Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 2"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА III
Анатолий Модестович понимал, что Кузнецов дал хороший совет – обратиться за помощью к Зинаиде Алексеевне. Она прекрасный технолог, знает производство, а что касается их цеха, здесь с нею мог соперничать разве что сам Николай Григорьевич. Редкая женщина любит свою работу так, как она. Все же главное в жизни женщины – семья, а у Зинаиды Алексеевны – работа. И не потому, что нет семьи. Скорее семьи нет, потому что для нее прежде всего работа.
Что останавливало его, почему он колебался, вместо того чтобы пойти к Артамоновой?..
Внешне их отношения выглядели такими, какие бывают обычно между сослуживцами. Особенно, если один начальник, а другой подчиненный. Встречаясь, они здоровались, иногда обменивались несколькими ничего не значащими дежурными фразами, а когда случалось несогласие по работе, разрешали его спокойно, по-деловому. Оба не были бесполезно упрямы, оба готовы были всегда уступить, если убеждались в правоте другого.
И лишь сам Анатолий Модестович знал, каких усилий стоило ему это.
По-прежнему он испытывал перед Зинаидой Алексеевной какую-то безотчетную робость, неуверенность, краснел в ее присутствии, чувствовал себя мальчишкой. Артамонова видела это – не могла не видеть, – и, случалось, смотрела на него внимательно, точно бы с удивлением. Дескать, что с вами, Анатолий Модестович?.. В такие минуты он готов был провалиться, исчезнуть, испариться, только бы не встречаться с ее испытующим, насмешливым взглядом. Именно: удивление всегда сменялось насмешкой. Ему мешали собственные руки, которые некуда деть, нечем занять, шею давил воротник рубахи, и галстук, как нарочно, оказывался повязанным слишком туго...
– Что с вами? – невинно спросит Артамонова, если поблизости никого нет, и тогда ему хотелось, чтобы она была страшная, уродливая и сварливая баба, чтобы она дала повод ответить ей резко.
Зинаида Алексеевна была красива, иронична, как все красивые женщины, и предельно вежлива. Нагрубить было нельзя не только ей, но и кому-то другому в ее присутствии.
– Нет, ничего... – пробормочет Анатолий Модестович и отвернется, зная, что она-то откровенно смеется над ним, над его слабостью, которую и сам презирал.
Да, Зинаида Алексеевна отлично все понимала. Понимала и видела, что́ творится с ним. Пожалуй, для нее не составило бы никакого труда увлечь его, влюбить в себя, если он уже не был тайно влюблен в нее все эти годы. Она могла сделать так, как захочет, и знала, что может. А не делала по разным причинам. И потому, что была старше Анатолия Модестовича, и потому – это, может быть, главное, – что был он не просто мужчиной, мужиком, но отцом семейства... Правда, случались мгновения, когда она испытывала почти неодолимое желание взять его за руку, как берут младенца-несмышленыша, который пойдет послушно хоть на край света, чтобы получить понравившуюся игрушку, взять и увести за собой. Уехать с ним куда-нибудь далеко-далеко, и ей представлялось, что вот они живут вдвоем в маленькой бревенчатой избушке, в лесу, на улице лютует мороз, метель, а в их избушке светло и тепло – топится печка, пахнет дровами, у двери, положив морду на лапы, лежит собака с умными глазами... Она никогда не жила в избушках, не бывала зимой в лесу, и, наверное, именно поэтому такая жизнь казалась Зинаиде Алексеевне сплошным блаженством, счастьем, которое одинаково возможно и невозможно.
Нет, говорила она себе, этот Антипов не годится в мужья. И уж вовсе в любовники. Мягкотел, бесхарактерен, легко поддается чужому влиянию. В нем нет сильного, деспотического, без чего мужик – не мужик, а всего-навсего «спутник жизни». С ним было бы скучно, утомительно скучно. К тому же и молод.
Однако, убеждая себя в мысли, что Анатолий Модестович не тот мужчина, который нужен ей, ради которого стоило бы пойти и на безрассудство, Зинаида Алексеевна нарочно выискивала в нем недостатки, преувеличивала их, обращая в пороки, а не найдя – придумывала, потому что от плохого легче отказаться.
Она сама была влюблена в него, хотя ни за что на свете не призналась бы в этом, и, не обладай она жестким, решительным характером, скорее мужским, чем женским, неизвестно еще, чем кончилась бы эта тайная взаимная любовь...
Не год, не два они любили друг друга, живя каждый своей жизнью, скрывая свою любовь от окружающих, обманывая себя, – почти десять долгих лет! «Господи, – иногда, расслабившись, думала Зинаида Алексеевна, – рассказал бы кто о таком, не поверила бы, ни за что не поверила бы!..»
Впрочем, нельзя сказать, что Анатолий Модестович был влюблен по-настоящему. Она смущала его душевное равновесие, вызывала неосознанное желание обладать ею, бывало, он ловил себя на том, что сравнивает Артамонову с женой, и со стыдом признавался, что Клаве не хватает многих качеств, которые есть У Зинаиды Алексеевны, – женственности, притягательного обаяния, умения всегда быть красивой, решительности и уверенности в себе, но всякий раз, поймав себя на этом, он тотчас находил и немало такого, что давало несомненные преимущества жене: Клава, конечно же, добрее, ласковее, у нее мягкий характер и нет того осознанного рационализма (хотя всякая женщина – рационалист), который отталкивал людей от Зинаиды Алексеевны.
А вообще эти годы он был слишком занят, чтобы разбираться в собственных чувствах. Работа, учеба, семья. Он забыл, когда был в кино, когда в последний раз читал книгу. Просто иногда позволял себе поразмышлять отвлеченно, не замечая, быть может, что отвлеченные его размышления были до странности конкретными...
Артамонова – иное дело. Много ли отыщется женщин, любящих и наверное знающих, что достаточно поманить пальцем, достаточно очень захотеть, и мужчина, очертя голову, бросится в омут, таких женщин, которые умели бы столько лет скрывать свои чувства, когда любимый постоянно рядом?..Она владела собой. Она слушалась только рассудка, не зная, в общем-то, почему поступает так. Возможно, потому, что они вместе работали?.. Нет, она не испугалась бы поставить под угрозу свое положение, не посчиталась бы с общественным мнением, если бы решила, что ей нужен Анатолий Модестович, а она нужна ему, и если бы не ее болезненная любовь к детям. Никогда, ни под каким предлогом она не посмела бы причинить зло ребенку, а дети Анатолия Модестовича были для нее не просто детьми – это его дети, и она любила их, хоть и не видела ни разу, любила так, как будто они были и ее детьми...
Разумеется, Анатолий Модестович не знал этого. Он даже отдаленно не догадывался о том, что любим. Наигранная холодность Артамоновой, ее подчеркнутая ироничность внушали ему смущение и робость, и он никогда не попытался разобраться, понять, отчего Зинаида Алексеевна ведет себя так, а не иначе. А если бы понял, то ни за что не обратился бы к ней за помощью...
* * *
Она поняла все с полуслова.
– Это здорово, Анатолий Модестович! – воскликнула искренне, позабыв, что не должна, не имеет права показывать свои чувства. – Вы представляете, что придумали?
– Пустяки, – ответил он смущенно. – Обыкновенная дипломная работа, которую еще нужно сделать.
Зинаида Алексеевна посмотрела на него не то с удивлением, не то с состраданием.
– Скромность – это хорошо, – сказала она, – но до определенного предела. А дальше люди или играют в скромность, что по́шло и неумно, или прячут свою неуверенность, что вовсе уж не к лицу мужчине. Вы слишком часто закутываете собственное мнение... – Она спохватилась, что заходит в разговоре дальше, чем необходимо для дела, и спросила неожиданно: – Кто вам посоветовал обратиться ко мне? Николай Григорьевич?
– Да.
«Интересно, – думал Анатолий Модестович, – что она имела в виду?..»
– Спасибо за доверие. Вероятно, я должна отказаться, должна сказать, что ничем не могу вам помочь... – Говоря это, она возвращала себя в привычные рамки взятой роли: быть строгой, сухой, побольше официальности. – Вы понимаете, какую работу надо проделать, чтобы не скомпрометировать идею?
– В общих чертах, – признался Анатолий Модестович. – Пока в общих чертах.
До чего трудно было разговаривать! Он чувствовал себя школьником, которому нравится не одноклассница, что вполне естественно и ничуть не смешно, а учительница, которая, догадавшись об этом, возьмет и поставит «двойку» по поведению. Или, того хуже, объявит классу, что Толя Антипов, вместо того чтобы думать об уроках, думает о глупостях...
– Это же перестройка технологии, коренная ломка старого, а значит, и привычного, – говорила Зинаида Алексеевна, и голос ее приходил словно издалека, как бывает во сне и во время болезни. – Начальство пойдет на такое только в том случае, если вы сумеете доказать эффективность идеи, ее перспективность. Причем перспектива не должна быть отдаленной, но чтобы ее можно было пощупать. Уверяю вас, именно так скажет директор. И будет совершенно прав! Наверно, самое гениальное – срыть, уничтожить завод и построить новый. В конце концов это окупилось бы впоследствии, но сколько мы потеряем сегодня?..
У Артамоновой было одно замечательное качество: говоря о деле, которое небезразлично ей, она забывалась, как бы сбрасывала с лица маску, не заботясь о том, что обязана держать себя строго и непременно иронично, в границах, установленных ею же специально для общения с Анатолием Модестовичем, и становилась просто человеком, инженером – работа прежде всего, а остальное, что не имеет отношения к работе, – после, потом. Вот сейчас она была инженером, и Анатолий Модестович почувствовал, уловил эту перемену и перестал робеть и смущаться.
– Прямо так возьмем и начнем ломать? – сказал он с усмешкой. – Вы человек крайностей, Зинаида Алексеевна.
Она недоуменно пожала плечами. Дескать, о чем с вами разговаривать, если вы, осторожничая и оглядываясь, готовы похоронить даже собственную прекрасную идею!.. Впрочем, оба они понимали, что идея пока лишь схема, толчок к действию, не более. Но коль скоро всякое действие вызывает противодействие, а голую идею отвергнуть и похоронить проще всего, спешить не надо...
– Сразу ломать не стоит, – сказала Артамонова, – но и тянуть вы не имеете права, иначе у вас утянут идею.
– Кто и зачем? – удивился Анатолий Модестович.
– Не будьте ребенком. Идеи носятся в воздухе, как микробы. И фигурально и буквально. Сегодня поймали вы, завтра поймает другой. А бывает и так, что увидел, догадался один, а схватил этот другой. – Ее холодноватые зеленые глаза вдруг потеплели словно, ожили и сделались грустными.
Анатолий Модестович заметил это и как-то неожиданно подумал, что вот синий цвет – это синий цвет, и только, он всегда одинаков, и серый тоже, а зеленый бывает очень разный: от ласкового и мягкого до льдистого и жесткого...
– Чего вы улыбаетесь? – спросила Артамонова настороженно.
– Да так. – Он тряхнул головой и вздохнул. – Подумал, что, в сущности, весь мир зеленый.
– У пьяниц, – сказала она.
– Почему у пьяниц?
– Зеленые чертики, зеленые наклейки. Надеюсь, вы не законспирированный алкоголик? – И снова ее глаза приобрели холодный оттенок.
– Я легальный, – пошутил Анатолий Модестович.
– Чего-чего, а пьяницы из вас не получится. Для этого тоже нужен характер. Считается, что в пьянстве ищут забвения. А может, все наоборот?.. Может, пьяному открываются такие глубины философии, что нам, трезвенникам, и не снились? Знаете, как мне иногда хочется напиться?.. Чтобы ничего не помнить, ничего не знать...
– А как же глубины философии?
– Не ловите на слове. И вообще, что это вы завели какой-то никчемный разговор?
– По-моему, этот разговор завели вы, – возразил Анатолий Модестович.
– Возможно, вам виднее, – сказала она сухо, с недовольством. – Не будем спорить. Чем, собственно, я могу быть вам полезна?.. Ах да, вы же собираетесь защищать диплом и вам нужен руководитель. Думаете, я гожусь на эту роль? – Она вскинула голову, и он почувствовал, как сжимается, делается все меньше и меньше под ее взглядом.
– Конечно, – выдавил он, не находя места рукам, которые помимо воли шарили на столе, передвигая какие-то бумажки.
– Еще раз спасибо, но у меня нет времени... Впрочем, я подумаю на досуге. Обещаю вам подумать, хотя должна была отказаться категорически. Не могу! Тщеславие страшный порок, а я ему подвержена, и мне хочется быть причастной к большому делу. Как вам нравится моя откровенность?.. Впрочем, мне иногда кажется, что тщеславию человечество многим обязано. Парадокс?
– Совсем нет.
– Вы действительно так думаете? – Она склонилась над столом, почти легла на столешницу, чтобы убедиться, насколько он искренен, ей почему-то было важно, искренен он или нет, и Анатолий Модестович увидел кружева на ее рубашке.
– Да, – проговорил он, отворачиваясь.
Она ничего не заметила, однако выпрямилась и со вздохом сказала:
– Выходит, мы единомышленники! Тогда пойдем дальше. Я предлагаю быстренько соорудить диплом, не отягощая его мыслями, и серьезно заняться разработкой вашей идеи.
– Как это? – не понял Анатолий Модестович.
– Дипломные работы делаются для архивов, а мы выиграем время и силы. Как у вас насчет щепетильности?
– По-моему, нормально...
