Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)
Сам старик Антипов по-прежнему хмуро молчал.
– Красивое название, – мечтательно проговорила Татьяна. – Умели раньше давать названия, не то что теперь. Мне, что ли, махнуть куда-нибудь? Надоело все...
– Я вот тебе махну! – строго сказала Клавдия Захаровна. – Учиться надо, нечего о глупостях думать.
– Учиться, учиться и учиться... – без воодушевления повторила Татьяна. – Лернен, лернен унд лернен. Скучно. – Она вздохнула. – Не для меня это. Екатерины Дашковой или Софьи Ковалевской из меня не получится, я нецелеустремленная, а быть просто дипломированной бабой тоже не хочется...
– Перестань, – мягко сказал Анатолий Модестович.
– Молчу, папочка! Слушай, Наташка, а ты что, полаялась со своим хахалем?
Клавдия Захаровна выронила хрустальный фужер, и он разбился с нежным мелодичным звоном.
Старик Антипов поднялся, оттолкнул ногой стул и вышел из комнаты.
Анатолий Модестович покачал головой.
– Что я такого сказала?.. – растерянно пробормотала Татьяна. – Подумаешь, уже и спросить стало нельзя! Все такие нервные, щепетильные, прямо художественные натуры...
– Дурочка, – спокойно сказала Наталья. – Какая же ты еще дурочка, Танька!..
– Не блеснула умом, нет, – усмехнулся Анатолий Модестович.
– Я же пошутила, честное слово! – оправдывалась Татьяна. – Ну, прости меня, Наташенька! Милая, хорошая... – Она бросилась обниматься.
– Ладно тебе! Пошутила и пошутила. – Наталью ничуть не оскорбили, не обидели слова сестры. Ей было смешно.
Все дело в деде. Он точно бы ждал, когда ему дадут повод показать свое недовольство и что он пока хозяин и старший в доме.
– Человек сначала обязан подумать, а потом, если это не выходит за рамки приличия и не доставит никому огорчения, может шутить, – наставительно сказал Анатолий Модестович. – А тебя, Татьяна, как будто все время кто-то дергает за язык.
– Бросьте, дядя Толя, – успокоила его Наталья. – Пустяки. Просто дед не в духе. Пойду за ним. – Она поднялась. – А ты...
– А я дура, дура, дура!.. – клеймила себя Татьяна. – Папа прав: вечно у меня язык вперед мысли выскакивает...
– Придерживать надо, – сказала Клавдия Захаровна.
– Не могу! Вот прикажу себе, чтобы молчать, а оно само говорится. Уже пробовала прикусывать язык, до крови даже... – Вид у нее был виноватый.
– Возьми себя в руки, – улыбнулась Наталья, пожалев сестру.
– Ты не сердишься?
– Не сержусь. А в жизни все гораздо сложнее, чем тебе кажется сейчас.
– Я понимаю, ты не думай...
– Молодец, что понимаешь. – Наталья опять улыбнулась, поцеловала Татьяну в щеку и пошла за стариком Антиповым, чтобы вернуть его к семейному столу.
Никому другому это не удалось бы, хотя злился он именно на Наталью.
ГЛАВА XVII
Пожалуй, лишь Анатолий Модестович понимал, что Наталья покидает дом из-за Михаила. Еще когда они помирились с женой и Клавдия Захаровна с согласия отца переехала к Анатолию Модестовичу с дочкой, Михаил отказался (ему было десять лет), захотел остаться жить с дедом и с Натальей. Он был привязан к ней больше даже, чем к матери. Однако в то время – дети же! – никто не придал этому значения, тем более старик Антипов. Он вообще был бы рад, если бы все дети жили с ним, а Клавдия Захаровна и Анатолий Модестович также были рады сделать ему что-то приятное. Это было выходом из положения, поскольку устраивало всех.
