Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА XXV
Со дня на день ожидали приезда Михаила.
Клавдия Захаровна знала, что сын пойдет работать и поступит на подготовительные курсы, чтобы в будущем году стать студентом. Единственное, что могло бы нарушить эти ее планы – женитьба Михаила. Правда, он ничего не писал насчет возможной женитьбы, но ведь сыновья нынче и не ставят родителей в известность заранее, а многие женятся там, где служат. Иные даже не возвращаются домой.
Анатолий Модестович не задумывался об этом, ему некогда, а если жена втягивала его в разговор, отмахивался. Дескать, сын взрослый и пусть решает, как ему устраивать свою жизнь.
Старик Антипов тоже ждал с нетерпением и страхом приезда внука: он боялся, что Михаил не захочет жить с ним. Боялся, но и надеялся, что все-таки этого не произойдет...
Случилось то, чего боялась Клавдия Захаровна. Михаил женился и, более того, остался на сверхсрочную службу.
Когда пришло письмо, Анатолий Модестович был в командировке в Москве, а Татьяна в полете. Правда, от Татьяны толку мало, а все же было бы кому пожаловаться, у кого найти участие. А тут – одна!
Клавдия Захаровна металась по квартире, ревела, не зная, что предпринять, наконец догадалась дать сыну телеграмму, чтобы выбросил из головы глупости и немедленно выезжал домой. Она продиктовала телеграмму по телефону, потом поняла, что это не поможет, а сыну будет стыдно перед товарищами, перезвонила на телеграф и попросила не отправлять телеграмму. Ее отругали, назвали паникершей...
«Что же делать, что же делать?.. – лихорадочно думала она, уже сознавая, пожалуй, что сделать-то как раз ничего и не может. – Надо ехать к отцу, он посоветует!»
Клавдия Захаровна накинула пальто, на ходу отыскивая рукава, захлопнула дверь, позабыв взять ключи, и помчалась к старику Антипову. Только он и больше никто сумеет что-то придумать, подсказать, помочь ее огромному горю...
Старик Антипов мастерил в сарае скворечник, когда Клавдия Захаровна вбежала во двор.
– Отец! – закричала она. – Где ты, отец?!
Сначала из сарая вышел Жулик, за ним старик Антипов.
– Ну, что еще?.. – спросил он недовольно, хотя и понял, что привело к нему дочь. Однако он был еще сердит на нее после разговора о Татьяне и не хотел признаться, что тоже получил от Михаила письмо.
Жулик подбежал к Клавдии Захаровне, стал ласкаться. Она отмахнулась, и он, поджав хвост, отошел.
– Что ты делаешь? – спросила Клавдия Захаровна удивленно.
– Птичий дом мастерим с Жуликом, – ответил старик Антипов. – Придет весна, а у нас все готово.
– Птичий дом... – повторила Клавдия Захаровна и опустилась на чурбак. – Вот, полюбуйся... – Она вынула из сумочки измятое письмо.
– От Михаила, что ли? – спокойно спросил старик Антипов.
– Да...
– И я вчера получил, – сказал он.
– Что ты скажешь на это?
– А что я могу сказать?.. – Он пожал плечами. – Это его дело. Хочет жениться – пусть женится, хочет служить...
Клавдия Захаровна вскочила:
– Как ты можешь, отец?! Ты хоть понимаешь, что говоришь?.. Нужно немедленно ехать туда, поговорить с его командирами... – Эта мысль явилась ей в голову только сейчас. – Что они, с ума посходили? Ни с кем не посоветовался, не спросил даже у отца с матерью! Господи, он же совсем ребенок, какая женитьба, отец?!
«С ними он должен был посоветоваться, – подумал старик Антипов, исподлобья взглянув на дочь, – а со мной, выходит, не обязательно?.. Мои советы им ни к чему...»
И сказал, закуривая:
– Интересно у вас получается – Татьяна взрослая, хотя младшая, а Михаил ребенок! Как же так, а?..
– При чем тут Татьяна? – воскликнула Клавдия Захаровна.
– А что ты мне доказывала, когда она пошла в стюардессы? Вспомни, вспомни!.. Ты пришла ко мне за советом? Теперь вот твой сын не пришел и не спросил тебя, так оно всегда и бывает в жизни, Клавдия. Что посеешь, то и пожнешь. И нечего пенять, нечего слезы лить.
– Ты несносен, несносен!.. – кричала Клавдия Захаровна вне себя от обиды и гнева.
– Моя несносность никому не мешает жить, – возразил он. – Все живут как хотят. Продолжайте, я не вмешиваюсь. – Он глубоко затянулся.
– Тебе наплевать на внука...
– Это мне наплевать?! – Старик Антипов смял в кулаке горящую папиросу, обжег пальцы и выругался. – Меня, значит, попрекаешь... Хорошо... – И вдруг, наступая на Клавдию Захаровну, закричал: – К чертовой матери, спалю, своими руками разломаю эту хламиду!.. – Он вернулся в сарай, тотчас выбежал оттуда с топором и начал рубить угол дома. – Это вам на все наплевать! Живете всяк по себе, скоро забудете, как и звать-то друг друга!..
– Успокойся, отец, – Клавдия Захаровна пыталась выхватить у него топор. – Успокойся, прошу тебя!
Он, видимо, устал и, отбросив топор в снег, сказал:
– Скоро уже успокоюсь, недолго мне осталось...
– Не говори глупостей.
Старик Антипов сел на крыльцо:
– Жаловаться примчалась... На себя жалуйтесь, а меня оставьте в покое. Не знаю я ваших дел и знать не хочу! Живут, тешатся, автомобили покупают... (Незадолго перед этим Анатолий Модестович купил «Москвич».)
– Ладно, ладно, – тихо говорила Клавдия Захаровна.
– Заладила! – Он встал. – Что, жареный петух в одно место клюнул, так вспомнила, что я есть на свете?..
Высказавшись, накричавшись, старик Антипов утих, понимая, что и сам потерял, может быть навсегда уже, последнюю робкую надежду на нормальную жизнь, что больше нечего ждать, кроме горького, незаслуженного и оттого особенно обидного одиночества...
– Господи, и зачем я согласилась, чтобы Миша остался у тебя? – молвила Клавдия Захаровна. – Уехал бы тогда с нами, все было бы иначе...
– Надо было жить, как живут люди, не пришлось бы и тебе ехать куда-то! – сказал старик Антипов.
– Но разве я в этом виновата?
– Ты! От хороших жен мужья не бегают. – У него дрожали руки, и он не мог попасть папиросой в рот. – Утрись и не хлюпай носом! Женился – значит, время пришло. Не век же он будет сидеть возле твоей юбки...
– Бог с ним, раз женился, – согласилась Клавдия Захаровна, – но зачем же в армии оставаться? Что у него, дома нет?..
– Ему там виднее, что и как. Не война, нечего. А если война, так мужик всегда солдат. – Он вздохнул. – Я вот на Татьянину могилу съездил, посмотрел...
– Да? – спросила Клавдия Захаровна, плохо соображая, о какой могиле говорит отец.
– В порядке содержат могилу, – продолжал старик Антипов. – Чтут нашу Татьяну. И меня приняли хорошо... А докторша эта, Елена Александровна, которая лечила Татьяну, умерла. Не повидался я с ней, не успел. Наталья-то ведь не знает, что мать ее в Белореченске в госпитале лежала...
– Ты не говорил ей?
– Нет. Сам не пойму, почему... А ты вот что, Клавдия. Ты давай собирайся и поезжай к Михаилу.
– Ни за что! – испуганно сказала она.
– Не дури! Может, свадьбы у них еще не было, мало ли... Подарки отвезешь, денег им на обзаведение надо... Муж вернулся из командировки?
– Нет.
– А Татьяна дома?
– В полете.
– Тогда оставайся сегодня у нас, – сказал старик Антипов.
– Поеду домой, – не согласилась Клавдия Захаровна.
– Чего тебе одной сидеть дома? – Он обнял ее. Сейчас он жалел дочку, как не жалел давно.
– А если Миша вдруг позвонить надумает?.. – сказала она, всхлипывая.
Старик Антипов подумал, что это-то вряд ли, за три года Михаил ни разу не звонил домой, да может оттуда, где он служит, и нельзя позвонить, однако не стал разубеждать Клавдию Захаровну, пусть надеется и ждет. Такое ее материнское и женское дело – ждать...
– Еда у тебя есть? – спросила она.
– Все у нас есть, – ответил он. – А к Михаилу все-таки поезжай.
– Только не сейчас, отец. Потом как-нибудь...
* * *
Наталья не собралась на праздники в Ленинград. Не потому, что не было времени, – обернуться бы она вполне успела, просто не знала, с чем приедет домой, что скажет деду. Написать в письме, что у нее все хорошо и благополучно, – это одно, а лгать, глядя в глаза деда, она не сумеет...
Она не чувствовала уверенности, что жизнь ее сложилась как надо, не чувствовала и удовлетворения. Напротив, иногда она с тоской думала о том, что ей не прижиться в Белореченске, не понять людей, что она как была для них чужой, так и останется навсегда, Она добросовестно выполняла свои в общем-то нехитрые обязанности, писала о недостроенной бане, о затянувшемся ремонте Дома культуры, о нуждах горожан, однако не прониклась этими нуждами, была равнодушна к ним... Ее раздражали разговоры Ираиды Александровны о хозяйстве, надоедал со своими стихами и вздохами Володя, был противен Подлясов, переполненный апломбом и считающий себя обиженным, обойденным судьбой, а когда в комнату, где они работали с Ираидой Александровной, заходила Шитова, чтобы пожаловаться на Подлясова или просто посплетничать, Наталья старалась уйти... Быть может, лишь редактор не вызывал в ней чувства неприязни. Зиновий Евграфович, кажется, понимал ее состояние, ее растерянность, понимал и молчал, давая ей возможность самостоятельно, без посторонней помощи разобраться во всем, и за это Наталья была благодарна ему.
Она уехала в Белореченск ведь не только из-за Михаила – в конце концов это не самое главное, – скорее она уехала, чтобы найти удовлетворение, обрести уверенность в себе, в своих силах, но вместо этого обрела какое-то состояние неустойчивого равновесия, еще большую, чем прежде, неуверенность. Раньше она знала, что живет и работает, как все, а теперь жила как в затянувшихся гостях, отдельно от других...
Наверное, проще всего было бы взять и вернуться в Ленинград. Тем более Наталья не была связана с редакцией никакими обязательствами и договорами, однако это простое решение она отвергла, потому что не хотела показывать свою слабость, не хотела, чтобы о ней злословили здесь. Неважно, что ее не будет уже, – злословят всегда за спиной...
Ираида Александровна, заметив, как резко переменилась Наталья, все пыталась вызвать ее на откровенность, чтобы помочь, если надо, но делать этого она не умела, хотя и очень старалась.
Как-то спросила, осененная неожиданной догадкой, которая многое могла бы объяснить:
– Наташенька, ты не влюблена случайно?
– Случайно нет, – ответила Наталья и усмехнулась. Слишком наивными выглядели попытки Ираиды Александровны взять на себя обязанность духовной наставницы.
– Темнишь, наверное? – не поверила Колесникова.
– Заметно?
– Еще как! – вдохновилась Ираида Александровна.
– И говорят, конечно, в городе об этом? – спросила Наталья с издевкой.
– Да поговаривают... – Колесникова смутилась отчего-то, хотя это бывало с ней редко, и стала сосредоточенно набивать ватой мундштук папиросы.
– И в кого же я влюблена, если не секрет?
– Мне, Наташенька, некогда слушать сплетни.
– А все же?
– Будто бы в нового архитектора...
– Увы! – Наталья развела руками. – Это не мой тип мужчины.
Она не лгала. Сергей действительно не нравился ей. Не нравился ни как возможный возлюбленный, ни как человек, с которым хотелось бы разделить свои огорчения и радости, на плечо которого, когда бывает невмоготу, можно было бы приклонить голову. Он был скучен, однообразен со своей эрудицией, не выходящей, однако, за рамки его профессии, со своей железной убежденностью, что настоящий человек, то есть человек будущего, – это цельная личность, начисто лишенная всякой сентиментальности, личность, отметающая все случайное («спонтанное» – почему-то говорил он) в жизни, опирающаяся только на то, что поддается точному расчету. Правда, они по-прежнему встречались едва ли не каждый вечер, но он все больше и больше докучал ей, она начинала сомневаться в том, что он сам личность, и видела, что он вот-вот заговорит о любви, о невозможности жить без нее и тому подобное. А это было не нужно ей. Да и ему, пожалуй.
Впрочем, пока никто не намекал об их отношениях, Наталья относилась к Сергею со снисходительностью женщины, понимающей, что в нее влюблены, но не считающей себя чем-то обязанной за эту влюбленность. А после нечаянного разговора с Ираидой Александровной она задумалась. Нельзя допустить, чтобы Сергей окончательно потерял голову. Такие люди, как он, правда, редко теряют голову, но уж если теряют, то делают массу глупостей, как бы забывая на время о своем кредо.
Она решила перебраться на частную квартиру и пошла посоветоваться с Беловым, где лучше снять комнату.
Он встретил Наталью радушно, но не удержался и укорил:
– Признаться, я начал думать, что вы забыли меня...
– Замоталась, Аркадий Петрович, – виновато сказала Наталья.
– Дела, дела!.. – Он улыбнулся. – Я понимаю, не думайте, что есть люди помоложе и поинтереснее такого старика, как я.
– Вы ошибаетесь.
– Бог с вами, Наталья Михайловна! – воскликнул он. – Я ведь не имел в виду никого персонально... Ну, проходите, прошу вас, в мою берлогу. Будем с вами чаевничать и восстанавливать связь времен, а?..
– Разве она нарушилась? По радио об этом не передавали, – пошутила Наталья.
– Разумеется, связь времен не нарушилась и не может нарушиться, – сказал Белов. – Однако кое-кому кажется, что ее вообще не существует, что это мистика, досужий вымысел фантазеров и бездельников.
– Неужели есть такие люди? – удивилась Наталья.
– Больше, чем необходимо.
– А разве они необходимы?
– Конечно, Наталья Михайловна, конечно! Всякая мысль, как и всякое действие, нуждается в оппонентах.
Они прошли в тесную комнатку, где едва помещались стол, три колченогих стула, кровать и старый фанерный шкаф. Еще самодельные полки, заваленные книгами и папками с бумагами. Впрочем, книги стопками лежали и на полу.
Белов занимал часть первого этажа в старом-престаром доме.
– Комната не ахти, – заметив, с каким вниманием Наталья оглядывает его жилье, сказал он виновато. – Зато у меня есть собственная терраса и кухня! А вообще этот дом скоро снесут. До революции здесь жил второй гильдии купец Потапов. Торговал всякой всячиной, но основной доход имел от народных промыслов, соображал кое-что и объективно поддерживал народное искусство! Кровопийца, разумеется, нажил большие миллионы, но если бы он не скупал у местных жителей их деревянные поделки, тогда, может, мы сегодня не имели бы мастеров по деревянной резьбе!.. Вот вам противоречие, а?..
– Пожалуй, – согласилась Наталья. И вдруг, вспомнив о поездке в монастырь, спросила: – Аркадий Петрович, я слышала о какой-то чудотворной иконе...
– Была, была такая!.. – Он кивнул. – Это икона с изображением Пантелеймона-исцелителя весьма редкой работы. Разумеется, никаких чудес. Мы с вами материалисты и прекрасно понимаем, что чудес не бывает, любое явление научно объяснимо... – Он встал, подошел к одной из полок, порылся там, что-то отыскивая, не нашел и махнул рукой. – Не помню, куда положил книгу...
– Такие вещи, – улыбаясь, сказала Наталья, – надо класть поближе к рукам.
– Вы правы. А икона действительно уникальная. По некоторым сведеньям, ее писал Игнатий Грек...
– Феофан Грек? – поправила Наталья.
– Игнатий, Игнатий, – повторил Белов. – На Руси было два иконописца с такой фамилией. Феофан более известен.
– Вот не знала.
– Многие не знают, это не беда. А икона исчезла, и никто не знает, куда она делась. Но рано или поздно мы ее найдем! Это народное достояние, и достояние, должен отметить, не имеющее цены. Я видел ее ребенком... – Он нахмурился, засуетился как-то неестественно и, вспомнив, что собирался угостить Наталью чаем, стал накрывать на стол.
Его нечаянная оговорка, что он ребенком видел знаменитую икону, заинтриговала Наталью. Ей давно хотелось узнать подробнее о жизни Белова и почему, говоря о нем, люди странно усмехаются, пожимают плечами, словно речь идет о старике, который выжил из ума. От кого-то она слышала, что Аркадий Петрович выходец из дворян, едва ли не потомок каких-то графов или князей, что он жил в эмиграции и вернулся на Родину уже после Отечественной войны, но слухам этим Наталья не очень-то доверяла.
