Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
– Спасибо, – поднимаясь, сказала Наталья. Она была искренне тронута вниманием. – Постараюсь оправдать ваше доверие, Зиновий Евграфович.
– Вне редакции, – улыбаясь, проговорил он, – можете называть меня просто ЗЕТ!
Все засмеялись, и с этого момента исчезло напряжение, говорили уже перебивая друг друга, и Мария Павловна Христофорова, пошептавшись с мужем, предложила Шитовой спеть.
– Не стоит, Маша, – смущенно сказала Шитова.
– Давай, давай! – потребовала Ираида Александровна.
Наталья догадалась, что Нина Григорьевна, должно быть, хорошо поет. Та посопротивлялась недолго, стесняясь все-таки Натальи, потом положила на стол руки, прикрыла глаза и тихо запела:
Ромашки спрятались, поникли лютики.
Вода холодная в реке рябит...
Здесь как-то незаметно и очень естественно подключились Христофорова и ее муж:
Зачем вы, девочки, красивых любите,
Одни страдания от той любви...
Песня лилась свободно, без всякой натуги, вызывая в душе какое-то необъяснимое томление, тоску и, может быть, желание любить всех людей, но и жалеть их за горькую, неразделенную любовь. Похоже, Христофорова с мужем и Нина Григорьевна давно спелись, они вели каждый свою партию точно, без малейшей фальши, а оттого, что песня исполнялась не с эстрады, не перед микрофоном и не профессионалами, она звучала с особенной проникновенностью...
«Какие они все милые и дружные», – невольно подумала Наталья. Она вспомнила прежнюю свою работу, где каждый был сам по себе и никто ничего не знал о товарищах. Да, собственно, и товарищества тоже не было, были только сослуживцы, по воле случая оказавшиеся вместе. Здесь, кажется, другое. Этих людей объединяет не просто служба в одной редакции, не просто вынужденное содружество, но общие интересы, заботы, подлинное товарищество. Кто бы сказал, не зная этого, что за столом сидят начальники и подчиненные, сидят люди, между которыми случаются споры, конфликты – без этого не бывает работы, – люди, одни из которых могут приказывать, а другие обязаны исполнять приказы?..
Все было хорошо, все приятно Наталье, и она радовалась искренне, что наткнулась на объявление, которое привело ее сюда. Здесь она непременно обретет душевный покой, почувствует себя человеком, потому что будет заниматься нужным, полезным делом и еще потому, что ей повезло и она попала в такой замечательный коллектив. Она сидела, слушала песни и удивлялась, как могла раньше жить, не зная этих прекрасных, добрых людей, не подозревая даже, что они существуют...
– Что-то наша Наталья Михайловна приуныла, – вывел ее из задумчивости голос Зиновия Евграфовича.
– Что вы! – сказала она. – Я слушаю.
– Музыкальная часть программы окончена, – объявила Ираида Александровна. – Предлагаю выпить еще по одной и после антракта начать литературную часть. Кто «за»?..
– Я читать не буду, – сказал Володя.
– Просим, просим! – поддержал Ираиду Александровну муж Христофоровой. – Что-нибудь лирическое.
– Нет. В другой раз, только не сегодня.
– Наталья Михайловна, слово за вами, – обратился к ней Зиновий Евграфович. – Он стесняется вас.
– Просто не хочется, – сказал Володя, краснея.
– Я думаю, не стоит заставлять. – Наталья посмотрела на Володю, и он благодарно кивнул ей.
– Тогда – танцы! – объявила Ираида Александровна, поднялась и распахнула дверь в следующую комнату.
В гостиницу Наталья вернулась около полуночи. Ее провожали и Володя, и Христофорова с мужем, и Зиновий Евграфович. Всем им было, оказывается, по пути...