Позднее Анатолий Модестович заметил, что привязанность сына к племяннице сделалась серьезнее и опаснее, чем обычная дружба брата и сестры. Это его обеспокоило, но ничего предпринять он не мог, потому что и после перевода в Ленинград (его назначили начальником производства большого завода, а вскоре и главным инженером) Михаил наотрез отказался жить с родителями. Причин настаивать у Анатолия Модестовича вроде бы не было – все, в том числе и Клавдия Захаровна, считали, что мальчику лучше не переходить в другую школу, – а признаться жене и тестю в своей догадке он не считал возможным. Подумав, он решил, что, в сущности, это мальчишеская блажь, увлечение, которое пройдет незамеченным. Пусть Михаил по-прежнему живет с дедом, пусть спокойно заканчивает школу и идет в армию, а там будет видно. Поступить в институт сын не успеет, потому что два года сидел в шестом классе.
Так думал Анатолий Модестович, чувствуя себя виноватым перед тестем и племянницей, и был он благодарен Наталье, что она нашла выход из положения, взяв ответственность на себя, не посчитавшись с тем, что вызывает недовольство деда и, быть может, его пожизненную обиду.
– Ты убеждена, что поступаешь правильно и что потом не будешь жалеть? – спросил он, когда они собрались уезжать домой и Наталья вышла проводить их.
– Не знаю.
– Ты ведь... из-за Михаила?
Наталья удивленно посмотрела на Анатолия Модестовича.
– С чего вы взяли?
– Да так... – Он вздохнул и отвернулся, и она поняла, что Анатолий Модестович обо всем догадывается.
– В общем, из-за него тоже, – призналась она. – Но не только.
– А что еще?..
– Сама не пойму, дядя Толя.
Наталья не лгала.
По правде сказать, она не очень-то серьезно относилась к тому, что Михаил влюблен. То есть она понимала, конечно, что это так и что далее жить под одной крышей, когда он вернется из армии совсем уже взрослым, будет невозможно, однако не это побудило ее оставить дом. Скорее, в этом она искала оправдания своему поступку, потому что вовсе не обязательно им было бы жить вместе. В конце концов Михаил мог бы жить с родителями, у них просторная квартира, тем более он собирался после армии поступать в институт, а ездить отсюда далеко и неудобно... Было нечто смутное, неосознанное. Пожалуй, было и недовольство собой и работой, хотя многие завидовали ей. Кто из ее соучеников не мечтал остаться в Ленинграде?.. Мечтали все, а остались немногие. В том числе и она. Конечно, не обошлось без помощи Анатолия Модестовича, который ко времени, когда Наталья заканчивала университет, был уже директором завода: он взял ее к себе в Бюро технической информации – БТИ, – где Наталья числилась инженером, а занималась редактированием инструкций, правил пользования бытовыми приборами, выпускаемыми заводом кроме основной продукции, проспектов и тому подобного. Работа в общем-то вполне приличная, зарплата для начала неплохая, начальство же было довольно Натальей.
Она не была слишком загружена и помимо основной работы писала заметки и корреспонденции в заводскую многотиражку, а случалось – и в солидную молодежную газету. Ее охотно печатали, и редактор многотиражки присматривался к Наталье – со временем он хотел взять ее в штат. Не бросала она и первого своего увлечения, живописи. Быть может, она смогла бы даже поступить в Мухинское или еще в какое-нибудь художественное училище, знакомые и родственники находили, что у нее талант, но побоялась и пошла в университет на филологический. Вернее, не побоялась, а решила, что хорошего художника из нее все равно не получится, быть же посредственностью среди других посредственностей не хотелось. А вот для себя, для души заниматься любимым делом никто запретить не может.
В чердачной комнатке, которую старик Антипов когда-то отделал для Прохора Данилова, Наталья устроила себе мастерскую. Ходить на натуру она стеснялась, да и времени не было для этого, и поэтому все ее пейзажи были похожи один на другой – рисовала и писала то, что видела из окна. Копировала и старых мастеров. Работ своих она почти никому не показывала, разве что близким, тем более дед не поощрял ее занятий живописью. Правда, и не мешал, смотрел как на очередную прихоть. Но однажды они поссорились. Наталья пробовала написать автопортрет: она сидит обнаженная перед зеркалом и расчесывает волосы. Старик Антипов зашел зачем-то в мастерскую и, увидав картину (она была не готова, но узнать, что это обнаженная женщина, было можно), страшно разгневался.
