Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА XII
Тревожно, как-то ненастно и неуютно стало в доме. Если бы позволительно было говорить на эту тему, тогда, может быть, не ощущалось бы такого сильного гнета. Но всякие разговоры об этом между старым Антиповым и Клавдией Захаровной были как бы под молчаливым обоюдным запретом, и оттого они особенно болезненно и остро переживали случившееся, переживали каждый по-своему. Оба понимали, что дело не в случае, не в эпизоде, сколь бы драматичным и непоправимым он ни казался. Главное – отношения вообще, сумма отношений и, возможно, умение и желание простить близкого человека, найти в своей душе оправдание его проступку, хотя бы сам этот человек не находил оправдания. В этом прочность и нужность бытия, участие двоих в одной жизни, а не в поисках вины и виновного...
Вину другого искать не нужно – она всегда на виду: не то и не так сказал, не туда пошел, не о том подумал... Точно живой человек со своим неповторимым характером, со своими неповторимыми же мыслями – тайными в том числе, – всегда может и обязан поступать, примериваясь к характеру и мыслям окружающих его людей, ориентируясь на чужое мнение. А что же останется ему, и разве не противен, не мелок человек, проживающий чужую волю?..
Никогда прежде не задумывался над такими вопросами старый Антипов, занятый постоянно близкими, конкретными хлопотами, которые не оставляли сил и времени думать о чем-то отвлеченном, думать вообще о жизни, о ее сложности и запутанности, но вдруг прояснилось с отъездом зятя, что в жизни-то нет ничего отвлеченного, необязательного для кого-то, что все происходящее, хотя бы и в чужом доме, и в чужой семье, все-все каким-то образом затрагивает и тебя, затрагивает уже потому, что может повториться в твоем доме, в твоей семье. Далекое только кажется далеким, чужое – чужим, а в действительности все тесно связано между собой, все переплетено, и это и есть жизнь...
Вот не знал старый Антипов женщину, нарушившую покой в семье, не ведал о том, что она существует на свете, а свела жизнь его зятя с нею, и оказалось, что от постороннего вроде бы человека зависело благополучие его дочери, его внуков. А может, и не от нее зависело благополучие? Может, это обман, иллюзия, а она всего лишь случайный встречный, с которым, когда бы не было причины внутри семьи, зять разминулся бы спокойно, не обратив внимания?..
Нельзя так просто разрушить хорошо построенный дом. Нельзя и поломать крепкое благополучие, если оно действительно крепкое.
Об этом же думала и Клавдия Захаровна. Но ей, пожалуй, было труднее. Старый Антипов заботился, чтобы не распалась семья, чтобы осталась незапятнанной их фамилия, чтобы внуки не выросли сиротами при живых-то родителях, а она не могла не думать о своих оскорбленных чувствах, о своем неудавшемся счастье. Конечно, прежде всего она – мать, но и жена, женщина. Любящая женщина. Просто с обманом примириться можно, но когда обманывают твою любовь...
Старый Антипов, отвлекая себя от постоянного напряжения, в каком он пребывал дома, вынужденный играть роль непосвященного, брался за любую общественную работу.
Он был членом комиссии, которая разбиралась в причинах неровной работы завода и должна была дать рекомендации о целесообразности или нецелесообразности задуманной реорганизации.
Исполком выделил участок земли для коллективного садоводства, и он безропотно согласился принять Участие в работе правления садоводства от парткома, хотя ему-то сад был вовсе не нужен.
В заводской многотиражке завели рубрику «Поход бережливых», и он вошел в состав общественной редколлегии.
А еще депутатские обязанности, совет ветеранов завода, завком, частые выступления в школах и в ремесленном училище – все это требовало много времени, и старый Антипов теперь почти не бывал дома.
– Тебе лишь бы из дому уйти! – упрекала Клавдия Захаровна, завидуя, что отец может себе позволить это и, пожалуй, не догадываясь, как она близка к истине.
– Раз люди доверяют мне, я не имею права отказываться, – оправдывался Захар Михалыч, понимая, что дело вовсе не в доверии людей. Или не только в нем.
– Сам всюду суешься, вот и доверяют.
– Не лезь! – сердился он. – Кто-то же должен заниматься общественными делами.
– Но почему именно ты?
– А почему именно не я?
Разговоры эти повторялись часто. Старый Антипов в душе соглашался с дочерью, обещал себе, что откажется от каких-нибудь поручений, будет больше бывать лома, однако ничего не менялось.
Зарастали в огороде грядки, дичали яблони. Случались дни, когда Клавдия Захаровна сама должна была колоть дрова, а раньше готовых дров всегда было припасено на месяц вперед.
Наталья притащила котенка, и он недели две не замечал этого. Заметил, когда едва не раздавил его в темных сенях. Котенок замяукал жалобно, обиженный, Захар Михалыч от неожиданности отпрянул в сторону, потом наклонился, на ощупь нашел теплый, живой комок и взял на руки.
– Откуда ты здесь? – спросил котенка.
Клавдия Захаровна, выйдя в сени на шум, сказала неодобрительно:
– Наталья принесла. Я велела выбросить, хватит в доме собаки, так не слушается.
– А зачем выбрасывать? – сказал старый Антипов, лаская котенка. – Пусть на здоровье живет. Как его звать?
– Мартыном придумали назвать.
– Хорошее имя, – одобрил он. – Смешное. Пусть живут вместе – Жулик и Мартын.
– Они и так вместе, только ты не видишь, – усмехнулась Клавдия Захаровна. – Спят вдвоем у тебя.
– Неужели? – удивился он.
Пожалуй, с котенка Захар Михалыч как бы заново начал привыкать к дому. Уединившись в комнате с Жуликом и Мартыном, они беседовали мирно и хорошо. Говорил-то старый Антипов, а собака и котенок слушали – Жулик, лежа рядом на кровати, а Мартын на коленях. Их внимание более всего нравилось Захару Михалычу. Говори себе сколько влезет, спорь, соображай вслух – никто не опровергнет, не возразит, а иллюзия разговора сохраняется, раз есть кому слушать, и мысли текут ровно, спокойно, предоставляя возможность разобраться, отделить главное от неглавного, вникнуть в их сокровенный, глубинный смысл, потому что всякая мысль имеет глубинный смысл. В живом споре с другим человеком обязательно что-нибудь упустишь, собьешься либо забудешь в горячке доказательств, озабоченный тем, чтобы оказаться правым, а сам себе можешь позволить и отступиться от истины, признать свою неправоту, можешь испытывать себя в таком споре, проверяя на прочность и жизненность убеждения...
– А жить-то надо, – повторял старый Антипов, вспоминая Кострикова и жалея, что его нет, а вот если бы он был, растолковал бы, объяснил, в чем и где была ошибка, которая привела к тому, что приходится лгать внукам, изворачиваться перед людьми, кривить душой перед родной дочерью...
* * *
И жили.
Не всегда, может быть, как того хотелось бы, как заслужили жить, но и жаловаться грешно – нельзя, понимал старый Антипов, прожить другую жизнь, потому что у каждого она своя и одна...
Внуки подрастали, не зная особенных забот, огражденные от них, наполняя дом шумом, весельем, жизнью, прибавляя хлопот взрослым. Хлопот, которые бывают и неожиданными, как летний снег, но всегда приятны, ибо нет на свете ничего лучше и прекраснее, чем святая и радостная даже в несчастье забота о потомстве, о продолжении рода. Всякая птичка, зверь всякий радуются по-своему пробуждению и становлению новой жизни, заботятся, как умеют, как велено природой, а человеку без этих забот хоть ложись и умирай преждевременно...
Не понимал и не хотел понимать старый Антипов людей, для которых дети в обузу, в тягость. Он жалел их, сострадал им и считал, что они зряшно живут на свете, бессмысленно тратят свои силы и, пожалуй, занимают в жизни место, не принадлежащее им, хотя и думают, что и у них есть какая-то большая цель. Они похожи в своем бесполезном, никому не нужном движении на белку в колесе или – того хуже – на обыкновенное водяное колесо, которое крутится, не производя ни света, ни тепла, не выполняя никакой полезной работы, а лишь для того, чтобы продолжать это бесполезное кручение.
Человек не может каждый раз начинаться заново – это было бы вопреки разуму. Проживая свою жизнь, он не проживает жизнь вообще, а только маленький ее отрезок во времени, наследуя родителям, продолжаясь в детях. А иначе заботы людей ограничивались бы собственной, личной жизнью, после которой хоть потоп, хоть гибель всего сущего на земле.
Сознательно отказываясь от детей, человек думает, что тем самым приобретает покой и свободу, а ни покоя, ни свободы не бывает без детей. Обман это, призрак, не покой, а прижизненная смерть, ибо, еще существуя, знаешь: продолжения не будет...
Зато какое это огромное, несказанное счастье – возвращаться в дом, где тебя ждут и встречают дети и внуки твои! Они повиснут на тебе, и каждый станет требовать своей, большей доли внимания и ласки, каждый захочет, чтобы ты выслушал первым именно его, и как это радостно, как приятно, если ты можешь обласкать всех, если у тебя есть чем ответить на бескорыстную любовь и привязанность. Не потому ли старый Антипов в дни, когда выдавали зарплату, шел в магазин купить для внуков подарки?.. Дорогих не покупал, но и любая мелочь вызывала бурный восторг и ответную радость детей, потому что это им принес дед. Так и строилась самая великая, великая из великих, пирамида бытия: радость на радости, ласка к ласке...
Ни за что на свете Захар Михалыч не смог бы расстаться с внуками, в которых сосредоточилась вся его жизнь, весь ее смысл. Все они одинаково и бесконечно любимы им, хотя Наталье и перепадало чуть больше внимания и нежности – она сирота, как бы хорошо ни относилась к ней Клавдия Захаровна. Не беспричинно, нет, задумывался старый Антипов об этом, не было его беспокойство о возможном расставании с внуками безосновательным...
Дорого было ему собственное счастье, которого он не мыслил без внуков, но еще дороже их счастье и счастье дочери, а для них-то оно не полное, куцее, как бы постриженное наголо, без отца и мужа.
Была обида за себя, была и ревность, но превыше и глубже всего было все-таки понимание, что отец и муж прежде всех. Дед, может быть, и хорошо, когда он есть, а отец должен быть.
От Анатолия Модестовича регулярно приходили письма и денежные переводы. Захар Михалыч понимал, что наступит день – и состоится примирение дочери с зятем. Клавдия – в мать. Отходчивая, незлопамятная, и унаследовала же она что-то от матери, ибо родители и мертвые остаются учителями – первыми и последними... Но что тогда, когда состоится примирение? Зятю трудно будет вернуться сюда, в их общий дом, и не вышло бы так, что Клавдия с детьми захочет переехать к нему, и он, старый Антипов, не сможет воспротивиться этому, не посмеет. Его интересы и желания потом, после, а главное – сложить в целое семью, которая распалась не по злому умыслу, но по недоразумению...
Когда пришел первый перевод, Клавдия Захаровна отказывалась идти на почту получать деньги.
– Мне ничего не нужно от него! – заявила она. – Раз уехал, захотел пожить один, без нас, пусть живет. – Ей непременно нужно было объяснить отцу, что она не хочет никакой помощи от мужа, но объяснить так, чтобы отец не понял истинной причины.
Вот здесь старому Антипову было удобно и уместно промолчать, только промолчать, и примирение оттянулось бы на долгий, неизвестный срок, и перестало бы болеть сердце за внуков, которые сегодня здесь, с ним, а завтра, может, будут далеко отсюда...
– Деньги присланы не тебе, – сказал он. – Детям. Ты не имеешь права отказываться. Твое дело расписаться за получение, раз они несовершеннолетние.
– Обойдемся без подачек, – возразила она, но в голосе ее было не столько гнева и возмущения, сколько неуверенности.
– Твой муж не на курорте отдыхает, а работает там, куда его послали. И отцовские деньги не подачка. – Он понимал волнение и – не слепой – радость дочери, ее готовность поехать к мужу, если он позовет, Но и спешить нельзя. А гонор ее показной, для удовлетворения неуемного женского самолюбия и каких-то ложных, придуманных принципов. Не сразу бросаться навстречу – это правильно в их положении, нужно время, чтобы затянулась, зарубцевалась рана и забылась обида, но отталкивать человека – глупость.
– Хорошие отцы не присылают деньги по почте, – не сдавалась Клавдия Захаровна, – а приносят домой сами, как все нормальные люди.
Ему показалось, что дочь говорит с чужих слов.
– Хороших отцов много, – вздохнул он, – а вот хороших работников почему-то меньше. Ты бы поменьше, Клавдия, слушала этих самых нормальных людей, сама думай. И не горячись, не выставляй колючки. В горячке и спешке люди теряют разум, а он тебе один на всю жизнь отпущен.
– Сто раз слыхала!
– Бывает, полезно и тыщу раз услышать, чтобы понять.
– Не хочу понимать!
– Чего ты не хочешь понимать?.. – насторожился старый Антипов, угадывая в интонации Клавдии Захаровны больше, чем она сказала.
– Вообще...
– А вообще и о том подумай, что на мою и твою зарплату не разгонишься. Дети вон обносились.
– Устроюсь по совместительству, медсестры везде требуются. – Она возражала уже по инерции, лишь бы оставить за собой последнее слово.
– Медсестры требуются, это верно, а матери?
– Как-нибудь.
– Ты и как-нибудь сможешь, – сказал Захар Михалыч, стараясь быть спокойным, рассудительным, – а у Татьяны нет пальто теплого.
– Наташкино доносит.
– Было бы что донашивать. После Натальи в утильсырье не примут. Ступай на почту и сразу же отпиши, что деньги получили. Много он что-то прислал, сам-то с чем живет? – Он повертел в руках извещение.
Перевод был на восемьсот рублей.
– Оклад, наверно, большой, – сказала Клавдия Захаровна с иронией. – Главный инженер, не шутка!
– Ведьма ты порядочная, – укорил ее старый Антипов. – Радоваться надо, а ты...
– За кого радоваться?
– За мужа, за кого же еще.
Он говорил это больше для себя, чем для дочери, чтобы утвердиться в мысли: зять не потерян для семьи, он не отрезанный ломоть. Обиды – обидами, неприятности – неприятностями, без них не обойдешься, а жизнь остается жизнью. Можно, если очень уж хочется, закрыть глаза, заткнуть уши, отвернуться можно, но нельзя убежать, скрыться от самой жизни и решения трудных вопросов. Разве что вместе со смертью. Да и то кто-то должен будет дорешать недорешенное тобой.
Похоже, об этом думала и Клавдия Захаровна. И она не допускала мысли, что они навсегда расстались с мужем, однако уступить ему легко, без показного хотя бы отвержения, не могла, полагая, быть может, что своею неуступчивостью возвышает себя над обстоятельствами. «Ты не очень-то поддавайся, – советовали приобщенные к истине приятельницы, всегда знающие, как до́лжно поступать другим. – Помучай его как следует, а потом прости. Сильнее любить и уважать станет».
Ей не приходило в голову, что отец все знает, все понимает, угадывая за обиходными словами их сокровенный смысл, а спорит с нею лишь затем, чтобы подыграть ей, потешить ее самолюбие, отчего она быстрее смиряется. Знал, знал старый Антипов, что и деньги дочь получит, и письмо мужу напишет прямо на почте, а после будет с тревогою ждать ответного от него письма, ревнуя, когда долго нет весточки, к неизвестным ей женщинам, которые окружают там мужа, выискивая в его письмах между строк вроде бы отчуждения, холодности, а на самом-то деле знаков внимания, уверений в верности, невысказанных прямо жалоб на тягость и даже невозможность дальнейшей разлуки. Может быть, и покорности...
Но как поступить старому Антипову? Как устроить, чтобы зять вернулся в их дом, чтобы, презрев гордыню, пошел обратно на завод?.. Если бы директором по-прежнему был Геннадий Федорович! А его нет больше – свалила тяжелая болезнь, и теперь он лежит парализованный. Перевели в Москву и главного инженера.
Одно оставалось – ждать. Ждать, как повернутся события, а это, ждать в бездействии, самое трудное...
* * *
Тяжело давалась разлука с семьей и Анатолию Модестовичу.
Он скучал по жене, по детям, скучал по тестю, к которому был привязан искренне и всей душой, просто по дому и по прежней своей работе, хотя именно работа и спасала его от мучительной тоски, какой он не знал никогда прежде.
Он работал как одержимый, не жалея сил, тем более завод, когда Анатолий Модестович приехал сюда, был как бы при последнем издыхании, хоть распускай людей и заколачивай ворота. Так что дел хватало. Однако оставались ночи с постоянной бессонницей. Он глотал чуть ли не горстями снотворное – не помогало. Часами лежал на казенной койке (выдал под расписку комендант общежития), покуда не заболят, не онемеют бока, потом подымался, бродил по комнате, курил... Он видел свет, если было не очень поздно, в доме напротив, знал, когда и за какими окнами он погаснет и люди, живущие за этими стенами своей жизнью, одинаково похожей и непохожей на жизнь остальных людей, пожелают друг другу спокойной ночи. Эти обыденные, незаметные для большинства пустяки казались ему исполненными огромного смысла и значения, бесконечной радости и тепла, а своя комната была холодной, неуютной, точно казарма.
Бог знает сколько вечеров и ночей провел Анатолий Модестович в безуспешных, пустых попытках разобраться в собственном прошлом, в поисках веской, основательной причины, которая могла бы если и не оправдать, то уменьшить его вину, но, не умея лгать, всегда и неизбежно приходил к одному: любил Зинаиду Алексеевну. Может быть, и продолжает любить.
Много раз он собирался поехать на выходной в Ленинград – езды-то всего ничего, – чтобы навестить своих, но наступала суббота и являлся страх. Воображение приводило его к дому Зинаиды Алексеевны, и он представлял, как подходит к парадной, поднимается по лестнице, стоит у двери, не решаясь протянуть руку к звонку, как выходит она, и уже только при мысли об этом неистово колотилось сердце...
Он заставлял себя не ехать, зная, что не в силах будет не пойти к Зинаиде Алексеевне и что, побывав у нее, потеряет право искать примирения с женой, потеряет уважение тестя, а вместе с тем и право вернуться в семью.
Он жил как бы транзитным пассажиром, оказавшимся на глухой, малопроезжей станции, не ведающим, когда придет нужный поезд, придет ли вообще и возьмет ли его, если все-таки придет. Жил в тревожном, неспокойном ожидании перемен, которые должны произойти, но скоро ли это случится и что принесут ему перемены, думать боялся.
Отчасти и поэтому он писал жене короткие, сдержанные письма, писал регулярно, однако не очень часто, не навязывая поспешного мира, который именно из-за поспешности мог бы оказаться недолговечным, обманчивым. Вел тихий, размеренный образ жизни, если можно говорить о размеренности, когда человек работает по двенадцать часов в сутки, питался в заводской захудалой столовой, изредка позволяя себе зайти в ресторан при вокзале – другого в городе не было. Иногда по вечерам играл партию-другую в шахматы с соседом, своим помощником по службе. Жена соседа, Антонина Ивановна, женщина кроткая, благонравная, мечтающая о том великом дне, когда мужа ее переведут в Ленинград, часто упрекала Анатолия Модестовича.
