Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
– А ее предок, как его?..
– Кто, кто?
– Родитель, стало быть. Он ненавидит Лешку всеми клетками своего насквозь прогнившего организма.
– Ты бы поосторожнее о людях, – неодобрительно сказал Захар Михалыч.
– В гробу я его видел! Он Лешку к дому ближе чем на ружейный выстрел не подпускает, собакой травит. Прямо современные Ромео и Джульетта. Я бы на месте Лешки начхал на этого жлоба. Правда, мне Ольга не нравится, не в моем она вкусе, но раз он не может жить без нее... А‑а, слабохарактерный он, размазня! Прежде чем сплюнуть, неделю размышляет, насколько это нравственно. Отымка, одним словом.
– А это еще что такое?
– Отымка-то?.. – Нечаев рассмеялся. – Фольклор, Захар Михайлович! Моя бабушка так тряпки называла. Еще будут ко мне вопросы или я могу быть свободным?
– Стукалов любит ее?
– Об этом посторонних не спрашивают.
– Верно, – согласился Захар Михалыч. – А что у них с ее отцом произошло, не знаешь?
– Вроде бы Лешка дал ему по рукам, хотя нужно было врезать по морде, чтобы на всю жизнь запомнил. Таких жлобов учить надо, приобщать к культуре! Эй, куда прешься?! – закричал Нечаев на мужчину, который спокойно шел по пролету. – Жить надоело?!
Тревожно ударил колокол. Мужчина отпрянул испуганно. Мимо него, едва не задев, проплыла поковка вала, подвешенная на цепях, – потащили на термообработку.
– Бродят тут!.. – Нечаев выругался. – Потом отвечай за них перед прокурором. А Лешку нужно выручать, Захар Михайлович. Он за себя не постоит. Раззява, каких свет не видал с рождества Христова.
– И тот был отымкой? – спросил Захар Михалыч, улыбаясь.
– Конечно! Сами посудите: какой нормальный человек, уважающий себя, потащил бы собственное распятие? Чепуха! Да еще в гору, да еще в дикую жару! Все равно умирать мучительной смертью – пошел бы крушить этим распятием!.. Смирение ему понадобилось! А дураки еще молятся на него.
– Молчит твой Лешка, вот в чем загвоздка, – сказал Захар Михалыч с сожалением. – Виноват, и все тут!
– А вы Ольгу за жабры возьмите. Она расколется.
– Ну и выраженьица у тебя. Точно не по-нашему шпаришь. Или разучился по-русски говорить?
– А и не умел.
– Плохо. Учиться надо.
– На этот счет есть замечательная пословица, знаете? «Не умел, да умен»... – Он опять рассмеялся громко, от души.
– Умом тоже надо уметь распорядиться.
– Вот Лешка и распоряжается. Начитался книжек, в которых сопли на каждой странице висят...
– Ну тебя в самом деле, – рассердился Захар Михалыч на безалаберность Нечаева.
По правде говоря, он жалел уже, что дал втянуть себя в эту историю. Пусть бы разбирался кто-нибудь другой. Лучше всего женщина, они это любят и умеют. Однако теперь поздно, а совесть подсказывала старому Антипову, что Стукалов не виноват. Виноват, конечно, но не заслуживает очень строгого наказания. И не выручать его нужно, не спасать, а помочь разобраться в своих же личных делах. Если не разберется сейчас, запутается еще больше, а после внушит себе вредную мысль, будто бы нет справедливости. Будто и впрямь, как некоторые считают, человек человеку не друг и товарищ, как оно было, есть и будет всегда – должно быть, – а волк. Взыскание, хотя бы и строгий выговор, пустяк по сравнению с этим. Взыскание снимут, сохранилась бы вера в справедливость, в людей.
Он не заметил, как оказался возле пожарки. Вроде и не собирался заходить сюда... Впрочем, подумал старый Антипов, это и хорошо. Может, Бубнов на дежурстве, поговорить удастся.
Бубнов был выходной.
– А вы по какому делу к нему? – поинтересовался дежурный.
– Есть одно дело. Когда он будет?
– Через трое суток. Сегодня утром сменился.
– Он что, все время так работает?
– График.
– Ну да, ну да... – Какая-то мысль, неожиданно пришедшая в голову, беспокоила Захара Михалыча. – Выходит, сутки дежурит, а трое дома?