– Срам! – кричал он вне себя. – Голая баба, ты что, с ума сошла?!
– Дедушка, но в этом нет ничего худого, – оправдывалась Наталья. – Старые мастера, например, любили писать обнаженных...
– А мне плевать на старых мастеров!
– И теперь учат...
– Когда мужик рисует голых баб, это хоть понять можно, – не унимался старик Антипов, – а ты женщина!.. Убери, чтоб мои глаза не видели такого стыда!
Спорить с дедом было бесполезно, убедить его – невозможно, и Наталья стала прятать работы, которые могли бы не понравиться старику Антипову.
Пожалуй, именно тогда она впервые ощутила какую-то смутную неудовлетворенность жизнью, работой, всем, что ее окружало, было привычным. Она еще не подумала об отъезде, вообще не подумала как-то изменить свою жизнь, а чувство неудовлетворенности росло, росло и сделалось навязчивым и беспокойным. Наталье начало казаться, что вокруг происходит необходимое движение – собственно жизнь, – словно все люди что-то делают, спешат, чтобы поспеть куда-то, выполнить свое назначение человека, а она будто пребывает в состоянии покоя, абсолютного притом покоя, и это более всего угнетало ее.
Может быть, она не видела, не чувствовала необходимости в своей работе.
Все одно и то же, одно и то же... Никчемные тексты, которые никто и никогда не станет читать; столь же никчемные бесконечные разговоры, и начальник БТИ с каждодневными требованиями не опаздывать на работу, а его подчиненные все равно опаздывали, и он, как заводная игрушка, инструкции к которым также приходилось редактировать, мечется по кабинету, задевая тучным телом мебель, и повторяет надоевшие всем, набившие оскомину слова...
– Пора, товарищи, кончать с расхлябанностью и недисциплинированностью! Я буду вынужден принимать к нарушителям самые строгие меры административного воздействия!..
Наталья думала при этом: «Как правильно: принимать или применять?»
Начальник продолжал:
– Серегина, вы почему опоздали на четверть часа?
– Ребенок заболел. Пришлось звонить бабушке, чтобы приехала и побыла с ним. А вообще-то я могла взять больничный.
– Допустим, это уважительная причина. А вы, Филимонова?
– Трамвай с рельсов сошел. Сорок минут стояли.
– Надеюсь, обошлось без жертв?
– Одну старушку увезли на «скорой». Но это от испуга.
– Неприятно. – Он качал головой. – А у вас, Галина Сергеевна, что случилось?
– В зубную поликлинику заходила. Знаете, как трудно достать номерок к зубному?! С шести утра надо отстоять в очереди, и то неизвестно, хватит ли номерков. Безобразие, честное слово!
Все лгали, и начальник БТИ знал, что лгут, однако никогда и никого не наказал за опоздание, не проверил, действительно ли у кого-то болен ребенок и сходил ли с рельсов трамвай. Наталью отчего-то бесила его мягкотелость, беспринципность, хотя она и понимала, что начальник просто-напросто очень добрый, душевный человек, что он не может и не хочет наказывать людей, причинять им огорчения и вообще пользоваться властью. Но более всего ее бесило особенное к ней отношение на работе – ведь все знали, что директор завода ее дядя. Правда, она не опаздывала на работу, добросовестно выполняла свои обязанности, но если бы и опаздывала, если бы не справлялась с делом, все равно, понимала Наталья, никто бы на это не обратил внимания...
Она не заметила, как сделалась раздражительной, вспыльчивой. Выходила из себя по любому пустяку, готова была ненавидеть людей за их разговоры о зарплате и премиях, которые им-то выплачивали бог знает за какие заслуги, о том, что и где можно купить, достать, куда лучше поехать в отпуск. Самое же противное, что Наталья понимала: она не имеет права осуждать людей, это нормальные житейские интересы и хлопоты. Ей и самой иногда хотелось вступить в разговор, похвастаться обновкой, рассказать что-нибудь смешное, чтобы всем вдруг стало весело и непринужденно, однако она подавляла это естественное желание.
– Что-то неладное творится с девочкой, – высказала как-то свои опасения Клавдия Захаровна старику Антипову. – Замкнутая какая-то она в последнее время, раздражительная...
– А-а! – отмахнулся он. – В ее годы все бесятся. Замуж пора, я так думаю. Семью заведет, и некогда будет беситься.
– По-моему, – усомнилась Клавдия Захаровна, – все сложнее.
– Придумываете вы себе сложности. Встретит, говорю, хорошего мужика, влюбится, как положено нормальной женщине, и всю ее хандру как рукой снимет.
В чем-то он был прав, а в чем-то и нет...
* * *
Михаил приезжал в отпуск и подрался на танцах в Доме культуры. С переломом нижней челюсти он попал в больницу, погуляв всего два дня.
Старик Антипов отказался ходить к нему, и Михаила чаще других навещала Наталья. Да ей было это и удобнее – по пути с работы домой.
В больнице она и познакомилась с Борисом Анатольевичем, лечащим врачом брата, специалистом по челюстно-лицевой хирургии. Был он немножко смешон, неповоротлив и даже неуклюж, как бывают неуклюжи люди, ушедшие в свое дело, фанатично преданные ему, однако глаза его, живые и добрые, какие-то ласковые, мягкие, понравились Наталье. В них была детская непосредственность, искренность, и она подумала, увидав впервые Бориса Анатольевича, что, наверное, он заботливый человек и хороший доктор – с такими глазами люди непременно умеют понимать и чувствовать боль других.
Она и сказала ему об этом, а он смутился, покраснел, точно девица, вдруг открывшая, что на нее смотрят с интересом мужчины.
– Меня, знаете ли, больные боятся...
– Не может быть! – сказала Наталья.
– В самом деле...
– Тогда больные боятся не вас, а вашей молодости.
– То есть как это понимать? – удивился он. Ему очень не хватало сообразительности в обычных житейских делах.
– Ведь все считают, что чем врач старше, тем и лучше, – сказала Наталья, чуточку иронизируя.
– Так оно и есть, – сказал Борис Анатольевич.
– Всегда? – прищурившись, спросила Наталья.
– Как правило, – потупившись, ответил он. – Опыт приходит с возрастом...
– Смотря какой опыт!
– Простите, я что-то не улавливаю...
– Я говорю, что ненавидеть ближнего тоже надо научиться. А вы, значит, вправляете челюсти алкоголикам?
– Зачем же так! – обиделся он. – Разве ваш брат алкоголик?
– Простите, это я пошутила неудачно.
– Если же говорить серьезно, – продолжал Борис Анатольевич, – то мы вправляем здесь челюсти и алкоголикам. Видите ли, Наталья Михайловна, для врача не существует ни алкоголиков, ни трезвенников. Разумеется, я не имею в виду наркологов.
– А кто для вас существует?
– Больные, которых я обязан лечить.
– Только обязан?
– Почему же «только»?..
– Но бывают же врачи, в том числе и пожилые, которые выполняют свой долг, и не более! – сказала Наталья.
– К сожалению. – Он опять покраснел и вовсе без надобности снял очки и стал протирать стекла. Он дышал на них, смешно складывая трубочкой губы, а после тщательно вытирал стекла полой пиджака.
– Нужно завести фланельку, – сказала Наталья, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
– Да, да, нужно... Все некогда...
Борис Анатольевич на какое-то время действительно явился спасением для Натальи, потому что в нем было что-то непривычное, неожиданное, и это что-то вызывало к нему интерес, а когда Наталья побывала у него дома, в грязной, захламленной холостяцкой комнате, обставленной старинной мебелью, ее интерес усилился еще больше. Пожалуй, в ней пробудилась извечная женская страсть кого-то опекать, за кем-то ухаживать, страсть, которая превращает просто женщину в жену и мать, и Наталья самозабвенно кинулась исполнять эту роль. Она мыла, чистила, буквально отскабливала комнату, стирала Борису Анатольевичу рубашки, носки и – удивлялась... Удивлялась тому, что он не проявляет по отношению к ней никакого мужского интереса.
