лодки редко проходят. Только птицы, рыбы, камни и море.

Он одолжил им бинокль и поименно перечислил все до одного острова вплоть до горизонта на северо-восток, с той стороны залива Фрейяхавет. Он провел их по своему личному Эдему, называвшемуся Свартнаккен, и показал все, большие и маленькие, тайны. «Эту бухту мы называем Свинячей, потому что пять лет назад здесь вынесло на берег дохлого поросенка». Они не знали, как реагировать, Кари подмигнула гиду. Непонятно было, почему художник Нурдванг, не устававший расписывать несравненные прелести отшельнической жизни, пригласил их к себе и пожертвовал ради них устоявшимся распорядком островного бытия. Он с энтузиазмом учил Аниту, которой только исполнилось десять, названиям растений, изредка встречавшихся в обращенных на север трещинах.

– Колокольчик, – говорила Анита.

– Campanula rotundifolia, – поправлял он. – А вот тот желтенький относится к многочисленному семейству ястребинок. Другими словами, Hieracium.

Анита передернула плечами, ей больше нравилось наблюдать за нравами обитателей мелких озер-лужиц.

Свартнаккен был лишь крошечной вздыбленностью среди многих практически перетекавших друг в друга холмов, которые море и ветер обтесали до гладкости. Вместе они образовывали мини-архипелаг, на котором безраздельно царствовал живописец Сигурд С. Нурдванг. Высочайшая точка Свартнаккена отстояла от поверхности моря едва ли на восемь-десять метров, с нее Нурдванг указал им тощий силуэт Шлетрингского маяка на юго-западе. На большой шхере в противоположном направлении торчал беленый прожектор-маяк, каких тысячи расставлено по побережью. Канал с островной части холмов назывался, по словам Нурдванга, Хьервогсюнд, там же отсвечивала одна или две крыши домов. Это ближайшие соседи – до них каких-нибудь полтора километра, но единственная возможность добраться туда – по крайне ненадежному каналу.

Художник и естествоиспытатель потряс их своими глубочайшими познаниями и по части местного животного мира, и по части традиций и истории Фрейи. Он рассказывал о буйстве стихии в 1899 году, о рыбацком счастье и неудачном лове, о верованиях и пророках, о том, как торф режут и как жгут. У него тоже было несколько брикетов торфа на случай, если не найдется никаких дров на топку.

– Может, вам интересно посмотреть, как старый холостяк оборудовал свою берлогу?

Хижина была обращена к бухточке каменной стеной, но в остальном была построена из деревянных щитов и досок. Крохотная, три на пять метров. И все же хозяин умудрился выгородить что-то вроде кухни, поставить печь, стол, табуретку, хороший стул, кровать, разложить свои художнические причиндалы и повесить несколько книжных полок. Отхожее место и дровяной сарай имели вход снаружи, где к дому был приделан неприметный скат. Единственное окно, обращенное на восток, пропускало мало света, потому что край скалы загораживал дом. Поэтому тут было невозможно рисовать, и если на улице лил дождь или буйствовал ветер, Нурдванг читал или писал при свете керосиновой лампы. Транзистор и еженедельные поездки в Титран оставались его единственными способами общения с внешним миром, но как раз так он любил проводить лето. Их он зазвал к себе в порядке редчайшего исключения: «Кексы так удались сегодня, что мне захотелось с кем-нибудь ими поделиться».

С первой секунды Мортена Мартенса начала снедать зависть к этому человеку. Едва он увидел этот островок, как мальчишеская мечта овладела им с прежней страстью. Фантазия рисовала, как в ревущие штормовые ночи он спокойно и безмятежно посапывает за каменной стеной.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю