Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
– Так и запишем. Через двое суток все узлы по двадцать первой позиции должны быть сданы. Иначе голову сниму, ясно?
– Ясно.
– Поехали дальше, товарищи. У кого есть претензии к инструментальному?
Все молчали. Никому не хотелось вылезать с вопросами сейчас, когда директор не в духе. В динамике слышались шорохи, покашливание, шелест бумажек, приглушенные разговоры.
– Антипов, у вас тоже нет претензий ни к кому?
– Есть к кузнечному.
– Слушаю.
– Все то же, Геннадий Федорович, припуски. Ведь половину металла гоним в стружку.
– Соловьев! – позвал директор.
– Антипов там с жиру бесится, – спокойно проговорил Соловьев. – Ему бы вообще поковки без припусков, чтобы они только шлифовали.
– А мне кажется, что ты с жиру бесишься. Давай кончать с этим. Неужели каждый день повторять, что металл мы должны беречь, а не пускать на ветер?!
– Мы не ювелиры, а кузнецы, Геннадий Федорович.
– Хватит разводить демагогию. Иногда полезно и головой поработать.
– В самом деле, Пал Палыч, – вмешался кто-то из начальников цехов. – У тебя всегда и на все тысяча отговорок. Молодой Антипов прав, чего там.
– Заканчиваем, – сказал директор. – К Антипову есть вопрос у главного инженера.
– Здравствуйте, Анатолий Модестович, – проговорил Харитонов мягко. – Мне доложили, что вы хотели меня видеть. Дело срочное или потерпит два-три дня?
– Потерпит.
– Я позвоню вам, всего хорошего.
Снова включился директор.
– Напоминаю, товарищи, что до конца года осталось восемь дней. Учтите, я категорически запретил начальнику ОТК принимать продукцию в счет этого года первого января, запомните это и намотайте на ус. Желаю успешного выполнения плана.
– Геннадий Федорович! – взволнованно позвал Гуревич.
– Что еще?
– Мне только что доложили...
– Короче – оснастка у тебя?
– В общем, да...
– Разговоров нет, если хочешь получить премию. – В динамике щелкнуло, директор отключился.
Тотчас зазвонил телефон.
– Тебе что, больше всех надо? – зарокотал в трубке недовольный бас Соловьева. – Вечно лезешь. Чем недоволен?
– Я по-русски сказал, припусками. Если у вас нет других дел, прошу извинить, некогда.
– Черт с тобой, зайду на днях, потолкуем.
– Милости прошу.
Он положил трубку и вынул из стола заявление Артамоновой. Перечитал еще раз и написал в левом верхнем углу: «Возражаю». Потом вызвал табельщицу и велел пригласить Зинаиду Алексеевну.
Она пришла тотчас, словно ждала, когда ее позовут. На ней было вчерашнее темно-зеленое платье с глухим воротником-стойкой, которое очень выгодно смотрелось на ее ладной, подтянутой фигуре. Несмотря на свои почти сорок лет, она казалась молоденькой девушкой.
– Что-нибудь случилось? – спросила она.
– Я не могу удовлетворить вашу просьбу, – сказал Анатолий Модестович. – Вот, возьмите заявление. Можете обратиться к директору завода, это ваше право.
Она прочла резолюцию и, пожав плечами, тихо сказала:
– Глупо. Вы сами отлично понимаете... – Она закусила губу и скомкала заявление.
– И еще... Прошу извинить меня.
– Не надо! – Голос ее дрогнул, но больше ничем Зинаида Алексеевна не выдала своего волнения. – А заявление... – Она разжала пальцы, бумажный комок упал. – Я напишу новое, и вы подпишите.
– Нет.
– Вы же взрослый человек, не будьте мальчишкой!
– Думайте обо мне что хотите, но отпустить вас я не могу.
– Вы что-то надумали? – встревожилась она.
– Собираюсь повзрослеть.
– Похвальное стремление, только не нужно при этом делать глупостей. Их и без нас достаточно наделано в этом мире.
– Тем более, – сказал он. – Одной глупостью больше, одной меньше, какое это имеет значение? На днях меня примет по нашему делу главный инженер...
– По вашему делу, Анатолий Модестович. По вашему.
– По нашему, – повторил он. – Если случится так, как предполагал Николай Григорьевич, я не стану отказываться. Следовательно, вам нет нужды увольняться.
– Остроумно. Ну, а если никаких предложений не последует? – Она пронзительно смотрела на него, смотрела так, словно хотела убедиться, что перед нею самый ординарный, самый обыкновенный мужик, который не достоин даже мимолетного внимания.
– Тогда... – Он поднял глаза. – Тогда уйду с завода я.
– Вы это придумали в одиночку или вам кто-нибудь помогал? Господи, до чего все пошло, гадко, мерзко! – Она закрыла руками лицо. – Раскисла сентиментальная баба, любви ей захотелось!.. Другая на моем месте утопилась бы или удавилась, а я и этого сделать не могу.
– Успокойтесь, во всем виноват я, – поднимаясь, сказал Анатолий Модестович.
– В чем, в чем вы виноваты?.. Перестаньте играть роль благородного рыцаря, вам не идет.
Кажется, она искала способа оскорбить его или хотя бы разозлить, вызвать в нем озлобление против себя, а он смотрел на нее и любовался ею. В гневе Зинаида Алексеевна была еще красивее...
– Ладно, я потом напишу новое заявление, а пока разрешите мне взять на три дня отгул. У меня накопилось.
– Пожалуйста.
– Спасибо и на этом. Можно идти?
– Зачем вы спрашиваете?
– Видите ли, меня с детства учили хорошим манерам, – проговорила она, поджимая губы. – А вы пока еще мой начальник. Так могу я идти?
– Идите, – устало сказал он и сел.
ГЛАВА IX
Главный инженер Харитонов был человеком мягким, обходительным. В отличие от директора он никогда не повышал голос, не объявлял взысканий, держался со всеми одинаково ровно, доброжелательно. Крупный специалист-металлург, уже занимая пост главного инженера, он заочно окончил машиностроительный факультет, что многим казалось ненужным чудачеством. И еще он обладал редким свойством, так недостающим большинству людей, – умел слушать. Не просто слушать, но прислушиваться к разумным советам и предложениям. Он видел перспективу, жил как бы в завтрашнем дне, что, собственно, и требуется от главного инженера. Текучка не заедала его, потому что Харитонов доверял людям, своим помощникам.
Придя к нему, Анатолий Модестович начал было раскладывать на столе бумаги – расчеты, эскизы, аккуратно и добросовестно выполненные в основном Зинаидой Алексеевной. Главный косо взглянул на эти приготовления, посмотрел на часы и спросил вежливо, нельзя ли ограничиться устным объяснением.
– Извините, но у нас всего двадцать минут.
– Хорошо.
– Тогда я слушаю. – И он откинулся на спинку кресла.
Анатолий Модестович был взволнован и потому говорил сумбурно, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, начинал излагать новые соображения, не закончив прежней мысли. Ему казалось, что главный не слушает его, а дремлет, потому что сидел Харитонов спокойно, не шевелился, не перебивал и ничего не уточнял. При этом глаза его действительно были полузакрыты. Однако он не дремал, но с интересом слушал.
– У вас все? – спросил он, когда Анатолий Модестович замолчал и стал как попало запихивать бумаги в портфель.
– В общих чертах.
– Судя по всему, вы проделали большую работу.
– Кое-что, – поскромничал Анатолий Модестович. – Мы вместе с Артамоновой.
– Это начальник вашего техбюро, кажется?..
В это время в кабинет вошел директор завода. Он поздоровался с молодым Антиповым и спросил у главного:
– Не помешаю, Сергей Яковлевич?
– Напротив, Геннадий Федорович. У Анатолия Модестовича интересное предложение...
– Ну-ну! – поощрил директор.
– Предлагают...
– Простите, Сергей Яковлевич, я понял так, что предлагает Антипов.
– Вдвоем, с Зинаидой Алексеевной Артамоновой.
– Ясно. И в чем же дело?
Главный в нескольких словах пересказал то, что сам услышал от Анатолия Модестовича. Выслушав, директор подошел к столу, полистал бумаги. Один какой-то эскиз рассматривал особенно внимательно.
– Любопытно... Скажи, Антипов, тебе давно эта мысль пришла в голову?
– Я собирался на эту тему защищать диплом. – Он смутился.
– С кем-нибудь советовался?
– С Артамоновой...
– А с Кузнецовым? – спросил директор, не спуская глаз с Анатолия Модестовича. – Выкладывай, выкладывай!
– Советовался.
– Я так и знал! Сукины дети, прохвосты!.. – Он снова подошел к столу, взял бумаги, подержал их, как бы взвешивая, и бросил: – Ну так что тебе посоветовал уважаемый Николай Григорьевич?
Харитонов молчал, не понимая, что происходит.
– Я жду! – потребовал директор.
– Не помню, – проговорил Анатолий Модестович отворачиваясь. – У нас был мимолетный разговор...
– Тайны Мадридского двора, – загремел директор, расхаживая по кабинету. – Заговор обреченных! Черт знает что!.. Академики, понимаешь ли, собрались в инструментальном. Да твое предложение сегодня не стоит выеденного яйца! – сказал он со злостью. – Новый инструментальный цех решено строить в первую очередь. Мы будем обеспечивать инструментом не только себя, а всю отрасль. Из-за тебя и этой, как ее?.. Напомни-ка!
– Артамонова, – подсказал главный.
– Мы потеряли нужного человека!
– Зинаида Алексеевна ни при чем, – осмелился возразить Анатолий Модестович. Он чувствовал, как пол буквально уходит у него из-под ног. – Я попросил ее помочь...
– Нашел референта в юбке! А я вот возьму и выкину к чертовой матери обоих с завода! И тебя и эту юбку.
– Пожалуйста, – сказал Анатолий Модестович.
– Бежать?.. Не выйдет! Назначу куратором по строительству с подчинением какому-нибудь прорабу, ты у меня побегаешь! – Он погрозил пальцем. – Распорядились, все рассчитали... Иди! – приказал он. – Иди и подумай.
Анатолий Модестович хотел было собрать оставшиеся на столе бумаги, однако главный остановил его:
– Пусть будут у меня, – мягко сказал он. – Я посмотрю дома. Может, что-то пригодится. На проектировщиков, как говорится, надейся, а сам не плошай. Они и в новом цехе такого наворочают, что потом не расхлебаешь.
Анатолий Модестович вышел от Харитонова подавленный, пристыженный. Положение хуже не придумаешь. Хотел сделать подарок заводу, а получилось, что его идея никому не нужна. И не в том дело, что он опоздал, а в том, что был слишком самоуверен...
* * *
Чуть ли не от самой проходной – улицу перейти только – была протоптана по льду тропа, и все, кто жил за рекой, в зимнее время, когда становилась окончательно река, ходили по этой тропе, намного сокращая путь от завода к дому. Ночью это было небезопасно – повсюду рыбаками наделаны лунки, а кое-где, поближе к берегу, и большие проруби для полоскания белья. Принято считать, что белье лучше всего полоскать в студеной речной воде.
Анатолий Модестович постоял на берегу, у спуска на лед, раздумывая, как ему идти, и все-таки свернул налево и пошел кружной дорогой, через мост. Хотелось побыть одному, а если идти домой по реке – всего и дороги-то пять минут.
Он уже решил, что сегодня объяснится с женой и, понимая, что объяснение предстоит трудное, оттягивал этот момент...
Пожалуй, не помешало бы заглянуть в «Голубой Дунай» (так называли пивную возле бани), выпить, растворить в вине тревогу, однако Анатолий Модестович и вообще-то выпивал редко, лишь в праздники, а вне дома – никогда. Разве что в гостях.
Последняя надежда, что его переведут из цеха на другую работу, – рухнула самым неожиданным образом. Он провалился с позором.
Что же делать? Подписать заявление Зинаиде Алексеевне, пусть с богом уходит?..
Это могло быть спасением, и Анатолий Модестович возвращался к мысли об этом, хотя и сознавал, что поступить так не имеет морального права, что, подписав заявление, он совершил бы предательство, облегчил бы собственную участь за счет Зинаиды Алексеевны.
А может, вообще ничего не предпринимать, оставить все как есть? Никто не подталкивает его, никто не требует объяснений...