По правде говоря, Наталью немножко злило это. Она часто смотрелась в зеркало, находила себя вполне привлекательной, даже красивой и никак не могла понять, почему этого не замечает Борис Анатольевич. «А может, – иногда испуганно думала она, – он не хочет замечать?..»
Так продолжалось несколько месяцев. Однажды Наталья затащила его домой, познакомила с дедом и с остальными родственниками, приехавшими на воскресенье. Борис Анатольевич произвел на всех хорошее впечатление, понравился всем, а после старик Антипов сказал ей:
– Выходила бы за него! Чего зря голову дуришь парню.
– Зря?.. – удивилась она. – Откуда ты взял это?
– Не слепой.
– Интересно... Очень интересно! В таком случае еще немножко подурю и, может быть, выйду. А тебе не терпится избавиться от меня?
– Дура! – обиделся старик Антипов.
– Я же пошутила, дедушка. Честное слово, пошутила!
– Пошутила!.. – повторил он. – Правнуков, – сказал, – хочется на руках подержать.
– Это-то дело не хитрое.
Возможно, Наталья и вышла бы замуж за Бориса Анатольевича, если бы он не откладывая сделал ей предложение. А он все не решался, и когда бы ему говорить о любви, когда бы открыть свои чувства, приласкать ее, он начинал рассказывать о небывалых переломах челюстей, о сложнейших операциях, которые делает его шеф, об успехах и неуспехах медицины вообще. Он читал лекции, и Наталья узнавала много нового, но вместе с тем и бесполезного для себя, вовсе не нужного ей. Это было скучно, и она замечала в Борисе Анатольевиче недостатки, каких не видела прежде. Он не уверен в себе, у него нет собственного мнения... Он готов идти в филармонию, хотя не любит и не понимает серьезной музыки, готов хвалить фильм, если его хвалят другие, с восторгом отзывается о книге, которую прочел его шеф... Наталью стала раздражать его манера снимать без надобности очки и протирать их полой пиджака, а ведь раньше это только смешило ее, не более...
Была ли это обида любящей женщины, оскорбленной недостаточным вниманием, или неприятие человека, случайно вызвавшего короткий интерес к нему, не оставившего ничего в душе, этого Наталья не знала, не могла и не умела разобраться. Она искренне жалела Бориса Анатольевича, думая о том, что ему тяжело приходится в жизни с его беспомощностью, беззащитностью и неприспособленностью. Он не даст сдачи обидчику, не растолкает толпу локтями, хотя бы толпа и состояла сплошь из подлецов. Когда ему наступают на ногу, он, краснея, говорит «ничего, ничего», даже не дождавшись извинений...
Может быть, рассуждала Наталья, сами по себе эти качества и хороши, по крайней мере, они показывают воспитанность человека, интеллигентность, однако жить-то он должен не только с теми, кто считает для себя неприличным наступать на чужие ноги и работать локтями, не обращая внимания на окружающих!
Все-таки мужчина должен быть сильным, уверенным в себе, способным, когда надо, на дерзкие поступки.
Своими сомнениями она поделилась как-то с Клавдией Захаровной.
– Трудно, Наташенька, давать советы в таких делах. Тебе жить. Ты любишь его?
– Не знаю, – призналась Наталья. – Иногда кажется, что люблю, а иногда он мне противен.
– Видишь, – сказала Клавдия Захаровна. – Подумай как следует, а потом уж решай.
Пожалуй, все-таки Наталья была увлечена, хотя и убеждала себя, что познакомилась с Борисом Анатольевичем специально для брата – пусть видит и не разжигает в себе ненужной страсти, – потому что и после возвращения Михаила в часть их отношения какое-то время оставались прежними. Возможно даже, что она вышла бы за Бориса Анатольевича, но случайность помешала этому.
У них совпали отпуска (вряд ли это было случайностью!), и Борис Анатольевич неожиданно предложил отдохнуть на теплоходе. Не на туристском, а просто так, купить билеты и плыть куда-нибудь. Предложение понравилось Наталье, и она согласилась...