– Без патологии? – Она улыбнулась. – Вот и замечательно. Спишите у кого-нибудь. А хотите, я отыщу черновик своего диплома? Освежим, перелицуем, притачаем оборочки, рюшечки...
– Хорошо ли это? – собрался наконец с духом Анатолий Модестович.
– Необходимо! Не правда ли, мы оцениваем поступки людей именно исходя из необходимости? Если исключить уголовщину, то не бывает поступков вообще плохих и вообще хороших. Согласны?
– Отчасти.
– Давайте возражения! – потребовала она.
– Ну... Существуют понятия морали, нравственности... – Сейчас как никогда он был близок к тому, чтобы, наплевав на мораль и нравственность, обнять Зинаиду Алексеевну. И было ему стыдно этого желания, которое от этого не делалось меньше. А может, и наоборот. Может, стыд как раз разжигал страсть, потому что самое-то стыдное – остаться с неутоленным желанием...
– Возьмите себя в руки, – сказала (опять словно издалека) Зинаида Алексеевна. – Эти понятия тоже не существуют сами по себе, вне времени...
«Чертовщина какая-то! – укорил себя Анатолий Модестович. – Именно нужно взять в руки. Распустился, как юнец...»
– Давайте считать, – продолжала Артамоноза, и голос ее приближался, становился громче, отчетливее, – что высокие договаривающиеся стороны, исходя из конкретных условий, для пользы дела заключили соглашение. Только, чур, никаких коммюнике, пока не защитите диплом! В противном случае я умываю руки.
– А! Семь бед...
– Отвечать будем вместе. На две совести одну вину разделить не сложно. Достанется каждому помаленьку. Кстати, вы не в курсе, почему вдруг Николай Григорьевич решил уйти?
– Как уйти?! – удивленно воскликнул Анатолий Модестович.
– Вы не слышали?
– Н-нет... А вы откуда знаете?
– Секрет фирмы. Но почему вы не знаете об этом?.. – Артамонова с недоверием смотрела на него.
– Честное слово! – сказал он. – Впрочем... Он говорил, что меня собираются перевести в заводоуправление, а он бы не хотел... Нет, это был беспредметный разговор, так.
– Сомневаюсь, – проговорила Зинаида Алексеевна. – Николай Григорьевич не любит беспредметных разговоров... Поживем – увидим.
* * *
Приняв решение, Кузнецов никогда не откладывал его исполнение в долгий ящик. Если, конечно, это зависело от него. Так он поступил и теперь: на другое же утро после разговора с молодым Антиповым зашел в заводоуправление и оставил заявление у секретаря директора, полагая, что оно пролежит без движения неделю, а может и больше,
Однако тотчас после обеда директор вызвал Кузнецова.
– В чем дело? Какая муха це‑це тебя укусила? С каких это пор ты стал бумажки писать? Раньше за тобой этого не водилось!
– Собственно, никаких дел, Геннадий Федорович, – ответил Кузнецов. – Просто потянуло на отдых, устал. Трактор и тот устает, а мы люди. Здоровье стало пошаливать что-то. По утрам колет, саднит... – Он поморщился очень натурально, как если бы у него в самом деле болело сердце, и приложил руку к груди.
– Резко или нудно? – тоже поморщившись, спросил директор с серьезным видом.
– По-всякому. Но чаще резко. Как стрельнет, аж в затылке трещит.
– Это плохо.
– Чего хорошего!
– А что принимаешь?
– Принимаю-то?.. – замялся Кузнецов. Он не знал ни одного названия сердечных средств. – Жена покупает лекарство, – однако нашелся он, – я по аптекам не хожу, ну их к богу в рай! Уж лучше своей смертью умереть, чем от пилюль.
– Это точно, – согласился директор и, протягивая руку, неожиданно попросил: – Покажи.
– Что? – не сообразил Кузнецов.
– Пилюли.
– А, пилюли... – Он растерялся лишь на мгновение, потом начал шарить по карманам. – Черт, опять в другом пиджаке оставил! Вечно Мария подсунет не тот пиджак...
– Мария, она у тебя такая, – сказал директор, усмехаясь.
– Женщины, – закивал Кузнецов головой. – Все хотят как лучше, а получается наоборот.
– Ну, а чем пахнет валерьянка, знаешь?..
– Понятия не имею. У меня вообще отчуждение на запахи.
– Деятель-сеятель! Тут болит, там болит!.. Ни черта у тебя нигде не болит. На тебе пахать можно, а туда же, в хворые! Выкладывай, и побыстрее, что произошло?
– Ничего не произошло, – Кузнецов пожал плечами и огляделся. – Устал, Геннадий Федорович. Отпустите вы меня.