Он нисколько не сомневался, что в семье все останется по-прежнему, что стараниями, вернее молчанием, тестя будет соблюдено внешнее благополучие, жена ничего не узнает о случившемся, если он не признается сам. Однако, промолчав, он навсегда потерял бы уважение Захара Михалыча, которое дорого ему...
Пойти на разрыв с женой? Может быть, это будет временный разрыв? Да, его признание явится страшным ударом для нее, но, успокоившись, придя в себя, она, возможно, простит... Поймет и простит. Ведь легче и безболезненнее потерять часть, чем потерять целое!
Но в том-то и дело, понимал он, что целого уже никогда не восстановить. Скорее всего не восстановить. И уж наверняка – если он промолчит, сделает вид, что ничего не произошло. В другой семье, живущей другими принципами, это могло бы быть выходом из положения. В семье Антиповых – нет. У них все отношения построены и держатся на честности, на откровенности. Ведь ради дочери и внуков Захар Михалыч сознательно отказался от личной жизни, может быть – от личного счастья, на которое имел право и которое, когда бы он захотел, мог обрести. Он сохранил пожизненную верность покойной жене, хотя и было-то ему меньше пятидесяти, когда она умерла. Надолго ли хватит мужества, сил, чтобы смотреть в его глаза, зная огромную вину перед ним и перед его дочерью?..
Но и признание – это разрыв. Почти обязательный разрыв. Если не вмешается и не поможет своим авторитетом тесть.
Было безветренно и морозно. Негусто и ровно, точно выполняя обязанность, падал снег. Ступалось приятно и мягко. Возле моста с горки катались ребятишки. Кто на санках, кто на лыжах, а кто и просто на кусках фанеры. Тут же были и сын Мишка и племянница. Оба на лыжах, и оба с ног до головы вывалянные в снегу.
Анатолий Модестович любил Наталью, был привязан к ней не меньше, чем к своим детям. Оттого, наверное, что она была первым ребенком, которого он взял на руки. Так уж случилось в жизни, что сначала он взял ее, а после своих детей.
Сын бо́льшую часть времени проводил с Натальей. С родной сестрой они не очень ладили. Конечно, Таня помладше, у них разные интересы, но главное – разные характеры. Миша непоседливый, какой-то взрывной, весь как бы нацелен куда-то мчаться, что-то делать, предпринимать (как и Наталья, между прочим), а Таня усидчивая, спокойная девочка, ей бы возиться с куклами и рассматривать картинки в книжках. Жена вот настаивает, чтобы он научил дочку читать, а он против этого. И дед против. Они считают, что всему свое время...
Анатолий Модестович постоял на мосту, наблюдая за сыном и племянницей, и собрался уже идти дальше, когда услышал голос жены.
– Наталья! Михаил!.. – кричала она громко и сердито. – Вы что же такое делаете?! Сию минуту марш домой, пока не попало!
– Еще немножко! – откликнулся сын.
Он лежал в снегу под горой, Наталья помогала ему подняться.
– Никаких «немножко»! – сказала Клавдия Захаровна. – Простудитесь, вы же мокрые совсем.
– Ну чуть-чуть...
И тут Клавдия Захаровна заметила мужа. Взглянула на него удивленно и проговорила укоризненно:
– А ты куда смотришь, Толя? Неужели не видишь, чем они занимаются?
– Пусть, – ответил он. – На то они и дети.
– Ты в уме?! Хочешь, чтобы они заболели? У вас с отцом вечно не как у людей.
– Ничего им не сделается.
– Грипп же сейчас повсюду, эпидемия! Нет, – молвила она, вздыхая, – я когда-нибудь сойду с ума, честное слово! Возьми хоть сумку, что ли, у меня руки отваливаются.
Анатолий Модестович теперь только заметил, что у жены две сумки. Он взял одну. Она была очень тяжелая.
– Что ты носишь в них?
– Еду для вас, что же еще! – раздраженно ответила Клавдия Захаровна. – А ты почему такой хмурый, случилось что-нибудь на работе?..
– Да нет, – ответил он неуверенно. – Ничего не случилось, просто устал.
– Не нравится мне твое настроение в последние дни. Может, ты заболел?
– Я здоров.
– И отец ходит, как сыч. Сегодня даже поругались с ним. Спросить ничего нельзя, рычит, как зверь.
– Ничего не говорил?.. – спросил Анатолий Модестович и почувствовал, как замерло сердце.
– Ты много мне рассказываешь о своих делах? – сказала Клавдия Захаровна. – И он так же.
Их догнали ребята. Раскрасневшиеся, возбужденные, они были переполнены весельем, живой радостью, и Анатолий Модестович, слушая их, не знал, куда деть глаза, так ему было стыдно сейчас...
– Хорошо, хорошо, – проговорила Клавдия Захаровна, остужая ребячий восторг. – А уроки вы сделали?
– Сделали! – за двоих ответил Миша.
– Ты сам делал или Наташа за тебя?
– Чуть-чуть сам, чуть-чуть она. Наташа помогла мне решить два примера, а задачку я решил сам, честное слово!
И в этом признании сына Анатолий Модестович угадал укор себе: в антиповской семье никто никогда не лгал.
– Если так, тогда ладно, – проговорила Клавдия Захаровна. И обратилась к мужу: – Ты бы занялся с ним, что-то у него с примерами не получается. И учительница говорит, что задачи решает хорошо, а в примерах путается.
Анатолий Модестович промолчал.
Дома Клавдия Захаровна разгрузила сумки и принялась стряпать. Для серьезного разговора время было явно неподходящее, и Анатолий Модестович пошел в сарай наколоть дров. Он любил эту работу. Ему доставляло истинное наслаждение, когда удавалось одним удачным ударом развалить толстое полено, и потому, прежде чем взмахнуть топором, он тщательно осматривал чурбак, высматривая, куда удобнее, ловчее ударить топором. А вот пилить дрова было для него мукой. Он считал это занятие однообразным и бесцельно утомительным. Зато и купил однажды бензиновую пилу, вызвав неодобрение тестя. Захар Михалыч был уверен, что человек как можно больше должен делать руками, а разных механизмов хватает на производстве. Дом не завод. Случалось, он брал обычную пилу и в одиночестве, с каким-то стоическим упрямством корпел над «козлами», распиливая бревна-коротышки на поленья. Анатолий Модестович не понимал, не хотел понимать этого упрямства, не видел в нем смысла и, посмеиваясь, говорил иногда, что тестю нужно было родиться лет на триста раньше, когда вообще не существовало никакой механизации, а Захар Михалыч, пропуская слова зятя мимо ушей, знай себе таскает, таскает пилу взад-вперед, и сыплются на ноги ему янтарные, пахучие опилки... Или остановится, распрямит спину и скажет спокойно, точно не в шутку, а всерьез: «Дрова, которые разделаны своими руками, греют лучше. И тепло от них идет ласковое...» И снова продолжает бессмысленную, по мнению Анатолия Модестовича, работу. Время от времени пила изгибается по-змеиному, издает звенящие, похожие на стон звуки, и тогда Захар Михалыч чертыхается шепотом, но работу не бросает...
Намахавшись топором, вспотев, Анатолий Модестович присел на полено и закурил. Он с какой-то непонятной нежностью вспоминал эти незначительные события, и теперь они казались ему важными, исполненными большого, глубинного смысла, казались дорогими воспоминаниями, словно явились вдруг из далекого детства, где все одинаково дорого, весомо и важно...
«Что же делать, что же делать?..» – билась в голове, рождая тревогу, мучительная мысль.
Он докурил папиросу, встал, чтобы начать укладывать дрова в поленницу.
– Толя! – позвала Клавдия Захаровна. – Кончай там, ребята сложат, а ты принеси воды.
Он вышел из сарая на свет и зажмурился. Солнце, отражаясь на снегу, слепило глаза. Ведра стояли возле крыльца.
Пожалуй, из всех домашних дел более всего он не любил ходить за водой. С коромыслом не научился, а на руках тяжело. Все-таки мешала раненая нога. Однако сегодня и эта неприятная работа принесла удовольствие. Вернувшись с водой и поставив ведра на табуретку у плиты, Анатолий Модестович спросил:
– Еще сходить?
Клавдия Захаровна взглянула на него с недоумением:
– Что это ты расхрабрился? Не надо, хватит.
– Ты не собиралась стирать?
– Какая там стирка, я чуть жива.
– Тогда я поколю еще дров, – сказал он.
– Некогда, – возразила Клавдия Захаровна. – Обедать пора, зови-ка лучше ребят.
* * *
После обеда Клавдия Захаровна мыла посуду, занималась какими-то хозяйственными делами, которые вроде и не назовешь работой, но которые требуют много времени и сил. Она точно предчувствовала, догадывалась, что предстоит тяжкий разговор с мужем, и тоже намеренно оттягивала его.
Она провозилась до десяти часов, потом они попили чаю, и Клавдия Захаровна стала укладывать детей спать. Это было всегда не просто – уложить ребят. Так же, как утром поднять.
В доме воцарилась тишина.
– По телевизору ничего нет, Толя?
Они недавно купили телевизор, но смотрели его редко. В основном по выходным у телевизора сидели дети. А взрослым все некогда. К тому же старый Антипов и не любил смотреть, его раздражало, что люди на экране слишком маленькие, кукольные. «Противно, – говорил он. – Делают из человека черт знает что!..»
– Ты спишь? – спросила Клавдия Захаровна.
– Что?
– По телевизору, говорю, ничего нет?
– А! – сказал он рассеянно. – Нет, ничего интересного.
– Чаю хочешь?
Она с какой-то тоской смотрела на мужа, и Анатолий Модестович понял, что жена о чем-то догадывается и что, как и он, боится предстоящего разговора. Боится, пожалуй, его признания.
– Не хочется, – ответил он, вздохнув. – Напился.
– Хоть бы рассказал, что нового в газетах пишут...
– Ничего особенного. Обо всем понемногу.
– Вот не пойму: почему это мужчины не могут обойтись без газет? Женщины обходятся...
– Нужно знать, что делается в мире.
– По-моему, все больше про футбол читают, – возразила Клавдия Захаровна.
– Далеко не все.
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Наш заведующий отделением только футболом и хоккеем интересуется.
– У каждого свои интересы, Клава!..
– Ой, чуть не забыла! – спохватилась она. – Сегодня к нам привезли больного, совсем молодой парень, с прободением язвы. Он даже не знал, что у него язва. Жена у него беременная, они молодожены. Вряд ли парень выживет... А жена такая красивая, ей всего девятнадцать лет. Горе-то какое, господи!.. Иногда подумаешь, сколько на людей разных болезней! А лечим плохо. Вроде стараемся, стараемся, все делаем, чтобы вылечить человека...
Говоря, Клавдия Захаровна смотрела по сторонам, выискивая, что бы сделать еще, чем занять себя. Время от времени она поглядывала на часы и удивлялась, что стрелки движутся медленно. Скорей бы приходил отец, думала она.
– Наши часы не отстают, Толя?
– Спешат на пять минут.
– Я все-таки заварю свеженького чайку, пока плита не остыла...
Мирное чаепитие помешало бы тягостному разговору, отсрочило бы его еще немного. Клавдия Захаровна действительно понимала, что муж не просто поссорился с Зинаидой Алексеевной, но что между ними произошло то самое, чего она всегда ждала и боялась. Не зря, нет, он ходит эти дни рассеянный, задумчивый, молчит... И отец вроде как не в себе. Злющий, того и гляди накричит на нее или на ребят.
«Молчи, молчи, милый», – мысленно говорила Клавдия Захаровна мужу, возясь у плиты с чайником.
– Клава, – решившись, сказал Анатолий Модестович. – Клава, я должен...
– Тише! – Она напряглась, прислушиваясь. – Никак кто-то из ребят проснулся?..
– Тебе показалось.
– Да нет же, нет. Слушай...
Из комнаты, где спали дети, вышел Жулик. Остановился у входной двери и стал принюхиваться.
На дворе громко скрипел снег. Жулик сделал стойку.
– Кто-то идет, – облегченно сказала Клавдия Захаровна. – Интересно, кто это в такой час?
– Может быть, Надя или Борис? – высказал Анатолий Модестович предположение. Он имел в виду молодых Костриковых, которые построили дом рядом с антиповским.
– Наверно, – согласилась Клавдия Захаровна.
Но пришел Захар Михалыч.