* * *
У них была маленькая двухместная каюта, где едва-едва можно было повернуться, но очень уютная, чистенькая, с веселой цветной занавеской на окне, которое смотрелось на третью, верхнюю палубу. И это, пожалуй, было единственное неудобство: по палубе мимо окна целыми днями прогуливались пассажиры, наслаждаясь чистым воздухом и красивыми пейзажами.
Все на теплоходе считали Наталью и Бориса Анатольевича мужем и женой, и это, в сущности, было недалеко от истины. Здесь они впервые сблизились. Он оказался нормальным мужиком, и оттого Наталья вдруг разочаровалась в нем окончательно, потеряла к нему всякий интерес, который сама же и придумала и поддерживала, взяв однажды в голову, что он человек необычный, не как все другие мужчины. А необычна была разве что его профессия. Да и то для Натальи. Она уже просто не могла слышать рассказы о переломах преимущественно нижних челюстей, а ничего другого, кажется, Борис Анатольевич не знал или не хотел знать. Его не занимали ни люди, ни замечательной красоты пейзажи, мимо которых проплывали, ни древности...
– Смотри, смотри, – толкала его Наталья, – какая прелестная церквушка, верно?.. А стоит-то, стоит, словно в зеркало, в воду смотрится. Прелесть какая!
– Очень мило, – соглашался он, и она понимала, что ему глубоко безразлична эта красота.
Наталья еще не оттолкнула совсем его, не прогнала. Временами ей была приятна его горячая мужская ласка, в ласках она как бы забывалась, но все-таки и знала уже, что не выйдет за него замуж, потому что с ним можно умереть от скуки и дикого однообразия. Борис Анатольевич то ли угадал ее состояние, то ли решил, что пришла пора объясниться, и однажды, когда они собирались к завтраку, сказал, что они должны расписаться. Наталья причесывалась и видела в зеркале его лицо. Было оно: спокойным и бесстрастным. Скорее всего, он думал о чем-то другом.
– Почему ты говоришь об этом именно теперь? – спросила она.
– Но, Наташенька, это же очевидно!
– Понимаю, понимаю... Положение обязывает, так? – Она усмехнулась, выронила заколку, которую держала в зубах, и долго шарила на полу, покуда не отыскала ее.
– И положение тоже, – сказал Борис Анатольевич, терпеливо дождавшись, когда Наталья выпрямится. – Но главное, Наташенька, что я люблю тебя.
– Что же сначала: положение, которое обязывает, или любовь?
– Не надо придираться к словам. Разумеется, прежде всего любовь. Я давно люблю...
– Прекрасно! А я-то думала, что ты не способен любить ничего и никого, кроме сломанных челюстей. Значит, ошибалась.
– Вот видишь! – сказал он вдохновенно и обнял ее.
– Ты мешаешь, – отстранилась она. – Я занята делом.
– Прости.
– Я не совсем понимаю, почему, если обнаружилась любовь, непременно нужно бежать в загс?.. Разве нельзя любить, не имея в паспорте соответствующего разрешения, заверенного печатью?
– Ты шутишь?
– Отнюдь, – сказала она.
– Тогда я ничего не понимаю!
– Еще не все потеряно, когда-нибудь поймешь.
Борис Анатольевич снял очки и стал протирать их, а поскольку был он без пиджака, то делал это концом галстука. Наталья засмеялась и ласково потрепала его волосы.
– Ведь мы с тобой, – бормотал он растерянно, – в некотором роде являемся мужем и женой....
Что-то жалкое, требующее участия, было сейчас в его глазах, и Наталья почувствовала раздражение. Она не была грубой по натуре, не была и циничной, только излишне, быть может, прямолинейной, но не терпела, когда люди, особенно же мужчины, выглядят жалкими, затравленными.
– Если ты будешь жениться на каждой бабе, – сказала она презрительно, – с которой удастся переспать, тебя надолго не хватит.
– Наташа!
– И потом... На кого ты оставишь поломанные челюсти и выбитые зубы?
– Не надо, я прошу тебя! – взмолился Борис Анатольевич.
– Прости. И давай не возвращаться к этому разговору. Всему свое время. Мы с тобой в отпуске, совершаем замечательное путешествие и пока оставим все, как оно есть. Так лучше.
В тот день они почти не были вместе, а за ужином Наталья задержалась в ресторане, и к ней, когда она осталась за столиком одна, подсел мужчина. Был он бородатым, отчего возраст его казался неопределенным, ехал в полном одиночестве от самого Ленинграда и вызывал поэтому живейший интерес у всех пассажиров теплохода.
Наталья тоже давно приметила его.
– Не помешаю? – спросил он.
– Не помешаете.
– Почему вы сегодня без супруга?
– Вас это не устраивает?
– Да как сказать... – Он почесал бороду. – Позвольте: спросить: вы куда путешествуете – в Чернигов или из Чернигова?
– А вы не слишком много задаете вопросов незнакомой женщине?
– В таком случае, давайте познакомимся: меня зовут Петр, а вас, если не ошибаюсь, Наташа?
– Не ошибаетесь. Путешествую я скорее в Чернигов, чем из Чернигова. А вы?
– Я возвращаюсь домой с лесозаготовок. Каждое лето занимаюсь этим отхожим промыслом.
– И много зарабатываете? – Наталья понимала, что он треплется.
– Когда как. В этот раз маловато вышло.
– Жаль, – сказала она.
– Увы! – Он развел руками. – Но вы все-таки не сказали, куда плывете на этом корыте...
– В никуда, – ответила Наталья.
– Отлично! И как вам это удается, путешествовать в никуда, когда вокруг все целеустремленные, знающие, зачем и куда они двигаются?
– О, совсем просто, – сказала она. – Прихожу на вокзал или на пристань, смотрю в расписание и, ткнув пальцем наобум, покупаю билет.
– А если пальцем не дотянуться?
Они рассмеялись оба. Петр признался, что он художник. Наталья постеснялась признаться, что тоже «балуется», но с удовольствием слушала рассказы о местах, где они плыли, а в особенности ее заинтересовал город Белореченск. Утром следующего дня там должна была быть трехчасовая стоянка, и Петр убеждал Наталью, что непременно нужно посмотреть на этот прекрасный древний город.
– Каждый уважающий себя русский человек обязан побывать в Белореченске!
– Только русский?
– В том-то и дело, – сказал Петр, – что иностранцы смотрят, приезжают черт знает откуда, а мы мчимся в заграницы, когда под боком у нас такое!..
– Знаете, я русская и, кажется, уважаю себя. Вы бывали в Белореченске? – У нее было такое впечатление, что она уже слышала от кого-то это название, но в связи с чем и от кого – вспомнить не могла.
– Миллион раз.
– В таком случае, покажете мне город?
– С удовольствием! – пообещал Петр. – А ваш супруг?
– Он вряд ли захочет.
– А как насчет челюстей? По-моему, он выступает в тяжелом весе... – Сам Петр был невысокого роста, щуплый.
– Не волнуйтесь, – смеясь, сказала Наталья. – Его профессия ремонтировать челюсти, а не ломать. Он хирург.
– Прекрасная профессия. Я всегда завидую докторам. Нет ничего более реального и благородного, чем лечить людей. Это даже прекраснее строительства домов и разведения садов.
– Вы, кажется, еще и поэт?
– Совсем нет, – сказал Петр и покачал головой. – Живописец может выразить свое понимание действительности, свое восприятие, не заботясь, поймут ли его или нет, а если поймут, то верно ли. А поэт обязан думать о читателях. Это – высшая ступень в искусстве, мне на нее не взойти.
Пожалуй, Наталья могла бы поспорить, на этот счет у нее было иное мнение, однако спорить она не стала.
* * *
Белореченск понравился ей, очаровал. И потому, что это был старинный русский городок, как-то по-особенному красивый, тихий, прозрачный, точно на акварели, утопающий в садах, прихваченных желтизной близкой осени, и потому еще, что прежде Наталья нигде в общем-то не бывала, кроме Москвы, Ленинграда и Крыма, а Петр оказался отличным гидом. Они бродили по Белореченску около двух часов, и Наталью все время не оставляло ощущение, что раньше она много слышала об этом городе...