От выпитого вина шумело в голове, однако настроение было приподнятое. Спать не хотелось, и Наталья села писать деду письмо. Ей не терпелось поделиться с ним своею радостью, рассказать, как все замечательно устроилось. Всегда она отличалась чуткостью, догадливостью, но тут чего-то не додумала, не сообразила, что эта ее радость скорее огорчит старика Антипова, чем порадует...
ГЛАВА ХХ
Тоскливо и пусто сделалось в антиповском доме после отъезда Натальи. Так тоскливо и пусто, как не бывало еще никогда.
Правда, особенно весело не было и раньше, с тех самых пор, как случился разлад у дочери с зятем, но все-таки была же семья! И когда Клавдия Захаровна с Татьяной переехали к зятю, даже тогда в доме вместе со стариком Антиповым жили Наталья и Михаил, требовавшие заботы о себе, постоянного внимания и глаза. Это как-то заполняло жизнь, делало ее осмысленной, кому-то необходимой и нужной. К тому же по выходным обычно приезжали зять, Клавдия Захаровна и младшая внучка, и дом наполнялся движением, суетой, приятной безалаберностью.
Обычно, пока Клавдия Захаровна возилась с обедом, старик Антипов с Анатолием Модестовичем уходили либо в цветочный палисадник (огород зарастал понемногу, однако за цветами Захар Михалыч ухаживал по-прежнему), либо в большую комнату, где они обсуждали самые разные проблемы. Старик Антипов любил эти беседы – и потому, что не боялся сказать что-то невпопад, зная, что зять не станет насмехаться, а главное – потому, что с зятем не чувствовал себя неравным, хоть Анатолий Модестович и директор завода, значит, разбирается в сложных вопросах лучше других. Это уважительное отношение к знаниям зятя не распространялось на проблемы чисто житейские, семейные – здесь, по мнению старика Антипова, хозяином положения оставался он. Но о чем бы они ни говорили, каких бы отдаленных от собственной их жизни проблем ни касались, беседы эти почти всегда заканчивались спором на одну и ту же тему: настойчиво и упрямо, игнорируя любые доказательства Анатолия Модестовича, старик Антипов твердил, что прежде, то есть в далекие годы его молодости и, может быть, сразу после войны, жизнь была организована правильнее, интереснее, ибо в жизни было главное – была цель. Большая цель.
– А нынче?.. – Он безнадежно махал рукой. – Большая цель разделилась на крошечные, личные цели. Точно муравьи тянут, тянут в свои муравейники всяк для себя!.. Эти телевизоры, будь они прокляты – и кто их только выдумал? – разные машины, ковры, серванты... Лишь бы подороже и поблестящее, лишь бы не отстать от соседей... Что-то не то! Нравственности не стало, вот в чем все дело, – непременно говорил он полюбившееся ему слово. – А нравственность – великая сила!
Анатолий Модестович улыбался, слушая тестя, однако не подавал виду, что рассуждения его наивны.
– Это не признак отсутствия нравственности, – отвечал он вполне серьезно. – Это показатель повышения благосостояния, за что, собственно говоря, вы и боролись. – Себя он не причислял к борцам.
– Выходит, мы боролись за то, чтобы народ свои квартиры сервантами забивал?! Это ты брось...
– Серванты – мелочь, – спокойно возражал Анатолий Модестович. – Мы-то с вами говорим вообще о благосостоянии...
– Заладил свое: благосостояние, благосостояние! – сердился старик Антипов, досадуя, что зять, человек умный и грамотный, не понимает таких простых и ясных вещей. – Мы работали и думать не думали о полированных кроватях. Может, и не знали многие, что кровати бывают полированные! На железных спали. Или на полированных-то дети лучше получаются?.. Что-то не похоже.
– Да нельзя – понимаете? – чтобы люди жили одной работой. Такое общество в конце концов и превратится в общество муравьев. У человека, Захар Михайлович, от природы высоко развито чувство прекрасного, стремление к красоте...
– Э-э! Об этом я тебе так скажу: красота, она или есть в самом человеке, в его душе, или ее нет. Когда у человека душа пустая, как дырка, ничего не поможет, хоть и потолки коврами завесь, все равно... Вот возьми ты простую вещь – цветок. Красота-то какая, а? – Старик Антипов нежно гладил георгин. – Развел под окнами и наслаждайся красотой, любуйся... Женщины, если разобраться, тоже для украшения жизни, а иной считает, что баба – она только чтобы борщ варить и детей рожать приспособлена! Потому-то кое-кто вместо цветов клубнику сажает, а жену на базар посылает продавать, да подороже, пораньше, покуда другие не успели! Это и есть стремление?..
– Люди разные, Захар Михайлович. Вам нравятся цветы, а я вот люблю ковры.
– Люби, только с ума не сходи. А вообще речь не про тебя. Ты-то, может, и правильно живешь... – Старик Антипов вздыхал. – Работаешь много, для общества стараешься. Меня молодые беспокоят. Хоть и наших возьми... То штаны узкие, то широкие, то юбки длинные, то короткие... Глаза бы мои не смотрели! Неужели, скажи ты мне, мы хлеба не ели досыта ради этого?
– Отчасти – да.
– Не то, не то говоришь!
– Цель человеческого существования заключается в том, чтобы обеспечить лучшую, более счастливую жизнь следующих поколений. Просто мы не всегда осознаем это...
– Выходит, счастье в том, когда не надо ни о чем думать, ничего решать, когда благополучие вроде дождика с неба сыплется?.. – Старик Антипов горько усмехался.
– Все гораздо проще, – сохраняя спокойствие, доказывал Анатолий Модестович, – но и сложнее одновременно. У каждого поколения свои заботы и проблемы, кроме, разумеется, вечных. Мы с вами многое не смогли решить и, наверное, не сможем. Некогда! А они...
– Получается, что я еще и виноват, что чего-то недорешал?
– Никто вас ни в чем не обвинит, Захар Михайлович. Вы сделали все, что могли сделать. Но кто-то должен сделать и то, чего вы не смогли. Молодые этим и заняты. Иногда у них получается лучше, иногда – хуже, но цель есть.
– Красиво ты говоришь, зятек. Так красиво, что заслушаться можно. А ответь мне: какие важные проблемы решает Татьяна, например? Нет у нее проблем, один ветер в голове. А если и есть, так вы с Клавдией за нее решаете...
Уж так случилось, что младшая внучка больше всех не угодила старику Антипову. Нельзя сказать, что он вполне доволен был и Натальей – профессия ни то ни се, сама мучается, к тому же еще это ее увлечение рисованием, нет чтобы научилась вязать или шить, а то сидит на чердаке, переводит краски, а замуж выйдет, кому это будет нужно?.. – однако в Наталье все-таки есть самостоятельность, она рано или поздно устроит свою жизнь как положено. Михаил тоже. Отслужит в армии, вернется, пойдет на завод... А Татьяна...
Школу кончила еле-еле, на тройки. Стыдно в общем-то, потому что условия были все, чтобы училась, но бог с ней. Не велика беда, что в институт не пошла. Однако работу-то могла бы найти настоящую! Так нет, в универмаг продавщицей устроилась. Срам!.. Старик Антипов специально ездил в этот универмаг, посмотреть, как внучка работает. Безделушками, оказывается, торгует в отделе сувениров. Покупателей мало, зато парни возле нее толкутся, телефончик выспрашивают, а она хоть бы тебе что – улыбается, заигрывает, смотреть тошно было старику Антипову на эту с позволения сказать «работу». Если бы не Наталья, которая заступилась за Татьяну, он устроил бы хорошую головомойку и самой Татьяне, и ее родителям. А зять уверяет, будто и она решает какие-то сложные проблемы, каких в свое время не решил он, старик Антипов. Нет и быть не может таких проблем, которые остались бы нерешенными после него, после тех людей, с кем он бок о бок прожил всю жизнь, с кем работал, строил это самое благополучие... А может, не следовало особенно стараться, выбиваться из сил?..
Конечно, если взглянуть на жизнь с большой высоты, сразу видно, что сделано много и необходимого, но если не забираться очень высоко, а посмотреть вокруг, чуть копнуть жизнь собственной семьи, получается какая-то ерундовина, словно все огромное, великое, чем жил народ, прошло как бы стороной, мимо, мимо их дома... Каждый живет сам по себе, все норовят разбежаться, никого не понимает старик Антипов (разве что зятя, да и то не всегда), никто не хочет понимать его, и эту безалаберщину, неразбериху выдают за сложности, которых будто бы ему и не понять!.. Какая там, к чертовой матери, сложность, если одна училась, училась, а работает без удовольствия, лишь бы день да вечер, замуж не выходит, детей, как положено, не рожает, почти четверть века прожила – шутка ли! – а все бесится, все дурью мается... Вторая вообще вертихвосткой уродилась: носится с дурацкой музыкой, хоть уши затыкай, когда приезжает, а разговаривает – не разберешь, на каком языке...
Большую, непоправимую ошибку совершил старик Антипов, когда согласился, чтобы Клавдия с Татьяной перебрались к зятю. (Хорошо еще, что Михаила не отдал!) Должен был он настоять, чтобы зять вернулся в дом, и не было бы теперь этого разброда, жили бы одной семьей, уж возле него-то Татьяна не выросла бы пустышкой, как и эти сувениры, которыми она торгует...
Но может, и позднее совершилась ошибка, когда зятя перевели в Ленинград. Уж тут-то он просто обязан был не позволить, чтобы они жили в казенной квартире, которую им дали. Ну, правда, он говорил об этом, однако не очень настаивал, радуясь тому, что все-таки поближе они теперь будут друг к другу. Нужно было идти в исполком, в райком партии, даже в горком... Зачем же занимать квартиру, если свой дом есть?..
Зять предложил сдать дом государству и получить большую квартиру, чтобы жить всем вместе, старик Антипов не согласился. Не для того ему хотелось жить общей семьей, чтобы оказаться в роли простого члена семьи или, не дай бог, в роли приживальщика. Он – старший и по праву до конца дней останется главой семьи, хозяином. Может, никто специально и не стал бы отнимать у него это право, так оно само отнялось бы. Здесь-то все на нем держится, как ни верти – дров ли заготовить, за керосином сходить, что-то подремонтировать, поправить или покрасить, везде нужны его руки, его умение и охота. А в квартире, где и вода горячая из крана, и отопление центральное, и газ, и баня в доме прямо, в такой квартире он невольно окажется не у дел... Когда мужчина не имеет в доме постоянного дела, он обязательно теряет свое положение хозяина. Оттого и пошла мода, что женщины стали верховодить: они-то в доме работают, а значит, имеют законное право на первый голос. Оттого же мужчины и стараются улизнуть из дому и пьют много. Все очень просто: совестливый мужчина не может сидеть дома напротив телевизора либо с газетой на диване, когда жена делает что-то, вот он и придумывает, что ему куда-то нужно, а там, глядишь, встретился с другим таким же совестливым... А когда собрались двое, третий найдется.
Нет, лучше он спокойно и привычно доживет свой век в доме, который построил своими же руками, доживет в труде, на правах хозяина и в заботах о Наталье и Михаиле. Ничего, что они взрослые, – он все равно всегда будет взрослее. А бог даст, женится Михаил после армии, выйдет замуж Наталья, правнуки появятся...
Ошибся старик Антипов, обманулся. Не захотела и Наталья жить с ним, умчалась. И хватает еще совести у нее писать, что, дескать, все хорошо, что довольна она...