– Точно так, – сказал дежурный, приглядываясь к нему. – Вы не Антипов?
– Антипов.
– То-то я смотрю, человек знакомый. Меня не узнаете?
– Нет...
– Свояк я Пашки Серова, как же.
– А-а, – сказал Захар Михалыч. – Теперь узнал.
– Что вам от Николая Иваныча надо?
– Сегодня у нас двадцать седьмое?.. Значит... Это случилось пятнадцатого... У вас есть какой-нибудь журнал, где дежурства записывают?
– Само собой! – сказал дежурный.
– Посмотрите, пятнадцатого Бубнов дежурил?
– И смотреть нечего. Пятнадцатого наш караул дежурил, а Николай Иваныч четырнадцатого. Мы ихчий караул меняем как раз.
– Спасибо.
Получается, что Бубнов не был при исполнении служебных обязанностей во время ссоры со Стукаловым, как о том написал в объяснительной! Скорее всего, сменившись с дежурства, он зашел в кузницу выяснить что-то и тогда они поссорились. Отпадало самое страшное обвинение. Личные счеты?.. Конечно, никакие счеты, в том числе и личные, не дают никому права разбираться с помощью кулаков, а все же... Жизнь она и есть жизнь. Не зря же Бубнов скрыл, что был выходной. Имел, имел на то основания. Но что же он сделал, чем вынудил Стукалова полезть в драку?.. Не такой Стукалов человек, чтобы распускать за здорово живешь руки...
Из проходной Захар Михалыч позвонил Соловьеву домой и рассказал, что ему удалось выяснить. Соловьев обрадовался.
– Молодец, Михалыч! Прямо Шерлок Холмс.
– Теперь надо бы поговорить с Бубновым, Пал Палыч.
– Брось! Мы не базарные бабы. Обманул? Обманул. А разбираться в интимных подробностях противно. Пиши заключение, я подпишу. А сейчас извини, футбол начинается. Наш «Зенит» играет. – И Соловьев повесил трубку.
«Вот сукин сын, – беззлобно ругнулся старый Антипов. – Футбол ему дороже человека!»
А вообще-то он уважал Соловьева, хоть многое и не нравилось в нем. Ценил его знания, любовь к делу и понимал, что ему действительно некогда заниматься разбирательством. Огромным цехом руководит, да еще каким цехом! И надо признать, что руководит неплохо. Просто время от времени его нужно придерживать, чтобы не зарывался, не думал о себе слишком много.
«Ладно, – решил Захар Михалыч, вешая трубку, – поговорю для начала с Николаем Иванычем сам».
* * *
Бубновский дом стоял напротив дома Антиповых, только на другом берегу реки. Старый, довоенной постройки, один из немногих, уцелевших во время войны. Приусадебный участок – сад и огород – спускался прямо к воде. Можно было бы переплыть на лодке, так быстрее и удобнее, однако Захар Михалыч пошел пешком кружным путем, решив, что негоже являться незваным гостем через черный ход, с огорода.
Он долго стоял у ворот, слушая собачий лай, покуда кто-то вышел из дома на его стук и успокоил собаку.
– Кто там? – спросил женский голос.
– Мне хозяина.
– Какого хозяина?
– Николая Ивановича Бубнова.
– Сейчас.
Отворилась крохотная, неприметная дверца, врезанная в створку ворот.
– По какому делу? – поинтересовалась пожилая женщина, просовываясь в образовавшуюся щель.
– По важному, – ответил Захар Михалыч, и подумал: хорошо бы, если б не оказалось дома Ольги.
Хозяйка, жена Бубнова, отстранилась, пропуская его во двор. Огромный пес, тявкнув для порядка, завилял хвостом, точно признавая старого Антипова за своего.
– На место, Валет! – строго прикрикнула хозяйка, запирая калитку. – Проходите в дом, – пригласила она Захара Михалыча. – Не бойтесь, он не кусается.
Бубнов сидел в кухне, собирался завтракать.
– Вот не ждал, – сказал он удивленно. – Дорогой гость к столу – хорошая примета! Надежда, ставь угощение, – велел жене. – Наливочки принеси, грибочков. Возьми банку, которая на верхней полке стоит, там у меня одни боровички.
– Не надо, – отказался Захар Михалыч. – Я ведь прямо от завтрака, не хочется ничего.
– Стопка наливочки не помешает, – настаивал Бубнов. – Своя, Антипыч, не казенная табуретовка. Давай, давай, Надежда, что стоишь? – поторопил он жену.
– Я вообще с утра не употребляю.
– И ради выходного?
– Все равно.
– Смотри-ка ты! – Бубнов недоверчиво посмотрел на Захара Михалыча и покачал головой, сожалея. – На нет, как говорится, и суда нет. Садись, Антипыч.
– Мне бы поговорить с тобой, Николай Иваныч.
– Это само собой. Раз пришел, значит, поговорить надо. А мне что?.. Умного человека приятно послушать даже на пустой желудок. Всегда новое что-нибудь узнаешь, как там в верхах поживают, какие важные дела затеваются. А мы люди рядовые, темные, можно сказать. Газетки, правда, читаем, но что газета!..
– Не прибедняйся, – сказал Захар Михалыч. – А разговор у нас будет мужской...
– Раз так, пойдем в сад, – Бубнов неохотно поднялся из-за стола. – Там никто не помешает.
В саду, у самой воды, они устроились в голубенькой ажурной беседке. Была она аккуратная, веселая, сделанная с любовью и для радости. Точно теремок.
Закурили, прежде чем начать разговор. Да Захар Михалыч и не знал, о чем говорить с Бубновым, хотя ночью продумал все, заготовил возражения на любые отговорки, каких можно было ожидать. Хорошие слова были припасены у него – насчет любви, молодых, насчет того, что нельзя мешать детям строить свою жизнь. А теперь не находил нужных и простых слов и оттого нервничал.
– Сам беседку мастерил? – спросил у Бубнова, лишь бы не молчать долго.
– А кто же еще! – ответил тот с гордостью и насмешкой. – Все сам, все своими руками.
– Молодец ты. Надо бы и мне такую смастерить. – Он вздохнул. – Времени не хватает ни за что взяться. Вот уж пойду на пенсию, тогда возьмусь.
– Ясное дело, откуда у тебя время! В пожарку ты приходил про меня выпытывать?
– Я, Николай Иваныч. Только не выпытывать, я и так про тебя все знаю.
– Может, знаешь, Антипыч, а может, и нет. Чужая душа потемки. Ко мне с чем пожаловал?
– Не догадываешься?
– Для этого большого ума не надо. Ты сам по себе или по поручению?
– Тебе как хочется?
– Вроде и все равно, – сказал Бубнов, – а ежели по-человечески, от себя, оно приятнее.
– Считай, что от себя.
– Да ладно, без разницы мне это. Спасибо, что не чужому доверили. Случай-то обыкновенный, Антипыч. Не возьму даже в толк, откуда такой интерес проявился.
– Интерес тоже обыкновенный. Стукалова, конечно, можно наказать и накажем, а я подумал: дай-ка, дескать, схожу к Николаю Иванычу, побеседуем. Вот ты в заявлении написал, что находился при исполнении обязанностей...
– Ну?..
– А на самом деле уже сменился с дежурства.
– Я в форме был. Он не знал, что я не на дежурстве.
– Ишь как ты поворачиваешь! – Захар Михалыч усмехнулся. – Ловко. А если он скажет, что знал?..
– Ты научишь? – спросил Бубнов и прищурился.
– Хоть бы и я, а только будущий твой зять, Николай Иваныч, и сам мог узнать.
– Зять?! – Бубнов вскочил. – Пусть выкусит! – Он показал фигу. – Голь перекатная, на кой он нужен в моем доме?.. Я своими руками, по́том своим наживал все! Подумаешь, тыща триста оклад! Много ртов накормить с этого заработка?
– А у тебя какая зарплата?
– Мое – при мне. У меня дом, сад, огород, двадцать ульев...
– Пошел, пошел! – Захар Михалыч поморщился. – Не про то говоришь. Ты подумай, Николай Иваныч, о дочери своей, ей ведь жить, не тебе. Забери свое заявление, ничего все равно не добьешься, а дочь и зятя против себя настроишь на всю жизнь.
– Конечно, я человек маленький, рядовой, не то что ты. Меня можно и ударить, и оскорбить, я все должен терпеть...
– Не ударял он тебя, зачем мне-то врешь? Оттолкнул только. И брось паясничать, честное слово, прекрасно же знаешь, что я такой же рабочий, как все. Как и ты.
– Эге! – Бубнов поднял указательный пален. – Такой да не такой. Ты и депутат – сам за тебя голосовал, и член парткома, а я?.. Боец пожарной охраны, ноль без палочки. Нет, Антипыч, мне за тобой не угнаться, не на равных мы.
– На равных, Николай Иваныч, на равных... У тебя заботы, и у меня их хватает, не думай. Дети, они всегда дети, до самой старости. По-дружески советую: кончай ты эту волынку, не срамись. Не хочешь, чтобы зять в доме жил, не надо – он комнату скоро получит...
– Получит, держи карман шире, – возразил Бубнов, однако говорил он без прежней уверенности и злости.
– Я знаю, что говорю. Да и не в том сейчас дело. – Захар Михалыч покосился на Бубнова и вдруг подумал, что он похож на Прохора Данилова. И совпадение какое – оба вроде в сторожах. Но Николай Иваныч никогда преступлений не совершал и не совершит, а что со Стукаловым схватился, дело житейское, семейное. Бывает и хуже. Поймет, обязательно поймет, что не прав... Труженик он. А в сорок первом был в ополчении добровольцем. Или не был?.. – Забыл я, Николай Иваныч, – спросил, проверяя свою память, – ты в ополчении ведь был?
– А то как же, Антипыч! – с гордостью ответил Бубнов. – Под Славянкой оборону держали. Это святое, взять винтовку, когда враг по нашей земле топает. Святое! – повторил он. – И ты был?
– Да, – сказал Захар Михалыч. – И ты прав – святое это дело. Ладно, пойду я, засиделись.
– Заходи еще когда, – пригласил Бубнов, – всегда рад. А то, может, выпьешь моей домашней наливочки?
– Не хочется, спасибо.
– Что я спросить у тебя хотел, Антипыч...
– Спрашивай, Николай Иваныч.
– Дома-то как, все ли хорошо? Разное люди болтают...
– Не знаю, – сказал Захар Михалыч. – Ну, прощай пока. – Он протянул Бубнову руку.
Домой старый Антипов сразу не пошел. Завернул по дороге в городской сад, благо с утра там бывает мало народу. Отыскал на берегу укромное место, присел под ивой прямо на землю, чтобы подумать обо всем, что камнем лежало на сердце.
Бубнов, не понимая того, задел самое больное. Захар Михалыч не мог не видеть, что с зятем творится неладное. Потеснила Зинаида Алексеевна Клавдию, сильно потеснила... И как ни раскладывай, а чего-то, каких-то важных мелочей недосмотрел и он, а ему-то, старому, надлежало все видеть и понимать, чтобы не пропустить момента, когда начался разлад между дочерью и зятем. А он-таки был, разлад... Конечно, главная вина остается с Анатолием, но в чем-то виновата и Клавдия, потому что женщина обязана устраивать семейную жизнь, беречь ее от непогоды, должна прощать близкого человека, мужа, в малом, чтобы после не потерять всего. Должна иногда не замечать что-то, не знать, чего знать ей не нужно. Однако и на его долю вины хватает – не подсказал, не внушил, не посоветовал вовремя...
Трудно признаваться в этом, а нельзя не признаться. Обманно совесть не успокоишь.
Тихо и ласково плескалась вода. Солнце пригревало спину. Сад помаленьку наполнялся гуляющими. Все были веселые, жизнерадостные. В последнее время люди, слава богу, научились отдыхать, забывать о каждодневных делах и хлопотах. И это хорошо, потому что иначе не знали бы люди ни праздников, ни будней и вся жизнь была бы как один длинный, скучный день.
На открытой эстраде оркестранты налаживали свои блестящие трубы. Значит, будет гуляние или концерт. А ближе к вечеру, когда спадет жара и когда разойдутся по домам мамаши с детьми, пожилые пары и вообще семейный народ, на танцевальной площадке соберется молодежь, у которой впереди – неоглядно и неохватно – вся долгая жизнь с радостями и огорчениями, с любовью светлой и торжественной, как праздник, с трагедиями маленькими и большими, без чего тоже нельзя, невозможно прожить на свете. Да только кто же, какой дурак думает, вступая в жизнь, о трагедиях!.. Они, как смерть, о которой не думают загодя, – сама придет, когда настанет час.
Старый Антипов поднялся неохотно – уж очень хорошо сиделось и думалось в одиночестве, – отряхнул брюки и медленно, сторонясь людных дорожек, пошел к выходу. И вспомнились ему почему-то слова Кострикова, сказанные перед самой смертью, в больнице, куда Захар Михалыч приходил навешать его: «А жить-то надо, Захар. Надо жить...»
– Будем, – произнес он вслух и огляделся испуганно, не слышал ли кто-нибудь. – Образуется все.
ГЛАВА VIII
Незаметно как-то прошло лето и минула осень с частыми затяжными дождями и сильными, ураганными ветрами. Ветры наводили на реке крутые, высокие волны, вода делалась темная, мрачная, и даже самые отчаянные рыболовы не осмеливались в такие дни рыбачить с лодок.
Жулик, боясь непогоды, безвылазно сидел в доме, скулил, жался к людям.
У старого Антипова унесло кепку. В палисаднике поломались георгины. Наталья с Михаилом ходили в школу огородами – по берегу страшно.
Тревожная была осень.
В конце ноября выпал снег. Выпал на сырую землю, и неуютно, вовсе уж беспросветно сделалось на улице. Еще не зима, но как бы и не осень. Слякотное, серое межсезонье, когда душа жаждет одного – поскорее добраться до тепла и света.
Клавдия Захаровна настаивала, чтобы Зинаида Алексеевна, когда они работали с мужем, оставалась у них ночевать.
– Нет, нет, я привыкла ночевать дома.
Может быть, если бы старый Антипов поддержал дочь, Артамонова и согласилась бы – дорога на станцию хоть и короткая, но идти в темноте, когда под ногами снег вперемешку с грязью, а сверху льет дождь, удовольствие не великое. Однако Захар Михалыч молчал, не хотел больше вмешиваться в эти дела. Но, ожидая возвращения зятя, который каждый раз провожал Зинаиду Алексеевну, волновался сильно, стараясь не выдать своего волнения дочери...
Они засиживались допоздна, насквозь прокуривая большую комнату. Засиживались скорее по инерции, из упрямства, потому что обоим было уже ясно: вдвоем с работой не справиться.
Чаще и чаще они отвлекались на посторонние разговоры, чего прежде, в пору надежд, не позволяли себе. Либо Зинаида Алексеевна не приходила совсем, ссылаясь на неотложные дела.
И наступил день, когда она, в сердцах оттолкнув арифмометр, сказала с раздражением:
– Мы зашли в тупик.
– Вы так считаете? – спросил Анатолий Модестович машинально, потому что сам убедился в этом давно.
– А вы нет?..
– Не пойму. – Он начал растирать виски, его мучили в последнее время страшные головные боли. – Иногда кажется, что мы рядом с целью, что еще одно усилие... А иногда... Может быть, порочна сама идея? Цех не рассчитан на такое количество оборудования, и у нас все же не поточное производство.
– Вы инженер и отлично понимаете, что идея перспективная, – сказала Зинаида Алексеевна. – Это мы с вами зарвались, взялись за дело, которое нам не по плечу. Ступайте-ка к главному.
– Я бы давно сходил, – признался Анатолий Модестович. – Приказ по заводу, довести до сведения начальников цехов и отделов, а также их заместителей... – Он усмехнулся и покачал головой. – Нельзя идти. Черт с ней, с этой идеей.
– Какой приказ, о чем вы? – спросила Зинаида Алексеевна недоумевая.
– Да так.
– Вы что-то знаете и не хотите мне сказать!.. – Она нахмурилась, на лбу обозначились резкие, глубокие складки.
– Вам не идет хмуриться, – сказал Анатолий Модестович.
– Оставьте! Признайтесь, вы сейчас повторяли не свои слова? Николая Григорьевича?..
– Какая разница?
– Выходит... Ну и дура я, ну и дура! Не догадалась, когда он просил меня помочь вам!
– Он просил? – воскликнул удивленно Анатолий Модестович.
– Конечно. Неужели я бы согласилась? Никогда. Значит, он ушел специально... Почему вы не сказали мне об этом?
– Ушел он не из-за этого, – неуверенно возразил Анатолий Модестович. – Устал и вообще считал, что уважающий себя человек обязан уйти, когда почувствует, что начинает отставать от времени.
– Чушь, чушь! Никуда Николай Григорьевич не собирался уходить, я его достаточно знаю. Он и мне говорил что-то насчет того, что боится оставить цех на чужого человека, а я пропустила мимо ушей, не подумала.
– Виноват я, – сказал Анатолий Модестович.
– Все виноваты, и никто конкретно.
– Так не бывает.
– Увы, бывает и так. Теперь нечего разбираться. А вы завтра же, прямо с утра, ступайте к главному.
– Хорошо.
– Да не будьте вы послушной паинькой! Хорошо, ладно, сделаю... Что за манера? – Она поморщилась. – Вы мужчина или баба? Мы не довели дело до конца, но кое-что сделали. Вы не с пустыми руками придете к главному. Ладно, я поехала домой.
– Так сразу?
– Что значит «сразу»? – удивленно переспросила Зинаида Алексеевна. И опустила вдруг глаза.
Она сидела на оттоманке. Анатолий Модестович встал, подошел и сел рядом. Зинаида Алексеевна отодвинулась чуть-чуть, и тогда он, не помня себя, не соображая, что делает, точно в каком-то запутанном, кошмарном сне, обнял ее... Она не оттолкнула его, не вскочила в гневе, а неожиданно, теряя власть над собой, над своими чувствами, которые так долго скрывала, прильнула к нему. Была она трепещущая, доступная, переполненная желанием любви, ласки...
У нее не было больше сил.
Анатолий Модестович целовал ее губы, лицо, волосы, от которых истомно пахло хорошими духами, целовал и шептал, шептал что-то невразумительное, и она не сопротивлялась, вся обмякшая, ослабевшая и мокрая от слез.
– Господи, что мы делаем!.. Нельзя же так, нельзя...
– Я люблю тебя, люблю!
– Где же ты был раньше, милый? Почему, почему мы не встретились давно... – И горячо отвечала на поцелуи, со страстью истосковавшейся без любви женщины.
– Я всегда любил тебя.
– Я знаю, знаю, милый. Я все знаю.
Он на мгновение отпустил ее, чтобы выключить свет, и тут Зинаида Алексеевна опомнилась, пришла в себя. Она вскочила с оттоманки быстро и отпрянула к окну. У нее был испуганный, какой-то затравленный взгляд.
Анатолий Модестович тоже встал.
– Нет! – вскрикнула она. – Нет!!! Не подходите ко мне, я прошу – не подходите!..
– Зина, – тихо и ласково сказал он.
– Умоляю... Не смейте! Или я выпрыгну в окно, слышите?.. – Она потянулась рукой к шпингалету.
– Успокойся. – Он сел.
– Никогда, никогда... – бормотала она, поправляя волосы. Теперь это была холодная и уже недоступная женщина. – Отвернитесь же, мне надо привести себя в порядок! Безумие какое, стыд.
Она поправила прическу, припудрилась и, взяв со стола сумочку, вышла из комнаты. Анатолий Модестович по-прежнему сидел на оттоманке. Громко стучало в висках. Он слышал, как Зинаида Алексеевна одевалась в прихожей, как скрипели под ее ногами половицы в сенях, потом снег на дворе...
Его колотил озноб, хотя весь он был в липком поту.
– Иди помойся и ложись спать, – спокойно сказал Захар Михалыч.
Анатолий Модестович поднял голову. Тесть стоял в дверях.
– Иди, – повторил он. – Скоро Клавдия вернется. Не надо показываться ей в таком виде.
Возвращаясь домой после вечерней смены, проходя под окнами большой комнаты, старый Антипов случайно увидел, как вскочила Зинаида Алексеевна, загородив окно, услышал ее крик – форточка была открыта, – и понял все. Он подождал, покуда она уйдет (прятался за углом), и только потом вошел в дом.
Анатолий Модестович встал, пошатываясь прошел на кухню и ополоснулся холодной водой.
– Так-то будет лучше, – сказал Захар Михалыч, подавая полотенце.
* * *
Лечь спать Анатолий Модестович не успел – пришла Клавдия Захаровна. Она была в гостях у приятельницы.
– Дети спят?
– Спят, – ответил старый Антипов.
– А что здесь происходит? – с тревогой спросила она, заметив, что муж взволнован, возбужден чем-то, а отец отворачивает лицо.
– Ничего не происходит, с чего ты взяла? Это у тебя от вина суета в глазах. Весело было в гостях?
– Не очень, собрались одни женщины.
– Что же так?
– У кого мужья в делах, у кого с ребятишками остались. Мы специально девишник организовали, чтобы Полину не расстраивать, она развелась недавно.
– Тогда другое дело, – сказал Захар Михалыч.
– А где Зинаида Алексеевна?
– Уехала домой. Время, слава богу, позднее.
Клавдия Захаровна пригляделась к мужу. Странный он был какой-то сегодня, словно расстроенный чем-то... Возможно, она и догадалась бы, в чем дело, но присутствие отца сбивало с толку. Не могла же она предположить, что отец пришел за несколько минут до нее. Просто не подумала об этом.
– Вы поссорились с Зинаидой Алексеевной? – спросила она Анатолия Модестовича.
– Немножко.
– Из-за чего?
– По работе, из-за чего еще, – ответил за зятя Захар Михалыч. – Дело такое.
– Зачем ты ссоришься с Зинаидой Алексеевной? – выговаривала Клавдия Захаровна мужу. – Неужели нельзя уступить, ведь она женщина!
– Бывает, что и нельзя, – опять встрял Захар Михалыч.
– Ах, отец!.. Вы же ничегошеньки не знаете про нее. Она такая несчастливая... У нее был муж, и ребеночек тоже был, только умер почти сразу после родов. А муж с войны не вернулся к ней, дурак. Она очень любила его. Подумать надо – красавица, умница, а вот не повезло в жизни. Ты хоть чаем напоил ее?
– Она отказалась, – ответил Анатолий Модестович, думая, что он действительно ничего не знал о личной жизни Зинаиды Алексеевны.
– Значит, плохо предлагал. Ни на минуту нельзя уйти из дому, обязательно что-нибудь случится. Сами ужинали? Я сейчас, пальто сниму. – Она вышла в прихожую.
– Захар Михайлович! – позвал Анатолий Модестович.
Старый Антипов медленно поднял голову от стола, взглянул на зятя пристально, но без осуждения или негодования, скорее с жалостью, поискал глазами пепельницу и, не найдя, ткнул окурок в цветочный горшок на подоконнике.
– Выслушайте меня...
– Кто-то рассказывал, что будто бы один писатель, что ли, немец или француз... – Захар Михалыч говорил нарочито громко, чтобы было слышно в прихожей. – Так вот он работал по ночам...
– Многие писатели и художники работают по ночам, – входя в кухню, сказала Клавдия Захаровна. – У них работа тишины требует.
– А этот, как его?.. – Он смотрел в окно и видел там, точно в зеркале, отражение зятя, дочери и себя. – Еще влюбился в русскую помещицу...
– Бальзак, – подсказала Клавдия Захаровна. – Но помещица была не русская, а только подданная России.
– Это все равно. Я к тому, что спать пора.
– Что-то ты загадками говоришь, отец.
– Все в жизни сплошная загадка, – сказал старый Антипов и, поднявшись, ушел в свою комнату.
– Ты будешь ужинать? – спросила Клавдия Захаровна мужа.
– Не хочется, пойдем и мы спать.
Она уснула тотчас, едва легла в постель, а Анатолий Модестович уснуть не мог.
За окном разыгрался ветер. Скрипел в деревьях, словно проверяя их на прочность и на выносливость, шуршал громко в малиннике, дул, взбираясь на крышу, в трубу и гудел, гудел тоскливо и тонко в дымоходе, в проводах, раскачивал редкие лампочки на набережной, гнал впереди себя снежные смерчи по льду замерзшей реки, очищая лед, делая его гладким и черным.
Не хотелось бы ни о чем думать, однако тревожные мысли одолевали Анатолия Модестовича.
Как он утром встретится с Зинаидой Алексеевной, как посмотрит в ее глаза, что скажет?.. Не встречаться бы вовсе, но это невозможно. И еще: что именно, то есть сколько знает Захар Михалыч?.. Видел он что-нибудь или просто догадался?.. Похоже на то, что видел. А почему промолчал? Пожалел Клавдию? Но ведь он мог многое сказать и до ее прихода!..
Наверное, он будет молчать и дальше. Будет ждать, покуда зять не заговорит об этом сам. Это вполне в его характере – ждать искренности, откровенности от других, потому что искренен и откровенен сам, потому что не терпит лжи, лицемерия, но зато умеет прощать людям их ошибки и маленькие прегрешения.