– Вы всегда жили в Белореченске? – спросила она.
– Всегда ли я жил здесь?.. – Он задумался. – Простите, это любопытство журналиста?..
– Скорее, нет.
– Вопрос ваш, Наталья Михайловна, сложный и больной для меня... Нет, я не всегда жил здесь. Догадываюсь, что вы обо мне слышали много, и разного...
– Слышала, – призналась она.
– И что же именно?
– Говорят, что вы из князей...
– Ерунда! – Белов поморщился. – Нет, никакой я не князь. Просто мой отец был управляющим у князей. А люди часто путают. В восемнадцатом году семья наша эмигрировала вслед за хозяевами. Отец через два года скончался, а вскоре и мать умерла... Я не мог там оставаться и, как только представилась возможность, вернулся на Родину...
– Интересная у вас жизнь, – проговорила Наталья.
– Отнюдь, – возразил он. – Впрочем, для вас это может быть интересно, поскольку моя жизнь как бы книга, а для меня... Я так мало сделал для своего народа, а ведь на мне лежала обязанность искупить ошибку родителей...
– Вы же не виноваты, Аркадий Петрович.
– Человек живет не сам по себе, а продолжает жизнь своих предков, Наталья Михайловна. С нами не только настоящее, но и прошлое, и будущее!.. Я вот завидую вам. У вас впереди целая огромная жизнь, и вы вправе, а главное – имеете возможность распорядиться ею с наибольшей пользой для людей. Это великое, огромное счастье, поверьте мне! А все остальное... Наши переживания, невзгоды, наши огорчения – все это... – Он взмахнул рукой. – Разговорили вы меня, Наталья Михайловна.
– Простите...
– Бог с вами! Это меня простите, старика.
* * *
Комнату Наталья нашла сама. Это была уютная, светлая комната с мебелью, с отдельным входом. Хозяйка показалась Наталье милой, доброй женщиной. Она не ставила никаких условий, только предупредила, что летом, может быть, придется освободить комнату.
– Обещаются дочка с мужем и с ребятишками приехать, – вздохнула она.
– Меня устраивает до лета, – поспешно согласилась Наталья.
В тот же день она и переехала.
Узнав об этом, Ираида Александровна искренне возмутилась.
– Ты понимаешь, что такое жить на частной квартире?! – взявшись за голову, говорила она. – Туда не ходи, здесь не садись, поздно не возвращайся, гостей не приглашай!..
– Моя хозяйка не такая, – сказала Наталья.
– Ха! – сказала Ираида Александровна, окутываясь дымом. – Все домовладельцы, Наташенька, одинаковые.
– Ты тоже?
– Мы комнат не сдаем. Зато сами, пока строились, намучились по частным углам. Не понимаю я тебя! Чем тебе плохо в гостинице? Редакция оплачивает... И комнату тебе обещают в новом доме...
– Надоело в гостинице, – призналась Наталья. – Живешь, как на вокзале. И шумно. Иногда поработать хочется вечером, так обязательно кто-нибудь из жильцов в очередном загуле.
– Вот в этом есть своя сермяжная истина... – проговорила Ираида Александровна. – Слушай, перебирайся тогда к нам! – предложила она и, похоже, обрадовалась.
– Спасибо, поживу там.
– Смотри. Кстати, ты серьезно решила писать о Белове?
– Серьезно.
Ираида Александровна пожала плечами и воткнула в пепельницу окурок.
– Он интересный человек, – продолжала Наталья, – делает полезное дело...
– Да я ничего. ЗЕТ одобрил?
– В общем, одобрил.
Желание написать об Аркадии Петровиче возникло у Натальи тотчас после встречи с ним. Даже не столько о нем лично, сколько о привязанности человека к земле, на которой жили и трудились его предки, к Родине, о чувстве долга перед нею и перед ушедшими, о бережном и любовном отношении к оставленному предками наследию. И о ребятах, которые много помогают Аркадию Петровичу и, помогая, учатся уважению к истории своего народа, ибо история – это ведь биография твоей Родины, а не просто хронологическая таблица в конце учебника, не просто далекие победы и поражения, имена творцов и деспотов...
