Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА II
Анатолий – теперь уже Анатолий Модестович – успешно заканчивал институт. Осталось защитить диплом. Он давно вынашивал одну идею, которая сулила хорошие перспективы, а главное – была «привязана» к производству, и ее осуществление дало бы возможность на том же оборудовании, с теми же рабочими значительно увеличить выпуск продукции цехом.
За долгие годы своего существования инструментальный цех претерпел множество реконструкций и реорганизаций. Когда-то это была ремонтная мастерская, потом – механосборочная, затем цех ширпотреба, и лишь перед самой войной был организован собственно инструментальный цех. В результате оборудование оказалось расставленным как и где попало, без учета технологии производства, разбросанным по всему цеху. Фрезерные, токарные, сверлильные и прочие станки стояли вперемешку, а слесарный участок размещался в трех местах. Все это мешало нормальной работе, рождало неразбериху. Какой-нибудь резец приходилось таскать по нескольку раз из одного конца цеха в другой, и подсобных рабочих, занятых на транспортировке, было почти столько же, сколько и рабочих квалифицированных. Примерно пятая часть продукции исчезала куда-то, покуда совершалось это хаотическое, челночное – туда-сюда, туда-сюда – движение. Многое терялось, кое-что и растаскивали по другим цехам: с инструментом на заводе все еще было худо.
Значит, оборудование необходимо расставить так, чтобы это соответствовало технологическому процессу, а слесарный участок «воссоединить». Это, пожалуй, прежде всего!
И еще. Квалифицированные слесаря, как правило, выполняют всю работу от начала до конца, а ведь именно хороших слесарей и не хватает. И зачастую срочный заказ ждет, пока освободится специалист, умеющий сделать все, а есть ли – всегда ли есть? – необходимость ждать? Ведь большинство операций вовсе не требует особенного мастерства и опыта! Как всякий даже полуграмотный человек умеет считать до десяти, так и многие операции (хотя бы и в самом сложнейшем штампе) доступны начинающему слесарю...
Мастер делает то, что может только он, тут же передает штамп новичку, новичок выполняет работу попроще и возвращает мастеру на доделку, доводку...
Просто и заманчиво! Удивительно, почему до этого не додумались раньше. Все очевидно, все как бы лежит на поверхности. Но именно поэтому Анатолий Модестович и не спешил, и прежде чем заявить тему дипломной работы в институте, он решил поговорить с Кузнецовым, зная, что Николай Григорьевич выслушает и не станет иронизировать, если окажется, что он изобретает колесо.
– Один, значит, сверлит дырки, другой нарезает резьбу? – улыбнувшись, спросил Кузнецов. – Специализация!
– Не в дырках дело, – запальчиво возразил Анатолий Модестович, удивляясь, что Николай Григорьевич не понял его. – Элементарная неразбериха. Вот! – Он достал эскиз. – Проходной резец двадцать на тридцать. Проследите его путь в цехе. Путешественник какой-то!
– Не лезь в бутылку, Модестович. – Кузнецов склонился над эскизом. – Интересно... Выходит, пять раз туда-обратно таскаем?..
– Бывает, и больше.
– Да... Идея хороша, но многого требует, а вот что получится в результате... Мы пока не знаем! Тут нужно все обдумать, взвесить, чтобы не наломать дровишек.
– По крайней мере не нужно будет каждому слесарю быть универсалом с высшим образованием!
Кузнецов рассмеялся громко.
– По-твоему, сейчас у нас сплошные универсалы?
– Зато и получается, что Серов или Зайченко по неделям, бывает, не выходят из цеха, а потом выполняют работу, с которой справится любой ремесленник.
– Они, Модестович, не пример. Такие специалисты необходимы. Они всегда были, есть и будут. А если их не будет, тогда нам с тобой здесь нечего делать.
Кузнецову нравилась горячность, запальчивость молодого Антипова (если бы еще всегда и во всем он был таким!), его убежденность. Он сразу понял – чего тут не понять! – какие перспективы сулит эта идея, но понял и другое: пока это именно голая идея, и ничего больше...
– Согласитесь, – продолжал Анатолий Модестович, не замечая, что начинает повторяться, – что далеко не вся работа, которую выполняет тот же Зайченко, требует его знаний...
– Допустим.
– Зачем же мы это делаем?
– Видишь ли, Модестович, моя работа тоже не всегда требует большого опыта. Кому-то позвонить, на кого-то нажать, что-то подписать, а от кого-то выслушать нелестные слова. Позвонить могла бы табельщица, нажать иной раз мог бы и ты...
– Вас на заводе знает каждый.
– Это к должности не относится. Подписать... Сам знаешь, что половина бумажек никому не нужные. А поругать директор может и свою жену. Но все вместе составляет сущность моей работы. Там пустяк, там хреновина, а в общем и целом – дело. Ну, это к слову. А что касается твоей задумки... Хороша! – Кузнецов развел руками. – Хороша, и только.
– Значит, вы поддержите? – воскликнул Анатолий Модестович радостно.
– Погоди. Задумка, повторяю, хороша. Но непроста, как тебе кажется?
– Да проще не бывает!
– А план? Нам его никто не уменьшит, не скостит. Скажут: дерзайте, добры молодцы, когда выкарабкаетесь, пересмотрим план в сторону увеличения, а пока... Ты меня понимаешь, Модестович?
– Но ведь выгода очевидна, Николай Григорьевич! Неужели нельзя временно поступиться чем-то, чтобы завтра наверстать?
– Многое из того, что сегодня очевидно и не требует доказательств, вчера было загадкой. Скажи кому-нибудь, что земля имеет форму чемодана, – засмеют. А сколько понадобилось времени и даже человеческих жизней, чтобы доказать, что земля круглая?.. – Он пристально, испытующе смотрел на своего заместителя, точно не просто ждал возражений – веских, основательных, но желал их. – Почему ты не пришел со своей идеей год или два назад?
– Ну... – Анатолий Модестович растерялся, не зная, что ответить.
– Я, можно сказать, всю жизнь в этом цехе работаю, а вот не заметил же этой... очевидности! Не обращал внимания. Выходит, был нужен именно ты со своей неуемностью, грамотностью...
– Какая там грамотность! – Он покраснел. – И вы сравниваете несоизмеримое. Ваш опыт...
– Опыт ерунда, если он обращен в прошлое, – сказал Кузнецов и вздохнул, словно сожалея о чем-то. – А в мире, Модестович, все соизмеримо, это я тебе точно говорю. Природа не ошибается. Все зависит от того, с какой колокольни смотреть на мир. Повыше влезешь – побольше увидишь, а поленишься или испугаешься высоты... – Он безнадежно взмахнул рукой, и этот его жест показался молодому Антипову каким-то неживым, усталым. – Инженер из тебя получился хороший, а дипломат, прости за правду, ни к черту.
– А зачем мне быть дипломатом?
– Дипломатия – наука тонкая, мудрая. Она повсюду требуется. Вот ты, например, для чего собираешься защищать диплом? Чтобы твою работу положили в архив на вечное пыление и на корм мышам?.. Нет! Иначе взял бы тему какую полегче, попроще. Верно?
Анатолий Модестович кивнул согласно.
– Теперь давай раскинем мозгами, коли уж они даны нам от рождения. Ты что, нахрапом собираешься затеивать перестановку оборудования и все прочее? Этот станок в угол, этот – поближе к свету, напоказ?..
– Почему же?
– Значит, по науке, с расчетом?
– Разумеется.
– А от чего танцевать будешь? – Кузнецов прищурился. – Какие-то исходные данные понадобятся, чтобы доказать начальству, что перестройка не блеф, не маленькая заплатка на большой дыре, а полезное и необходимое дело?
– Понадобятся.
– Они у тебя есть?
– Ну...
– Гну! – Кузнецов вскочил. – Одному тебе с этой задачкой не совладать, придется обратиться к начальству...
– Вы думаете, начальство меня не поддержит? – потерянно молвил Анатолий Модестович. Эта мысль как-то не приходила ему в голову.
– Почему?.. – сказал Кузнецов. – Поддержит всячески. Ты явишься к главному инженеру, например. К кому же еще? Так, мол, и так, Сергей Яковлевич. Я собираюсь защищать диплом, и у меня есть одна мыслишка, которая, если ее воплотить, принесет заводу солидные барыши. Улавливаешь, Модестович?
– Пока нет.
– А главный моментально уловит. Смекнет, что инструментальный цех и обождать может, есть цеха поважнее, где творится такая же неразбериха. Что главному инструментальный – вспомогательный, второстепенный! Похлопает главный тебя по плечу, похвалит, поможет защитить диплом, наверное, и немедленно создаст отдел или специальное бюро, которое будет заниматься внедрением твоей идеи в жизнь по всему заводу! А тебя, как автора и специалиста с высшим образованием, назначат руководителем. Кино, а?..
– Я не собираюсь уходить из цеха.
– А кто тебя спросит?! – воскликнул Кузнецов и усмехнулся. – Приказ по заводу. Довести до сведенья начальников цехов и отделов, а также их заместителей. И вся любовь, Модестович. Не подчинишься приказу?.. Вызовут в партком. В порядке партийной дисциплины и в целях производственной необходимости... Знаешь такую формулировочку? Кстати, твой тесть первый поднимет руку, когда объявят строгача с занесением.
– Мрачноватое кино, Николай Григорьевич.
– Опять же с какой стороны посмотреть. Ты получишь диплом с отличием, повышение по службе, соответственно и оклад побольше, а я останусь без толкового заместителя. Такие пироги с горчицей.
– Значит, вы против, – сказал Анатолий Модестович разочарованно. – А я хотел просить, чтобы вы были моим консультантом.
– Кем, кем?!
– Консультировали чтобы диплом.
– Да из меня консультант, как уха из зайца! Рассмешил, ей-богу, ты меня рассмешил, Модестович. Я разве что в подручные твоему тестю гожусь. Да и то не возьмет – староват, силенок маловато. Знаешь, какое у меня образование? Три класса и четвертый коридор. Я на обыкновенных канцелярских счетах не научился считать – не постиг премудрости, а ты – консультантом!
Молодой Антипов смотрел на Кузнецова с недоумением. Он не предполагал, что у Николая Григорьевича нет образования. То есть знал, конечно, что нет высшего, но чтобы совсем, даже техникума... Столько лет руководит большим цехом...
– Удивляешься, как это я руковожу цехом? – улыбаясь, спросил Кузнецов. – Надо было, и поставили. Как в армии: не умеешь – научат, не хочешь – заставят. Практик я, выдвиженец. Слыхал такое слово – «выд-ви-же-нец»? Вот он я и есть. Потому и боюсь, что заберут тебя из цеха. Может, если бы не ты был заместителем, меня давно прогнали бы на пенсию. Я за тобой, как за каменной стеной. Оно можно руководить, когда другие работают, а ты ими руководишь.
– Преувеличиваете, – смутился Анатолий Модестович, но было ему и приятно слышать такое про себя. – Ничего особенного я не делаю.
– Настоящее дело не особенностями делается, – возразил Кузнецов. – Там чуть-чуть, здесь немножко... Как с больным хорошая сиделка. Слово ласковое мимоходом молвит, подойдет лишний раз, улыбнется, подушку поправит, когда надо, одеяло с полу подымет... Мелочи все, мелочи по отдельности, а глядишь – больной-то на ногах, выздоравливает! А на одних-то уколах и порошках на ноги не поднимешься, нет. Я это к тому, Модестович, что пока ты работаешь, мне не страшно уйти на покой. На тебя оставить цех готов хоть сегодня. Знаю, что не подведешь. А насчет консультанта... Попроси главного.
– Неловко.
– Тогда Артамонову. Женщина она умная, производство знает отлично. Без ее помощи все равно не обойдешься. – Кузнецов исподлобья взглянул на Анатолия Модестовича. – Впрочем, смотри сам. Советы давать легко. Важно не то, кто поможет, а то, как поможет. Да, что я еще хотел спросить?.. Ага! Диплом горит или терпит?
– Терпит пока.
– Ты в институте поговори, а к начальству на заводе обожди ходить. Я разузнаю, что и как. Эту... конъюнктуру выясню и тебе доложу, понял?
– Хорошо.
– Шутки шутками, а пора, пожалуй, мне на покой.
– Бросьте, Николай Григорьевич!
– Ладно, ладно. Этот вопрос мы обсудим вместе.
* * *
Отпустив молодого Антипова, Кузнецов долго сидел неподвижно, закрыв глаза. Даже не отвечал на телефонные звонки. Он понял вдруг, осознал, хотя и больно было признаваться в этом, что настал его час, что он просто обязан уйти. Не ради того, чтобы освободить место своему заместителю, не потому, что потерял уверенность в себе, необходимую хватку, а ради цеха, которому отдана лучшая часть жизни. Он нисколько не сомневался, что Анатолия Модестовича заберут в заводоуправление. Рано или поздно, но заберут обязательно. Об этом уже намекал по дружбе начальник отдела кадров. Правда, перевод намечался не в ближайшем будущем, однако и директор, и главный инженер присматривались к молодому Антипову. Вроде бы Сергей Яковлевич готовил его себе в заместители. Нельзя пропустить момент, и он, кажется, пришел, этот момент. Во всяком случае, повод будет.
«А на кого оставить цех? – думал Кузнецов, перекладывая с места на место какую-то бумажку. – Ну, год, от силы два я еще протяну, а дальше что?.. Начальника, конечно, найдут, место пустым не останется, но кто придет, что за человек, откуда? Сумеет ли поладить с людьми, не поломает ли, не порушит ли то, что складывалось, создавалось годами?.. Да и Модестовичу, – говорил себе Кузнецов, – нечего делать в заводоуправлении. Он производственник, организатор, а не конторщик. Завязнет там в бумажках, а ему бы собственную идею самому же и претворять, в этом его сила и призвание, отсюда он шагнет высоко, а из конторы...»
Заглянула табельщица, спросила о чем-то.
– Я занят! – сказал Николай Григорьевич.
Да, на молодого Антипова он мог положиться вполне. С людьми умеет поладить, дело знает и любит, голова светлая. Что придумал!.. Сколько народу прошло через цех, а никто не догадался. Ну, правда, раньше и другие заботы были. Говорили не зря: «Не до жиру, быть бы живу». Теперь – иное. Теперь без науки ни шагу. И все же!..
«Справится, непременно справится, – словно оспаривая чьи-то возражения, думал Кузнецов. – Рабочие его уважают. И не горлом, не ловким умением показать себя с лучшей стороны завоевал он авторитет в цеху. Делом доказал...»
Он вообще считал, что авторитет нельзя завоевать. Его можно заслужить, потому что это – как награда за труд, за честность и справедливость.
«Буду рыбачить, по грибы осенью ездить. Красотища, мать ее так!.. Поработал – и хватит. Пусть другие с мое поработают...»
Он не позировал перед самим собой, как перед зеркалом. Всякая поза была чужда его характеру. Он допускал, будучи человеком живым, общительным, что иногда простительно покрасоваться перед женщиной – тут и бог велел, раз женщины любят, когда перед ними красуются, но когда речь шла о деле, о работе, о существе жизни, а именно так Кузнецов понимал работу, он всегда оставался таким, каков есть: не терпел ни лжи, ни лицемерия, ни изворотливости. Все на заводе знали, что Кузнецов от слова не откажется (но прежде чем пообещать, подумает), свою ошибку не станет валить на другого. Зато, случалось, другие на него валили собственные грехи и промахи. И не то чтобы Николай Григорьевич безропотно терпел подлость и предательство – он просто считал ниже человеческого, мужицкого достоинства вступать в спор, устраивать общественный, гласный разбор пустячного конфликта, но с человеком, хотя бы однажды поступившимся правилами чести и морали, никогда более не здоровался. Этого человека для него уже не существовало.
Случалось, его укоряли за это, однако Николай Григорьевич стоял на своем и тем вызывал у одних нелюбовь, ироническое к себе отношение, а у других – уважение. Однако сам, как это ни странно, порицал в людях бескомпромиссность, почему, кстати, не водил и тесной дружбы со старым Антиповым. Не терпел он и людей изворотливых, скользких, умеющих за чужой счет выпутаться из трудного положения, в которое такие люди попадают обычно по собственной лености, бездумности или неумению работать. Этих Николай Григорьевич открыто презирал и называл «ловчилами», ибо сам жил убеждением: человек в ответе за свои поступки, а если кому-то ответственность кажется слишком большой, непосильной, пусть откажется от порученного дела и выберет дело по плечу. В этом нет ничего унизительного. Человек, отдающий себе отчет в том, что́ он может и чего не может, достоин уважения.
Он корил себя, что не хватило духу уйти на пенсию чуть раньше. Ведь, если честно, давно уже чувствовал усталость. Трудновато стало руководить цехом – возраст не тот, да и время не то... Нынче на голом энтузиазме далеко не уедешь. Нужны знания. А их-то как раз маловато. Конечно, практический опыт тоже кое-что значит, но лучше, если опыт подкреплен знаниями. На плохом фундаменте хороший дом не выстроишь. И вообще не стоит ждать, покуда попросят. Приятнее и надежнее уйти самому.
Надо писать заявление, надо решиться и сделать этот последний шаг. Он потому и последний, что, сделав его, уже не повернешь назад.
Вся жизнь, сколько помнил себя Кузнецов, была связана с заводом. Без малого пятьдесят лет! Он смутно представлял дальнейшую свою жизнь без любимого дела, которое давало ему все: и удовлетворение, и право быть равным среди таких же, как он, людей, и средства к существованию. Пенсия-то будет невелика! Впрочем, это не особенно беспокоило Николая Григорьевича: привык жить скромно и довольствоваться самым необходимым.
Он сокрушенно вздохнул, достал чистый лист бумаги, разгладил, точно лаская, недолго подумал и размашисто написал:
«Прошу освободить меня от работы по собственному желанию в связи с преклонным возрастом и ухудшением здоровья».
Насчет здоровья он написал для красного словца, чтобы заявление выглядело весомее, в действительности же Николай Григорьевич никогда не жаловался на здоровье и, кажется, кроме как у зубного, ни у каких докторов по доброй воле не бывал.
Перечитав заявление, он нашел, что оно какое-то скучное, казенное, как все другие заявления, которые он писал и которые подписывал, однако ничего лучшего придумать не мог. Он расписался и поставил дату, чтобы не завалялось в кармане.
– Вот и все, точка, – сказал вслух. Навел на столе порядок, как будто не собирался больше сюда возвращаться, и пошел в цех, на люди.
Он без ясной, определенной цели бродил по пролетам, иногда задерживаясь возле станков и с какой-то нежностью, ласковостью приглядываясь, как вгрызается в металл фреза или резец, как вихрится, бойко сворачиваясь в спирали, синяя стружка, и слушал, точно проникновенную, рождающую приятную грусть музыку, монотонное, ровное гудение...
Вечером Кузнецов сообщил о своем решении жене.
– Все, мать, – сказал спокойно, – ухожу на пенсию.
– Ты с ума сошел?! – всполошилась жена. – На что мы жить будем, Коленька?!
– Проживем. Много ли нам с тобой нужно? Кусок хлеба. На это хватит двух пенсий. Тряпки покупать мы не собираемся, на черта они нам! Мебель тоже. На масло и мясо к праздникам наскребем, на баньку ты выкроишь... – Он обнял жену.
– А ребятам помогать?
У них было трое детей, все взрослые, у всех свои семьи, однако бо́льшая часть зарплаты Николая Григорьевича уходила все-таки на них. То внукам что-то купят, то просто денег подкинут, когда у кого-нибудь не хватает до получки.
– Нельзя, мать, всю жизнь рассчитывать на родителей. Вспомни-ка, кто нам помогал? А живем, радуемся. И наши дети проживут. – Говоря это, Николай Григорьевич вовсе не был убежден в своей правоте. Помогать детям – не прихоть родительская, а святая обязанность. Так от веку заведено, и так правильно.
– Сравнил, – сказала жена укоризненно. – Когда мы с тобой на ноги становились, другое время было. Все трудно и впроголодь жили, помочь не с чего было.
– На время пенять нечего. Человеку дано одно право – пенять на себя. Вопрос, мать, решенный.
– Знаю, знаю, что тебя попросили уйти. Когда был нужен заводу...
– Не болтай лишнего! – Николай Григорьевич поморщился. – Никто меня не просил, ясно? Сам решил. Будем считать, что вместе с тобой решили. Так-то легче. Устал я, мать. Чувствую, что начал не справляться с делом, я на себя тяну, а дело-то ускользает. Ты удочки мои не выбрасывала? Что-то давно не вижу их...
– Лежат на чердаке, что им сделается.
– Вот и прекрасно. Лодку купим...
– На пенсию не очень-то купишь! Сколько говорила – купи, купи, а от тебя как от стенки горох.
– Всего не предусмотришь. Знаешь, какую голову для этого надо иметь? Дом Советов, а не голову. Да ты найдешь денег на лодку, если хорошенько поищешь по своим загашникам, а?..
– Нету у меня загашников. Это у вас, у мужиков, привычка от жен прятать.
– Разве я прятал? – удивился Николай Григорьевич несерьезно.
– А то не прятал! – воскликнула жена. – За подкладку хоронил, в галстуке даже прятал. Думаешь, не знаю? Всегда считала, сколько отначил с получки.
– Ладно тебе, ладно, – примирительно сказал он. – Черт с ней, с лодкой, в конце концов. У Антиповых можно брать. Захар Михалыч не откажет.
– Не откажет, а осудит, что своей не имеешь. И правильно сделает. Нечего! Вот Гошка Пермяков собирается продавать, приценился бы.
– А деньги?
– Дам, что с тобой сделаешь.
– Спасибо, мать. Утешила. Может, еще и стопочкой утешишь, а?..
– Не выдумывай, не праздник сегодня.
– Как сказать, – возразил Николай Григорьевич. – Возможно, это самый большой праздник в нашей с тобой жизни. Посуди сама: дожили до пенсии, прошли сквозь все превратности – раз; жизнь впереди сплошное удовольствие – два...
– А сколько ее осталось, жизни той?
– Отсчитывать не будем, нет. А если уж отсчитывать, так от начала, не от конца. И что же получается? А получается, что мы еще и не жили по-настоящему! – Говоря, Николай Григорьевич достал из буфета стопки, графинчик, в котором плавали лимонные корочки, снял со стола скатерть. – Выходит, мы сегодня как бы родились только...
– Ты каждый раз перед рюмкой заново рождаешься, – расставляя посуду, проворчала жена. – Будет языком молоть, наливай уж, чего там!
– Ты у меня, мать, молоток!
– А, кем только я у тебя не побывала! – Она махнула рукой. – К смерти кувалдой назовешь.