* * *
Единственной радостью, отдушиной в одинокой и, казалось, бессмысленной теперь жизни старика Антипова был Жулик. Ласковый, преданный до самозабвения и все-все понимающий пес. Кто из людей, с тех пор как собака стала другом человека, хоть однажды не пожалел, что она не умеет разговаривать, не умеет помочь советом?.. Но, пожалуй, лишь тот, кто пережил настоящее одиночество, большую тоску, до конца понимает это. Понимал и старик Антипов. Может быть, больше других, потому что его одиночество не было обязательным, неизбежным, он не готовился к нему, надеясь, что доживет свой век в счастливом и многолюдном окружении семьи...
Он почти никогда не расставался теперь с Жуликом. Брал его с собой в магазин, на почту, когда ходил получать пенсию (не захотел, чтобы пенсию приносили домой), вместе они ковырялись во дворе, делали что-то в сарае. Впрочем, дел-то у них не было.
С работы в насосной пришлось уйти. Не по желанию или по настоянию начальства, вовсе нет. А после того, как по вине одного старика-пенсионера, сменщика Антипова, случилось несчастье: забыл он завести будильник, проспал и поэтому не отключил своевременно насосы. Емкости переполнились, мазут потек через края и залил всю станцию. Виновник, хоть никто не гнал его, сразу уволился, а за ним и остальные пенсионеры, поняв, что в несчастье повинна их старческая слабость...
Впервые за всю жизнь оказавшись не у дел, старик Антипов стал задумываться иногда, что жил он как-то однообразно, не замечал многого или просто отвергал за ненадобностью, а что-то важное прошло мимо... Не потому ли, оставшись один, он и не знал, куда себя деть?..
Времени было некуда девать, однако он просыпался рано, как просыпался всегда. Пил чай и бродил по дому, по двору, отыскивая хоть какую-нибудь работу. Не любил он возиться с деревом, не считал дерево за настоящий материал, но взялся делать наличники – и сделал! Да еще резные, точно затейливые кружева. Случалось, он поднимался и на чердак, где раньше Наталья занималась «мазней». Здесь стояло пыльное запустение, холод выморозил и запах красок. Перебирая как-то картины, старик Антипов нашел акварель, которая поразила его. Он долго, внимательно всматривался в пейзаж, в общем-то понимая, что не бывает таких сиреневых деревьев, домов, что и вода скорее не сиреневая, а синяя, серая, желтая, зеленая. И все-таки на картинке было все знакомо. Он кинулся к окну, стер пыль со стекла, чтобы лучше видеть, и тотчас догадался, что Наталья рисовала вид из этого окна: он узнал излучину реки, размытый в сиреневом тумане противоположный берег...
Он взял картинку и повесил у себя в комнате.
Регулярно, раз в неделю, старик Антипов ходил в цех. Он надевал парадный костюм, повязывал галстук, до зеркального блеска начищал ботинки. Пожалуй, он ходил бы и чаще, хоть каждый день – благо пропуск был пожизненный, – но тогда исчезло бы праздничное настроение, потому что слишком частый праздник уже не праздник, а будни. Сначала он бывал в цехе всегда по вторникам, однако скоро заметил, что его ждут: начальник цеха и парторг встречали, словно бы случайно, и сопровождали, как директора или главного инженера. Это не понравилось старику Антипову, и он изменил «расписание», стал приходить в цех в разные дни недели и в разное время.
А по вечерам они с Жуликом пили чай. Старик Антипов приучил к чаю и собаку. Жулик, поборов врожденное отвращение к этому непонятному и невкусному напитку, который испускал незнакомый, чуждый ему запах, честно выхлебывал свое блюдце, чтобы не обижать хозяина, не разочаровывать его. К тому же он видел, с каким удовольствием хозяин пьет чай и, может быть, думал, что это должны делать все.
Обычно после третьей чашки старику Антипову становилось жарко, он начинал потеть и слышал, как учащенно и громко бьется сердце.
Он отодвигал чашку в сторону и говорил:
– Стареем, брат, стареем... – Слова были всегда одни и те же, и Жулик привык к ним. – Сердце-то ишь как колотится! – Он не боялся этого, напротив, ему было необходимо слышать собственное сердце, чтобы не сомневаться, что оно по-прежнему работает. – Подумаешь, – вздыхая, продолжал он, – вроде много прожито, немало и сделано, а оглянуться назад почему-то страшно!.. С чего бы это, а?..
Здесь и Жулику делалось немножко страшновато. Он напрягался весь, прислушиваясь к шорохам и скрипам, к ветру, шумевшему за окном, однако не улавливал среди привычных, знакомых звуков ничего подозрительного, чужого, что было бы достойно внимания, и он удивленно смотрел на хозяина, не понимая, отчего ему страшно.
А старик Антипов не понимал удивления Жулика.
– Ну что?..
Жулик вилял хвостом, ласкался, скулил радостно, объясняя, быть может, что вокруг все в порядке, бояться нечего, можно спокойно допивать чай, заканчивать разговоры и отправляться спать.
– И тебе, брат, скучно? – Он гладил собаку, чесал за ухом, позволяя разок-другой лизнуть лицо.
Жар постепенно отступал, сердце, отдохнув, не билось уже так часто и гулко, и старик Антипов снова принимался за чай. За вечер, с передышками, он выпивал двухлитровый чайник.
Иногда забегала Надя Кострикова или заходил ее муж Борис.
Честно говоря, он не любил и не поощрял этих посещений, догадываясь, что они приходят по необходимости, скорее всего – по просьбе Клавдии, чтобы проверить, жив ли он. К тому же Борис обязательно приносил с собой выпивку, и старик Антипов знал, что эта поллитровка относится на его счет. Не в смысле денег, нет. Просто когда Надя начинает ворчать на мужа, Борис наверняка отговаривается тем, что выпивал он с Захаром Михалычем, а сам, между прочим, уже приходит навеселе! Но не это главное, почему он не любил, когда его навещали Надя или Борис. Главное, что с ними тесно связано собственное прошлое, ушедшие безвозвратно годы... Он ведь замечал, что и Надя с Борисом, бывшие совсем недавно молодыми, приближаются к тому возрасту, когда люди для молодых делаются пожилыми. И, замечая это, еще острее и болезненнее сознавал свою старость...
Иногда он не выдерживал и ругался на Бориса.
– Какая тебе радость в бутылке? Праздник там, гости пришли или горе случилось – это понятно, в такой момент мужику не грех выпить, а в будний-то день зачем?
– Я же не часто, – оправдывался Борис.
– Часто или не часто, не в этом дело. Без надобности, вот что плохо.
– Получка сегодня была.
– Получка – это для семьи праздник. Вот и принес бы Надежде цветов, детям что-нибудь... – Сам старик Антипов никогда не отмечал получку выпивкой. – А, ну тебя!.. Пей, раз душа просит.
Но и ругался он не от досады, не оттого, что боялся за Бориса, которого после смерти Кострикова считал чуть ли не родственником, а чтобы он приходил пореже, не напоминал бы своими посещениями о старости и немощи, которые требуют постоянного присмотра...
– Скажи ты мне, – обращался он к Жулику, – зачем люди родятся на свет?.. Чтобы потом помереть?.. Не должно бы... Явился человек на свет, наследил, исковеркал, извел, что мог и успел, и – помер! Хлопотал, суетился, работал, ел, пил, но какой в этом смысл?.. – Он тяжело вздыхал. – Должен быть смысл. А раз должен, значит, и есть... Тут смотря куда и как повернуть наши с тобой мысли. Почему, например, исковеркал, извел?.. Ведь и построил много, дал жизнь другим людям, чтобы и они могли строить, украшать землю... Вот и мы с тобой построили этот дом, деревья насажали, цветы...
Думать именно о доме было тяжелее всего. Строили дом – счастлив был старик Антипов. Надеялся, что не просто дом строит, а семейное, родовое гнездо... Но семья развалилась, нет больше ее, и с отъездом Натальи он окончательно понял, что как раз дом, гнездо, любовно свитое им, никому не нужно...
Клавдия напрочь отрезанный ломоть. Ни она, ни внучка Татьяна не вернутся сюда, это ясно. Глядишь, зятя еще и в Москву переведут, быстро он поднимается вверх. А их наезды по выходным дням ничего не меняют, потому что приезжают-то они в гости, и для них это не дом вовсе, но приют для отдыха, вроде как дача или, того хуже, не очень приятная обязанность, которую выполняют не оттого, что хочется, – так велит долг...
И вот нежданно-негаданно, нанеся страшную обиду, вылетела из гнезда старшая, любимая внучка... И сколько бы ни думал старик Антипов, сколько бы ни ломал он голову, не мог понять, что заставило Наталью сделать этот шаг. Он не осуждал ее, нет. Он признавал за нею право выбрать ту дорогу в жизни, которая позвала, и хотелось ему теперь одного – знать правду. Но именно правды он и не знал. Бестолковость толкнула ее уехать?.. Не верилось. Должна быть какая-то причина... От любви этого доктора сбежала?.. Если так, тогда все еще поправимо. Это давало надежду, пусть маленькую, едва слышную, но все-таки надежду, что рано или поздно – лишь бы до его смерти – Наталья вернется в дом. Кто знает, может, вернется и не одна. Значит, думал он, обретет новый смысл его собственное дальнейшее существование и он не станет жалеть времени, когда не жил, а был только сторожем при доме...
Михаила он числил как бы в запасе, не особенно рассчитывая на него. Нельзя сказать, что внук был ему менее дорог, чем Наталья, а все же и не было между ними той доверительной близости, какая была между ним и старшей внучкой. Хоть и вырос он здесь, в их доме, однако у него есть родители и потому Михаил не полностью принадлежал деду. В последний год перед армией он частенько ночевал у родителей, и старик Антипов не мог, не считал себя вправе укорять его за это. Конечно, скорее всего Михаил после службы вернется сюда, но может и не вернуться. Когда у человека есть выбор, не угадаешь, как именно он поступит...
– В том-то и дело, Жулик!.. В том-то и дело, что никому мы с тобой, оказывается, не нужны, у каждого свои заботы и интересы... Старые мы стали, ворчим, брюзжим, все не по-нашему, все не так, а кому, ответь ты мне, понравится наше брюзжание?.. Умирать, наверно, пора...
Но умирать совсем не хотелось. Не потому, что он боялся смерти – чего ее бояться, она как и рождение, а может, ее и вовсе не почувствуешь, ибо в смерти не живут, – а потому, что со смертью бы не узнал, каким образом устроится окончательная судьба внуков. Натальи прежде всего, раз не сложилась судьба ее родителей. И если смерть ее отца, а его сына была необходимой, если в этой смерти некого винить, то нечаянная и глупая, как думал он, смерть невестки тяжким бременем, неискупимой виной лежала на его душе. Он проглядел, не сумел (или не захотел суметь?..) устроить так, чтобы Татьяна из госпиталя вернулась в дом, а не искала пристанища у чужих людей.
Вину перед невесткой он никогда не снимал с себя, не забывал ее, и, оставшись один, освобожденный одиночеством от привычных хлопот, старик Антипов сказал себе, что обязательно побывает на могиле Татьяны...
Тогда-то он и поехал на невесткину могилу, чувствуя свою большую вину. А нельзя уйти из жизни, не попросив прощения у всех, перед кем виноват.
Именно чувство вины помешало ему рассказать Наталье, что мать ее лежала в госпитале в Белореченске. И еще то, что он никогда не написал письма доктору, забыл даже ее отчество и потерял адрес. Этого он тоже не мог простить себе...