Очерк писался трудно, Наталья не имела опыта, но, кажется, получался. Когда он был почти готов, неожиданно заболел редактор, а вместо него – тоже неожиданно – остался Подлясов, хотя по должности положено было заменить редактора Христофоровой.
В первый же день Подлясов собрал сотрудников редакции.
Сидел он за столом Зиновия Евграфовича, и на столе не было ни бумаг, ни старых газетных полос – только телефон и чернильный прибор. Исчезла и табуретка с плиткой и чайником. Теперь это был именно рабочий, служебный кабинет, но – странное дело – не хватало как раз рабочей обстановки, которую создавал домашний беспорядок.
– Все вы знаете, что Зиновий Евграфович тяжело болен, – скорбно сказал Подлясов. – Факт весьма печальный, товарищи... Но будем надеяться, что все обойдется хорошо...
– А сам мечтает, сукин сын, чтобы ЗЕТ не поправился, – шепнула Наталье Ираида Александровна.
– Товарищ Колесникова, вы хотите что-то спросить? – Подлясов строго смотрел на нее.
– Нет, продолжайте.
– Благодарю. Замещать редактора на время его болезни поручено райкомом партии мне. Это решение согласовано с Марией Павловной. – Он повернулся к Христофоровой, и она согласно кивнула. – Теперь о наших делах и планах. Я изучил редакционный план... – Он достал из стола папку и положил перед собой. – Не буду скрывать: меня не все устраивает. Тем не менее, я не считаю себя вправе подвергать этот план ревизии. Но одно пожелание у меня есть, товарищи: побольше информации! Все это хорошо – фельетоны, очерки, репортажи, однако... – Подлясов обвел всех глазами, и Наталье показалось, что на нее он посмотрел особенно пристально. – Наша первоочередная задача – информировать читателей о жизни города и района. Это не исключает постановку в газете нравственных и морально-этических проблем, проблем воспитания и так далее, но, повторяю, информация прежде всего. – Он раскрыл папку. – Наталья Михайловна, у вас в работе очерк из цикла «Люби и знай свой край»...
– Да.
– Тема важная. Когда вы сможете сдать материал?
– Дня через два.
– Хорошо, – он что-то пометил в плане. – Ираида Александровна, я понимаю, что вам трудно управляться с хозяйством, поскольку ваш муж часто выезжает в район, тем не менее я убедительно прошу вас не злоупотреблять рабочим временем для личных нужд.
– Я учту вашу просьбу, – сказала Колесникова.
Наверное, с полчаса после совещания Ираида Александровна неистово и молча работала. Исписанные крупным, угловатым почерком листки вылетали у нее из-под руки, как из печатной машины. Заглянул Володя, чтобы обсудить создавшееся положение, – она жестом прогнала его. Заливался телефон – она снимала трубку и тут же клала ее. Наталья наблюдала за ней и ждала, когда же Ираида Александровна заговорит, потому что целых полчаса молчания слишком много для нее.
Очередной листок, исписанный наполовину, полетел в корзину.
– Факт весьма печальный!.. – выкрикнула она, передразнивая Подлясова. – Прохвост! Он знает, что ты пишешь очерк о Белове?
– Видимо, знает, – ответила Наталья.
– Впрочем, сие не имеет значения. Можешь бросить свой очерк в корзину.
– Ты так думаешь?
– Не думаю, а знаю. Думать и знать, Наташенька, не одно и то же. – Ираида Александровна посмотрела на часы. – Мне необходимо сбегать домой. Если что, я в «Сельхозтехнике».
– Не боишься?
– В гробу я его видела! Он считает, сколько я работаю дома по ночам?.. Вообще уйду из редакции. Не вернется ЗЕТ, немедленно уйду. Устроюсь дояркой. Я страшно люблю, как пахнут коровы и парное молоко.
В тот же вечер, просидев далеко за полночь, Наталья дописала очерк. Утром отдала машинистке, а к обеду отнесла Подлясову. Она не думала, что он прочтет сразу, однако Подлясов прочел и вызвал ее к себе.
Рукопись лежала на столе.
– Все это, Наталья Михайловна, очень любопытно. – Он улыбнулся, как бы подчеркивая свое расположение. – Но меня смущает одно обстоятельство... Поймут ли нас? Я вот читал очерк и думал: а тот ли Белов герой, о котором нужно рассказать?