Тем сложнее, понимал Анатолий Модестович, его положение.
Может быть, жена захочет понять его?.. Вряд ли. Однажды она переборола себя, свою неприязнь к Зинаиде Алексеевне, приняла ее в доме, подружилась с нею, обласкала, как умела и могла, и поэтому не простит теперь, потому что обманутым оказалось ее доверие. Что из того, что все произошло случайно!.. Ей не легче. Да ведь и не правда, не вся правда, что это было случайностью. Рано или поздно это случилось бы. Обстоятельства могли сложиться иначе, но они непременно сложились бы таким образом, когда он потерял бы над собой власть...
Если бы Зинаида Алексеевна оттолкнула его чуть раньше, он имел бы право поделить вину на двоих. Сейчас этого права, делить вину, у него нет. Он все возьмет на себя. Он не позволит никому оскорбить Зинаиду Алексеевну. Он не опорочит ее имени.
А жене расскажет. Этого от него ждет Захар Михайлович. Чтобы он повинился перед женой. Ну что ж, он повинится, не станет отмалчиваться и делать вид, что ничего не было, потому что иначе окончательно и навсегда потеряет уважение тестя.
Тяжелый предстоит разговор, но другого выхода нет.
С этим Анатолий Модестович забылся уже под утро, когда, переговариваясь громко, на лед выходили самые нетерпеливые рыбаки. Сон его был тревожен. Кто-то гонялся за ним, за кем-то гонялся он, и Анатолий Модестович проснулся с тяжелой головой. Осторожно встал, чтобы не разбудить жену (к счастью, она не слыхала, как звонил будильник), сварил крепкого кофе и ушел на работу. По пути завернул в заводоуправление узнать, когда можно застать главного инженера. Секретарша сказала, что Харитонов будет часов в одиннадцать, но принять, наверное, не сможет, потому что приезжает какая-то комиссия из Москвы.
– Вы на всякий случай доложите, что я хотел бы поговорить с ним, – попросил Анатолий Модестович.
Выйдя из заводоуправления, он постоял у двери, размышляя, нет ли у него каких-нибудь дел в других цехах. В свой идти не хотелось. Но идти надо, никуда не денешься. И все же в кабинет он поднялся не сразу, побродил по участкам. Вообще-то он редко вмешивался в производственные дела непосредственно: каждый занимался своей работой, а его обязанность – координировать общие усилия коллектива.
Он пришел в кабинет за несколько минут до начала ежедневной «пятиминутки».
* * *
На столе лежало заявление Артамоновой.
Ровным, несколько угловатым почерком было написано: «Начальнику инструментального цеха тов. Антипову А. М. От начальника ТБ Артамоновой, раб. № 05116. Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с семейными обстоятельствами».
Анатолий Модестович спрятал заявление в стол и включил селектор.
– Инструментальный! – раздался недовольный голос директора.
Значит, «пятиминутка» идет давно.
– Слушаю.
– Спите там?!
– Нет, не сплю.
– Что скажете по этому поводу?
– По какому?
– А говорите, что не спали! – сказал директор.
– Простите, Геннадий Федорович, задумался.
– Это хорошо, что вы иногда думаете. Но и других надо слушать! – Анатолий Модестович представил, как сейчас ухмыляются начальники цехов, и ему сделалось стыдно. – Шестой цех имеет претензии к вам. Гуревич, повторите, а то Антипов задумался.
– Вы задерживаете оснастку по двадцать первой позиции, – заговорил начальник шестого цеха Гуревич.
– Ничего подобного, – возразил Анатолий Модестович, мгновенно настраиваясь на привычный ритм «пятиминуток», когда кто-то наседает, кто-то оправдывается, а кто-то просто выкручивается, пытаясь свалить свою вину на другого. – По двадцать первой позиции мы полностью рассчитались на прошлой неделе.
– Шестой, – вмешался директор, – объясните.
– Если Антипов не вводит меня в заблуждение, – сказал Гуревич потухшим голосом, – тогда что-то напутали мои помощники. Я немедленно проверю, Геннадий Федорович, и доложу вам.
– Разумеется, проверите и доложите. А пока объявляю вам выговор. Или лучше лишить премии? Выбирайте.
– Лучше выговор.