– Разве так можно жить? – говорила она. – Вы же совсем молодой человек, а обрекли себя на затворничество. Не хорошо и не нужно.
– А мне нравится, – отшучивался он.
– Проехались бы в Ленинград, развеялись бы там... – Она не знала правды о его семейных делах, но, пожалуй, о многом догадывалась. Просто была убеждена, что у Анатолия Модестовича какой-то драматический неоконченный роман и он, будучи человеком нерешительным, ушедшим с головой в работу, не умеет или поставить точку, или бороться за свое счастье.
Возможно, Антонина Ивановна ускорила то, что должно было произойти, подтолкнула Анатолия Модестовича к действию: он все-таки решился однажды и поехал в Ленинград...
Долго кружил возле дома, где жила Зинаида Алексеевна. Наконец вошел в парадную. Все было, как представлялось: он медленно поднимался по лестнице, еще дольше стоял у двери и протянул руку к звонку лишь тогда, когда этажом выше хлопнула дверь и кто-то стал спускаться.
Звонок глухо продребезжал в глубине квартиры.
Анатолий Модестович напрягся весь, ожидая услышать шаги, однако дверь открылась неожиданно и бесшумно.
На пороге стояла пожилая женщина.
– Вам кого? – спросила она, не выпуская цепочку.
– Зинаиду Алексеевну, – упавшим голосом ответил он. – Артамонову...
– Простите, не расслышала, – женщина наклонилась.
– Зинаиду Алексеевну! – громче повторил Анатолий Модестович.
– А она больше не живет здесь, – сказала женщина, с интересом разглядывая его.
– А где?
– Вот этого я не знаю. Знаете ли, она не докладывала мне. Куда-то уехала с мужем.
– С мужем?! – воскликнул он удивленно.
– Да, да, с мужем, а с кем же еще? – Женщина пожала плечами. – Если вы позволите, я закрою дверь. Сквозняк сильный, а у меня хронический бронхит.
– Конечно, конечно, – нелепо пробормотал он. – Простите за беспокойство.
– Всего хорошего.
Дверь захлопнулась.
«Глупо, чертовски глупо! – говорил себе Анатолий Модестович, спускаясь вниз. – Можно было бы обратиться в справочное бюро, но я не знаю ни года ее рождения, ни где она родилась. Впрочем, скорее всего в Ленинграде...»
Он вышел из парадной на свет и теперь только осознал, что глупость не в том, что он не знает года рождения Зинаиды Алексеевны, а в том, что он приходил сюда.
И вдруг со страхом подумал, что кто-нибудь из знакомых случайно может увидеть его здесь. Этот страх погнал его прочь, и Анатолий Модестович не заметил даже, как оказался на вокзале. Ему было стыдно незнакомых людей, которые, казалось, обо всем прекрасно догадываются, он чувствовал себя низким, подленьким человечком, умеющим нашкодить, напакостить, но неспособным отвечать за свои поступки, трусливо избегающим положенной ответственности.
С первым же поездом, благо ждать пришлось не долго, он уехал.
Антонина Ивановна удивилась его скорому возвращению, но промолчала, угадав, что поездка оказалась неудачной, ненужной.
– Устали? Ох уж эти поездки!.. Я страшно устаю в поездках.
– И я устал, – признался он.
– Вы-то молодой, а каково нам, пожилым людям? Мы поэтому редко и бываем в городе, – городом она называла Ленинград, – а я так люблю театр, Анатолий Модестович! Кино никогда не заменит театра истинным ценителям живой сцены. Хотите, я сварю вам крепкого кофе?
