Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"

Автор книги: Евгений Кутузов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА V

Диплом Анатолий Модестович защитил успешно, хоть и без блеска. Директор премировал его месячным окладом: видимо, с целью поощрить к учебе других руководителей-практиков.

Теперь бы впору отдохнуть, взять отпуск, съездить в дом отдыха или еще куда-нибудь, отвлечься от работы, от многолетних и однообразных забот, просто прийти в себя, однако нужно было браться за дело, которое он сам заварил. Тем более, Зинаида Алексеевна не оставляла в покое, а время от времени звонил или приходил Николай Григорьевич, интересовался.

Днем редко удавалось выкроить свободную минуту, чтобы подумать, сделать какие-то расчеты, и поэтому приходилось оставаться в цехе по вечерам.

Увы, и вечером не было покоя – раз начальник цеха на месте, у себя в кабинете, почему бы не обратиться к нему с каким-нибудь вопросом тотчас, не ожидая утра?.. И шли, шли люди, по важным делам и по делам, какие не требовали срочных решений. А он не умел отказать.

– Такими темпами мы будем потеть до второго пришествия, – выражала недовольство Зинаида Алексеевна.

– Вы правы, – соглашался он виновато, но все повторялось: его звали, и он, извинившись, уходил в цех, чтобы решить пустяковый вопрос, который решили бы и без него.

– Запретите, наконец, обращаться к вам после шести вечера! – требовала Артамонова. – Вы же начальник цеха, а не мальчик на побегушках, не дежурный мастер! Я не могу и не хочу – слышите? – сидеть здесь по ночам впустую.

Они действительно засиживались допоздна. Как и в годы учебы, Анатолий Модестович не знал ни дня, ни ночи. Он приходил домой разбитый, опустошенный. Если бы хоть уметь отключаться, когда это нужно!.. Лечь и уснуть. Где там! Глаза слипаются, тело гудит от страшной усталости и напряжения, нет сил, чтобы повернуться, поправить подушку, а в голове продолжается работа: расчеты, идеи, формулы...

Случалось, он вскакивал среди ночи, пугая жену, зажигал настольную лампу, хватался за карандаш, чтобы записать, зафиксировать немедленно, пока не забылась, какую-то мысль, пришедшую в голову во сне, а утром с досадой обнаруживал, что мысль-то была пустяковой, не стоящей внимания.

Клавдия Захаровна не одобряла такую работу, и он понимал ее, понимал, что она устала не меньше его за эти годы. Устала всегда ждать, не зная, когда именно он придет, а придя, приткнется тихонько рядом, боясь потревожить ее сон (как будто она спала!); устала волноваться, мучить себя вопросами – как он? что с ним? сыт ли?.. Устала просто от одиночества при живом муже, от роли даже не домохозяйки, а скорее домработницы, которую ценят, поскольку она необходима, и не замечают, раз она есть.

И все же она молчала долго, уговаривала себя, что значит так нужно.

Однажды ночью – под утро уже, когда занималась заря, – Клавдия Захаровна не выдержала, поднялась вслед за мужем с постели, накинула на плечи халат и присела рядом у стола.

Анатолий Модестович не сразу и заметил это, занятый очередной идеей, которая пробудила его. Заметив же жену, спросил отрешенно:

– Что, будильник звонил?! Черт, я и не слышал!

– Будильник не звонил, – едва сдерживая обиду и гнев, сказала Клавдия Захаровна.

– Но почему ты встала?

– Не спится.

– Плохо себя чувствуешь? – встревожился Анатолий Модестович. – Голова болит?

– Оставь мою голову! Ты мне муж или так просто лежишь рядом, чтобы место не пустовало?

– Извини. Понимаешь, тут одна любопытная мысль... И он начал объяснять жене что-то, чего она не понимала, да и не хотела понять.

– Хватит тебе! – Она выхватила у него карандаш и сломала пополам. – Надоело твое бдение, твоя работа, твои мысли! Мне нужен ты, слышишь, ты мне нужен, а не мысли!..

– Тише, тише! – испуганно прошептал он. – Детей разбудишь.

Ребята, все трое, спали в соседней комнате. Но стенки тонкие – дощатые перегородки, оклеенные обоями, и через них все слышно.

– Вот благость-то! – всплеснув руками, сказала Клавдия Захаровна. – Отец начинает проявлять беспокойство о своих детях. Ты ли это?.. А когда шляешься где-то по ночам, душа не болит за детей?

– Клава!..

– Я забыла уже, что ты мужчина, а я баба.

– Зачем ты так, Клавочка?

– А все затем, что пока еще я твоя жена, а не эта рыжая паскуда! – Она вскочила.

Анатолий Модестович тоже встал.

– Не смей, прошу тебя, – сказал он.

– Не командуй, здесь тебе не завод! Дети скоро забудут, как зовут их отца... Или ты думаешь, что если я мало получаю, а ты много... Если ты кормишь семью, значит тебе все можно, все позволено?! – Она всхлипнула, совсем по-ребячьи шмыгая носом.

– Ты понимаешь, что́ говоришь? – Все это было так неожиданно, что Анатолий Модестович не находил нужных, веских слов в свою защиту. Да ведь он и не знал, почему должен защищаться.

– Я все вижу, все...

– Ну, что ты видишь? Успокойся, возьми себя в руки...

– Вижу! – зло повторила Клавдия Захаровна.

– Ты не в себе. Упрекаешь меня бог знает в чем... Пойми, наконец: я занят очень важной работой.

– Всю жизнь так. – Она опять громко всхлипнула. – А о нас ты подумал? Тебе с нами неинтересно, живешь для себя, для своего интереса. А нам, когда нам жить? Господи, зачем я согласилась выйти за тебя! Жила бы спокойно...

– Прошу тебя, успокойся. Ложись спать... – Анатолий Модестович попытался обнять ее.

– Не трогай меня, не трогай! – Она отпрянула к стене и загородилась руками. – Не смей... Лапай свою рыжую, а ко мне больше не прикасайся!..

– Хорошо, я брошу эту работу. Довольна?

– Мне не нужны, не нужны твои милости! Можешь бросить нас, проживем без тебя и без твоих милостей. Иди, держать не буду и плакать тоже, не бойся.

Анатолий Модестович решительно не знал, как разговаривать с женой, как успокоить ее, как убедить, что она не права... «А может, – подумалось вдруг, – в чем-то она права? Может, в чем-то я виновен перед нею?..»

Хотя бы в том, что действительно совсем не бывает дома, не уделяет внимания ни ей, ни детям, живет как бы сам по себе, отдельной какой-то жизнью. И в том еще, что нравится ему Зинаида Алексеевна. Себе не солжешь.

Возможно, он все-таки нашел бы убедительные слова в свою защиту, которые успокоили бы жену, и она поверила бы в его невиновность, поверила бы тому, что упреки ее беспочвенны и несправедливы – чего проще, если женщина хочет поверить, если готова винить во всем себя, – но тут постучали в дверь.

– Кто там? – спросила Клавдия Захаровна с испугом, дрожащими пальцами застегивая халат. Она подумала, что проснулся кто-то из ребят.

– Я, – ответил старый Антипов.

– Входи, отец.

Он вошел, прикрыв за собой дверь плотнее, и сказал холодно, с каким-то даже презрением:

– Дня мало, чтобы выяснять отношения? Или взбесились оба?!

– А днем твоего зятя не бывает дома! – ответила Клавдия Захаровна. У нее был всклокоченный вид и припухшие от слез глаза. – Он у нас занят важными делами, живет, как квартирант, только ночевать изволит являться. А лучше бы и не являлся вовсе, знала бы хоть, что ждать некого.

– На то работа, а ты как думала?

– Знаю я, какая работа. – Клавдия Захаровна презрительно посмотрела на мужа.

– Замолчи! – крикнул старый Антипов.

– Люди говорят, – пробормотала она. Окрик отца подействовал на нее.

– Люди, люди!.. Словно наследство делите. А я покуда не собираюсь помирать. И помру когда, ничего не останется. Нечего, понимаешь, всякие сплетни собирать, люди наговорят, только уши развешивай. А свой ум есть?.. – Захар Михалыч повернулся к зятю. – И ты хорош, жену унять не можешь, к порядку призвать. Какой же ты мужик после этого?!

– А что я могу сделать? – ответил Анатолий Модестович, пряча глаза.

– Откуда мне знать? Ты ее муж, ты и думай и знай, что надо делать, когда жена постромки норовит порвать. А держать должен в руках жену, иначе грош тебе цена.

– Между прочим, – сказала Клавдия Захаровна, – он меня не запрягал! И вообще я не лошадь.

– Помолчи, кому велено?! А ты, зять, вот какое дело... Эта Артамонова, с которой вы работаете, она ведь далеко живет, на электричке ездит?

– Да, – сказал Анатолий Модестович и покосился на жену.

Клавдия Захаровна настороженно слушала отца.

– Нечего ей по ночам таскаться. Пригласи ее к нам. Здесь и работайте по вечерам, места хватает, слава богу. А в цехе какая работа!

– Да я ее на порог не пущу! – взвилась тотчас Клавдия Захаровна, подступая к отцу. – Ишь, что придумал!.. Волосы выдерну с корнями, если придет!

– А сейчас спать, – не обращая внимания на дочь, сказал старый Антипов спокойно. – Дайте отдыхать и детям и мне. – Он повернулся и, чуть сгорбившись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, вышел из комнаты.

* * *

К черту, все к черту!.. Он больше не будет заниматься ничем, кроме исполнения своих непосредственных обязанностей. Люди спокойно работают и живут, и никто их не упрекнет в бездеятельности. Хватит и с него. Вот напишет докладную главному инженеру, изложит суть дела, свои соображения и – точка. Дальше пусть думает начальство. Все равно это походит на самодеятельность, а может, никому и не нужно?.. Лучше умыть руки. Даже красиво: пожалуйста, замечательная идея, дарю ее безвозмездно родному заводу. Берите, осуществляйте, пользуйтесь на общее благо! Не жалко.

Именно так он и поступит. Он не гонится за славой. Ему наплевать на приоритет и авторство. Покой в семье дороже. И устал он, измотался. За все годы, пока работает на заводе, ни разу по-настоящему не отдыхал – все некогда, некогда... А если и удавалось взять отпуск недели на две, занимался. Хватит. Диплом в кармане, можно пойти в отпуск. На целый месяц! Никаких забот. Кстати, и жена не отдыхала в этом году. Поедут они в Белоруссию, на его родину. А оттуда на юг, к Черному морю. Ни он, ни жена не бывали там. А там, говорят, прекрасно! Артамонова вернулась из Крыма загорелая, как мулатка. Между прочим, загар ей к лицу...

Поймав себя на том, что думает о Зинаиде Алексеевне, Анатолий Модестович чертыхнулся. Но тотчас Артамонова представилась ему на солнечном пляже. Как будто лежит она на спине, закинув за голову руки, в темных очках (чтобы не выгорели ресницы) и в зеленом (обязательно в зеленом) купальнике, чуть-чуть подогнув стройные, красивые ноги, и мужчины, проходя мимо, тайком рассматривают ее...

«С ней бы съездить на юг», – неожиданно подумал Анатолий Модестович, и ему сделалось бесконечно стыдно за свои мысли, и он заставил себя не думать больше о Зинаиде Алексеевне.

Жена права: так дальше жить нельзя. Это не жизнь. Сколько она взвалила на себя дополнительных трудностей и хлопот, пока он заканчивал институт! Все для него, все ради него. А что получила взамен?.. Ведь воды не разрешала принести, дров наколоть. «Занимайся, Толенька, мы как-нибудь управимся». И с детьми он почти не видится, растут при отце без отца. Уходит, они спят. Приходит – опять спят. А по выходным, чтобы он мог отдохнуть, ребят выпроваживают из дому... Как в теплице его содержат, а он не замечает, не ценит этого, принимает заботу о себе как должное...

В кино теперь будут ходить, в театр, в гости. Он запишется в библиотеку... Вот только поговорит сегодня с Артамоновой, скажет ей, что решил кончать с этой «самодеятельностью».

Все до мелочей обдумал и взвесил Анатолий Модестович по пути от дома до цеха, собираясь прямо с утра зайти к Зинаиде Алексеевне. Однако не получилось: до десяти в кабинете толпился народ, как обычно в начале смены, а в десять началась «пятиминутка», которая затянулась минут на сорок. Когда же она закончилась, в кабинет неожиданно вошел тесть. Увидав его, Анатолий Модестович испугался, подумав, что дома что-то случилось...

– Не беспокойся, – сказал Захар Михалыч, – дома все в порядке. Зашел посмотреть, как ты тут командуешь.

– Пожалуйста, а я подумал...

– А чего может случиться? Ты ничего не менял, не переставлял после Николая Григорьевича?

– Нет.

– Ну и хорошо, – похвалил Захар Михалыч. – А то, бывает, уйдет старый начальник, не успеет порог переступить, а новый все на свой лад переделывает. Обидно это. Люди тобой довольны, я тут разговаривал с некоторыми. Я сяду?

– Конечно, конечно! Вам где удобнее?

– Все равно. – Он сел на стул возле двери. Обычно на этом месте сидели провинившиеся. – Зови Артамонову, – вдруг сказал Захар Михалыч, – Хочу побеседовать с ней.

– Ни к чему, – возразил Анатолий Модестович.

– Это как понимать?

– Ведь вы хотите ее пригласить к нам домой?

– И что, если хочу?

– А я решил бросить это дело.

– Так, так... – пробормотал старый Антипов. – Бросить, значит... А дальше?

– Подам главному докладную. Если идея действительно стоящая, поручат специалистам...

– Стало быть, ты не специалист? Зинаида Алексеевна тоже не специалист?

– Она прекрасный инженер.

– А ты?

– Не мне судить.

– А на кой черт было учиться? – сказал Захар Михалыч. – Чтобы чего-то не знать, диплом не нужен. Незнающих и без тебя полным-полно. А насчет идеи я справлялся у Николая Григорьевича. Зови!

– Напрасно все это, Захар Михалыч.

– Самому позвать? – Старый Антипов привстал, и Анатолий Модестович понял, что будет так, как хочет тесть.

Зинаида Алексеевна пришла тотчас. Увидав Захара Михалыча, она удивленно вскинула брови.

– Здравствуйте...

– Здрасте, Зинаида Алексеевна. – Старый Антипов встал. – Извините великодушно, это я попросил Анатолия Модестовича побеспокоить вас. Дело, понимаете, такое... Вы бы присели, а то неловко как-то разговаривать.

Она села.

– Слушаю вас, Захар Михайлович.

– Николай Григорьевич рассказывал мне, что вы затеяли важную для завода работу...

– Это правда, – сказала Артамонова. – Только затеяли не мы, а ваш зять. Я тут сбоку припека, в качестве рабсилы. – Она усмехнулась.

– Вместе, – возразил старый Антипов.

– Вы недовольны этим? – напрягаясь, спросила Зинаида Алексеевна. Похоже, ей не нравился этот разговор. Она не любила, когда ее поучают, а за поучения часто принимала и обычный дружеский совет.

– Наоборот, – сказал Захар Михалыч. – Очень даже доволен. Ну, мое довольство или недовольство, как я понимаю, не имеет значения. Вот зять говорит, что вы бросаете работу...

– Как бросаем?! – Она с недоумением посмотрела на Анатолия Модестовича.

– Я хотел сказать вам об этом, но не успел.

– Уже сказали. Это ваше дело и ваше право. – Она отвернулась.

– Нет, это дело общее, – проговорил старый Антипов. – И ваше, и мое, и Николая Григорьевича. Что бы и было, если бы каждый делал только то, что ему хочется.

– Слыхали? – сказала Артамонова, обращаясь к Анатолию Модестовичу.

– Но вы же сами знаете, что мы почти не продвигаемся, а время идет!

– Умейте поставить себя! – поморщившись, возразила она. – Разумеется, если вы по-прежнему будете отрываться от дела, чтобы решить проблему, куда свалить стружку, или бегать по уборным в поисках ремонтников, тогда мы никогда не продвинемся...

– И я про то! – вставил Захар Михалыч, довольный, что удалось ловко направить разговор. – Вы тут сидите по вечерам, маетесь, а работать вам мешают.

– Виноват Анатолий Модестович. Я ему сто раз говорила, чтобы запретил...

– Виноватого найти легче легкого, а дело понятное: когда начальник на месте, всем он нужен.

– Не знаю. – Зинаида Алексеевна пожала плечами. – Я бы на его месте запретила.

– Вы – одно, он – другое. От характера не спрячешься.

– Значит, выхода у нас нет.

– Есть, – сказал старый Антипов. – Надо спрятаться от вопросов. Дом у нас просторный, целая комната стоит пустая. Приходите и работайте спокойно, никто не помешает.

Этого она не ожидала, и ей нужно было время, чтобы прийти в себя, осмыслить предложение Захара Михалыча. Вынув из какого-то потайного кармашка зеркальце, Зинаида Алексеевна стала поправлять прическу, которая вовсе не нуждалась в этом. Она догадалась, конечно, что не ради дела, вернее – не только ради него старый Антипов пришел сюда и предлагает ей приходить в их дом. Не так он прост, как может показаться. Скорее мудр, чем прост. К тому же, будучи отцом и дедом, видит и понимает больше других. Нет, не обдумав тщательно всего, он не пришел бы сюда, не предложил бы работать им в собственном доме. Значит, он считает, что так лучше и спокойнее для всех?

Возможно, он прав. Они будут на глазах у него, у жены Анатолия Модестовича, у детей...

Она спрятала зеркальце и повернулась к Анатолию Модестовичу.

– А вы что же молчите?

– Если работать, то это, наверно, выход...

– От вашего дома до вокзала далеко?

– Семь минут ходьбы, – сказал Захар Михалыч.

– Это хорошо, а то я отсюда еле-еле успеваю на последнюю электричку. На прошлой неделе опоздала, ночевала на вокзале. Спасибо, милиционер пустил в свою каморку.

Анатолий Модестович покраснел. Он помнил тот вечер. Они задержались дольше обычного по его вине, а после он пошел домой, не догадавшись проводить Зинаиду Алексеевну на станцию. Или побоялся, что их могут увидеть вместе?.. Правда, она все равно не успела бы на электричку, но можно было бы что-то придумать. Поймать такси, например. Попутную машину. Мало ли! Ведь безвыходных положений не бывает. И хотел еще проводить, уже настроился, однако у моста попрощался и заспешил домой.

– В том-то и дело, – проговорил Захар Михалыч. Он достал папиросы, но закуривать не стал. Поднялся, натянул на голову кепку и пошел из кабинета. Открыв дверь, обернулся и сказал Зинаиде Алексеевне: – Мы ждем, приходите. И без всяких там.

– Спасибо, Захар Михайлович. Я подумаю.

* * *

Какое-то время – может быть, две минуты, а может, полчаса – после ухода старого Антипова они молчали. Зинаида Алексеевна сидела, закинув ногу на ногу, смущая Анатолия Модестовича. Она знала, что смущает, делала это нарочно, чтобы больнее наказать его и за ту ночь, когда вынуждена была ночевать на станции, и за сегодняшний разговор. А он сидел на своем обычном месте, пытаясь не смотреть на нее. «Позвонить кому-нибудь?» – думал он. Телефон спасительно зазвонил сам. Анатолий Модестович поспешно схватил трубку.

– Слушаю! – громче, чем надо, сказал он.

Оказалось, что кто-то ошибся номером.

– Что с вами? – спросила, усмехаясь, Артамонова. – Вы точно в воду опущенный.

– Неважно себя чувствую, – солгал он.

– Понятно. Объяснить не хотите, почему надумали бросить работу?

– Трудно.

– Работать или объяснить?

– И то и другое. Устал, видимо.

– Это, разумеется, аргумент. Особенно в ваши годы. – Она поднялась, одернула неуловимым движением платье и подошла к окну. – Признайтесь: предложение тестя для вас тоже было неожиданным?

– Не совсем.

– Значит, вы знали?

– Был дома разговор.

– И ваша жена категорически против моего появления в доме? Не обещала выцарапать глаза?

Зинаида Алексеевна протянула руку и взяла со стола папиросу. Анатолий Модестович редко видел, чтобы она курила, не любил вообще, когда курят женщины, но ему нравилось, как это делает Артамонова...

– Да нет, – сказал он, вздохнув.

– Глаза выцарапать не обещала, уже хорошо. Ну, а если испортит прическу, это не так страшно. – Она потушила папиросу. – В сущности, глупо все. Я должна была сразу отказаться от этого творческого содружества. Не бабье занятие – творить. Рожать, куда ни шло... Вас не шокирует моя откровенность?

– Напрасно вы так, Зинаида Алексеевна.

– Вы думаете, я ругаю себя, казню?! Ничуть не бывало! Я просто анализирую. Мы с вами инженеры и должны анализировать. Так вот: мне нравится ваша идея. Я знаю, что если мы доведем дело до конца, получим огромную премию. У меня никогда не было много денег, а я давно мечтаю купить шубу, беличью. Меркантильные интересы? Плевать! Что делать, если у меня нет не только заслуженного, но вообще никакого мужа, а любовники почему-то не догадываются подарить шубу. – Она посмотрела на Анатолия Модестовича так, что он понял: ни о какой шубе Зинаида Алексеевна не думает. – Хорошо бы к шубе муфту и шапку... Сейчас муфты выходят из моды, а зря. По-моему, это красиво, когда симпатичная женщина прячет руки в муфту. Вам нравится?

Не было сомнений – она пыталась вызвать неприязнь к себе, разозлить Анатолия Модестовича, чтобы увеличить, расширить до безграничности нейтральную полосу, разделяющую их, а добилась противоположного. Он вдруг понял, что Артамонова не только инженер, не только холодная, рассудительная женщина, одержимая работой, но и просто женщина, похожая на всех других женщин, с теми же слабостями, желаниями, с извечной, неистребимой жаждой любви, ласки. Разговоры о шубе, о премии – чепуха. И никаких любовников у нее нет, потому что Зинаида Алексеевна не та женщина, которая станет довольствоваться малым, крохами с чужого стола...

– Я принимаю предложение вашего тестя, – сказала она. – Разумеется, если вы не против. Бросить же дело на полпути мы не имеем права. Николай Григорьевич не простит нам этого. Да я и сама не простила бы этого себе. Решайте, а то мы засиделись.

– Я не против, – ответил Анатолий Модестович.

– Тогда я пойду. У вас больше нет ко мне вопросов?