Она вернулась на теплоход точно одурманенная увиденным, а Борис Анатольевич – вовсе уж неожиданно – устроил ей сцену.
– Где ты была? – налетел он, едва Наталья рассталась с Петром. – Я тут передумал черт знает что!..
– Господи, – устало сказала она, – я смотрела город.
– Но ведь ты могла заблудиться и отстать от теплохода.
– Ты же знаешь, Вере, что я была не одна.
– Ну да, ты была с этим бородатым пижоном! – Он поморщился.
– А почему ты вдруг решил, что он пижон? – Наталья пожала плечами. – Он художник, очень интеллигентный человек, прекрасно знает город.
– Может быть, он и художник, а что касается интеллигентности...
– Не надо судить по первому впечатлению, Боря. Иначе сам можешь оказаться в роли подсудимого.
– Ты выставила меня на посмешище. Все считают нас мужем и женой, а ты бродишь с посторонним мужчиной...
– Знаешь ли!.. – Наталья вспыхнула. – Это мое личное дело, с кем и где бродить.
– Но я люблю, люблю тебя!
– Помолчи про любовь. А что думают о нас с тобой все, мне абсолютно безразлично. Ты прав: женщинам нравится, когда их любят, но им быстро надоедает, когда об этом твердят без конца.
– Хорошо, хорошо, – сдался Борис Анатольевич. – Обещай, что когда мы вернемся в Ленинград...
– Никто не знает, когда мы вернемся и вернемся ли вообще. Вот наткнется теплоход на подводную скалу, и утонем все. Бывает же так, верно?.. И вообще я сейчас ни о чем не хочу думать.
– Ты окончательно отказываешь мне?
– Понимай как хочешь.
– А мне казалось...
– Мне тоже часто что-то кажется, – сказала Наталья с усмешкой. – Всем кажется. Ты добрый, порядочный человек, из тебя наверняка получится крупный ученый и уютный, благопристойный глава семейства. Жена нарожает тебе детей, ты даже не будешь замечать, когда она бывает беременная... Придешь со службы, попьешь чайку с вареньем из черноплодки, в которой куча витаминов, и сядешь в собственном кабинете писать очередную очень-очень научную статью...
– Остановись, Наташа!
– А я не стала бы рожать детей, потому что не люблю возиться с ними, не стала бы варить варенье, тем более из черноплодки, которую ненавижу, и вместо того, чтобы заниматься наукой, ты бы мыл у меня посуду, чистил картошку, за которой сам и ходил бы в магазин. Теперь признайся: тебя устраивает такая перспектива на обозримое будущее?
– Меня устраиваешь ты, – потухшим голосом молвил Борис Анатольевич.
– Неправда, – сказала Наталья. – Нельзя, милый, любить человека и не любить его привычек. Устраиваю я тебя сегодня, сейчас...
– Всегда!
– Ерунда. Найдется другая женщина, которая устроит тебя еще больше. Где-то она есть, живет.
– А ты злая, – тихо проговорил Борис Анатольевич.
– Не спорю. А зачем тебе злая жена? Это самое страшное, что можно придумать, – злая женщина.
– Все равно я люблю тебя.
– Опять за свое! Нельзя, понимаешь, нельзя любить женщину больше, чем она этого хочет. Слишком обильная любовь, как и слишком обильная пища, вредна. Такая любовь, Боренька, отнимает у людей их самостоятельность, делает их безвольными, беспомощными, как щенята. А ты обязан быть волевым, сильным, иначе ничего не добьешься в жизни и в науке. Я отняла бы у тебя последнее – желание чего-то добиваться, к чему-то стремиться. Ведь ты хочешь и мечтаешь жениться на мне, чтобы я всегда была рядом, да?..
– Конечно, – сказал он.
– Ну вот. А осуществленная мечта – уже не мечта, Боря. Как и достигнутая цель перестает быть целью. Видишь, нам обоим было бы плохо: у тебя не стало бы цели, а я лишилась бы удовольствия быть твоей мечтой! И все, хватит. Страшно хочу есть, скоро ли обед?..
– Наташа, родная моя!.. – Он потянулся, чтобы обнять ее.