Тут он вспомнил, что Антонина Ивановна просила купить в Ленинграде натурального кофе и хороших конфет.
– Простите, ведь я совсем забыл!
– Ничего, ничего, – простила она. – У меня еще есть немного, пока хватит. Сварить?
Он подумал о кофе и понял, что голоден. Легко перекусил утром, перед отъездом в Ленинград, и с тех пор не ел.
– Спасибо, я пойду поужинаю в ресторан.
– И правильно, – похвалила Антонина Ивановна.
Не часто Анатолий Модестович бывал здесь, а когда случалось заглянуть, садился возле окна, которое выходит на перрон (впрочем, все окна во всех вокзальных ресторанах выходят на перрон), благо столик этот не бывал занят, на нем всегда лежала картонка с надписью: «Служебный».
За окном – постоянное движение, обычная железнодорожная суета. Уличная, городская суета – совсем другое. Никогда не знаешь, куда и зачем спешат люди, поэтому их торопливость кажется бессмысленной, лишенной необходимости, а на вокзалах все ясно: люди суетятся и спешат потому, что им нужно ехать или встречать кого-то, они боятся опоздать, не поспеть, и эта боязнь оправдана и необходима.
Вот бежит, переваливаясь точно утка, старушка, волоча огромный фанерный чемодан, похожий на сундук, и корзину, обвязанную пестрой тряпицей. Она ждала прибытия поезда посредине перрона, а у нее, должно быть, билет в общий вагон (старушки с такими чемоданами всегда ездят в общих вагонах), который останавливается в конце перрона, и теперь старушка спешит из последних сил. Праздные пассажиры мягких и купейных вагонов кричат что-то, смеются, они жаждут дорожных приключений, разнообразия, им надоела купейная скука, преферанс, жидкий казенный чай, а свои собственные заботы они, веселые и смешливые, оставили дома...
«Интересно, куда она едет? – провожая старушку взглядом, подумал Анатолий Модестович. – Наверно, к сыну или к дочке, которые живут в большом городе, редко пишут письма, не чаще вспоминают мать, и вот она решилась сама навестить детей, посмотреть придирчивыми материнскими глазами, как они там устроились, в своих городах, все ли хорошо и ладно у них, как видится ей из далекого провинциального далека...»
– Никак вы уснули, Анатолий Модестович? – потревожила его официантка. – Который раз спрашиваю.
Он повернулся, потеряв из виду старушку.
– Извините, Леночка, засмотрелся.
– Красивая девушка? – Она улыбнулась.
– Напротив, бабушка.
– А какой вам интерес в бабушке?
– Смешная очень.
– Что будете кушать?
Его знали в ресторане, как знали всех «видных» людей города.
– Что повкуснее. Я ужасно голоден.
– Лангет?
– Можно и лангет, – согласился он. – И граммов двести коньячку.
– Вы же не пьете, Анатолий Модестович! – удивилась официантка.
– Не пьет знаете кто?
– Курица?
– Нет.
– А кто же еще?
– Филин, – серьезно сказал он. – Днем он спит, а ночью магазины закрыты.
– Вот уж точно! – смеясь, согласилась она. – Больше ничего?
– Закусочку какую-нибудь. И узнайте, не найдется ли для меня немного натурального кофе в зернах.
– Что вы, Анатолий Модестович! Мы варим кофе из пачек, с цикорием.
– В котле?
– Вообще-то в котле, но вам в кофейнике.
– Жаль, – сказал он.
Басовито, уверенно прогудел локомотив, дернулись вагоны, и Анатолий Модестович снова повернулся к окну посмотреть, успела ли старушка добежать до своего общего вагона. Она успела – копошилась в тамбуре за спиной проводника, пытаясь втиснуться с чемоданом-сундуком и корзиной в узкую дверь.
«Счастливого тебе пути, бабушка! – подумал Анатолий Модестович. – И чтобы все хорошо было у твоих детей».