– Наверное, он совсем не герой, – сказала Наталья. – Но его судьба...
– Именно судьба! – перебил ее Подлясов. – Человек сам кузнец своего счастья, верно?
– Отчасти.
– Простите, кто ваши родители?
– Меня воспитывал дедушка.
– Извините, я не знал. А он кто?
– Кузнец, – сказала Наталья. – Бывший, правда. Теперь на пенсии.
– Кузнец! – с пафосом повторил Подлясов. – Он всю жизнь работал на благо народа, буквально ковал свое счастье... Взгляните, Наталья Михайловна, какие замечательные люди окружают нас! Они достойны того, чтобы о них знали все. А мы преподнесем читателям очерк об этом Белове...
– Но ведь очерк не столько о Белове...
– Поговорим и об этом. – Он перелистал рукопись. – Ага, вот... Вы слушайте внимательно. «Мы любим повторять, что необходимо множить славные традиции наших отцов. Это бесспорная истина. Однако, повторяя ее, мы как-то забываем порой, что прежде всего мы обязаны беречь эти традиции, беречь все, что создавалось талантом и трудом наших предков...» Улавливаете? В этом кусочке, Наталья Михайловна, слышится призыв к патриархальщине, ироническое отношение автора к нашим сегодняшним традициям, рождающимся на наших глазах. Что означает «беречь» в вашей интерпретации?.. Молиться на старину, на разные там, понимаете ли, религиозные ансамбли и черепки, которые ищет Белов с помощью школьников?
– Между прочим, у него есть официальное разрешение Академии наук, – сказала Наталья.
– Какое разрешение? – насторожился Подлясов.
– Проводить раскопки.
– У Академии наук свои интересы и задачи, а у нас свои, Наталья Михайловна. – Подлясов поморщился. – Но главное, Белов не та, не та фигура...
– К сожалению, другие не занимаются. И потом... Мне кажется очень естественным, что именно он так влюблен в историю своего края.
– Может быть... Знаете что? Пошлите-ка свой очерк в большую газету! – неожиданно посоветовал Подлясов. – В областную или даже в центральную. У них шире возможности, они лучше нас осведомлены, что на сегодняшний день наиболее важно. Измените фамилию героя, тогда тема ваша прозвучит обобщающе... – Он опять улыбнулся приветливо, располагающе и тем обескуражил Наталью.
– Я подумаю, – сказала она, поднимаясь.
– Рад, что мы поняли друг друга. А уходить не спешите. У меня для вас есть задание. На бюро райкома шел разговор о том, что мы мало рассказываем на страницах газеты о будущем Белореченска, о перспективах развития города. Нужно подготовить большой материал, дадим целый разворот! Побеседуйте с новым архитектором, он в курсе. Словом, найдите форму, чтобы это было интересно и убедительно. Тем более, повод есть хороший: утвержден Генеральный план развития Белореченска.
Наталья и соглашалась с Подлясовым, понимая, что у районной газеты ограниченные возможности и свои специфические задачи, находила, что по-своему он прав, но и не соглашалась тоже, потому что ведь это прекрасно, когда человек бескорыстно занимается делом, которое по душе ему и полезно людям... Не о собственном благе печется Аркадий Петрович, совсем нет! Он печется о городе. Он поставил перед собой благородную цель – создать краеведческий музей, и наверняка придет время, когда в этот музей будут приходить экскурсии, чтобы взглянуть на черепки, о которых столь неодобрительно говорит Подлясов, чтобы узнать о долгой и нелегкой истории Белореченска, истории, которая является частью биографии Родины...
– Ну? – спросила Ираида Александровна.
– Посоветовал послать очерк в «солидную» газету.
– Я так и знала! Далеко вперед смотрит. Если твой очерк появится в нашей газете и вдруг не понравится начальству, Подлясов, как исполняющий обязанности редактора, получит втык, так?.. А если очерк будет опубликован в другой газете, он скажет, что сразу оценил твое произведение. Гениально! И овцы целы, и волки сыты. Ну, а если не опубликуют очерк и в большой газете, Подлясов опять же на коне – он предупреждал. Не думай, Наташенька, он не под тебя копает, он под ЗЕТа роет...