– Мы с тобой, Николай Григорьевич, не дети, и оба знаем, что просто так, за здорово живешь и петух не кукарекает: либо гарем свой будит, либо опасность чует...
– Мне шестьдесят три года, между прочим, – вставил Кузнецов.
– Неужели?! – притворно удивился директор. – Никогда бы не подумал. – Он поднялся, подошел к окну и отдернул штору. Там, за окном, поднимались стены нового корпуса. – Видишь?
– Каждый день смотрю.
– Смотришь, а не понимаешь. – Директор вернулся к столу. – Это не просто обновление. Это, если хочешь, второе рождение завода!
Кузнецов молчал. Он знал, что утвержден план реконструкции завода и что в этом плане, правда где-то в самом конце его, отведено место и новому инструментальному цеху. Он мечтал поработать в этом новом цехе, однако и понимал, что мечте его не суждено сбыться. Годы пройдут, покуда будет выполнен план реконструкции, и эти годы, возможно, не покажутся слишком долгими молодым людям, а его время бежит гораздо быстрее – потому что под гору...
– Говоришь, шестьдесят три... – Директор задумался, рассеянно оглядывая стол, на котором не было ничего кроме чернильного прибора, пепельницы и заявления Кузнецова. – Давай прикинем, кому из начальников цехов меньше шестидесяти? Петров, Касымов... Кажется, все.
– Соловьев, – подсказал Кузнецов.
– Трое, – подытожил директор. – Если всех остальных отправить на пенсию, кто же будет работать?
– Я за всех не в ответе.
– Все мы в ответе друг за друга. А по твоей логике получается, что я должен отправлять на пенсию и Глебова, и Радченко, и Кузьмина!..
– По логике когда-нибудь и уйдут все, ничего не попишешь, Геннадий Федорович.
– Когда-нибудь нас вообще не будет, – раздражаясь, сказал директор. – И детей наших, и внуков, и правнуков. Так стоит ли их рожать?! У тебя, Николай Григорьевич, как у ребенка: какой смысл утром вставать, если вечером все равно ложиться?.. Пойми – ты ставишь меня в идиотское положение. Кем, скажи, кем я тебя заменю, где возьму человека?
– У меня хороший заместитель.
– Молодой Антипов, что ли? – Директор нахмурился. Уже была договоренность с главным инженером, что Антипова через полгодика заберут из цеха, но почему-то сказать об этом Кузнецову он не решился. Или не захотел. – Вряд ли потянет.
– Потянет, Геннадий Федорович, – убежденно возразил Кузнецов. – Фактически он уже сейчас руководит цехом. Мне-то виднее.
– Кстати, старый Антипов не собирается уходить на пенсию.
– Он моложе меня.
– Ладно, оставим лирику. Допустим, я поверил тебе, что ты собрался уйти на пенсию без всяких причин, просто по дурости своей... – Он взял заявление, повертел его, чуть ли не принюхиваясь. – На кой черт вообще уходить с завода? Подберем работу полегче...
«Соглашусь, – подумал Кузнецов. – Пусть назначат мастером или еще кем-нибудь. Все-таки не дома сидеть, от скуки и от безделья сдохнешь раньше времени...»
– Бывает, что я сорвусь, – продолжал директор, – голос повышу, лишнего наговорю, так не со зла же!
– Ерунда это, Геннадий Федорович, – искренне сказал Кузнецов. – Я не девица, а завод не детский сад.
– Трудно будет жить на пенсию.
– Много ли нам вдвоем с женой надо? Кусок хлеба потоньше да кусок масла потолще. – Он улыбнулся невесело.
– Прожить проживете, это верно... Нужен ты заводу, Николай Григорьевич. Твой опыт, твои знания. Сам уходи, а опыт и знания оставь! – Директор тоже улыбнулся, однако и у него получилась нерадостная улыбка.
– Оставляю вместе с Антиповым.
– Не спеши! Сохраним персональный оклад, заслужил. Я дам указание прямо сейчас, чтобы подобрали работу... – Он потянулся за трубкой.
«Это не выход, – с досадой подумал Кузнецов. – Дадут отдохнуть, а после уговорят вернуться. Хитрит Геннадий Федорович...»
– Тут одно из двух: или – или. На другом месте я не смогу, не сумею. Пока не смогу. Потом, может быть. А занимать место лишь бы зарплату получать – не для меня.
Понимал Николай Григорьевич, как нелегко придется ему, когда настанет время прощаться с заводом. Ведь здесь для него даже не второй, а первый дом, главный. Однако не предполагал он, что это так тяжело – уйти... Не всегда и не все было хорошо и гладко. Что-то не ладилось, не получалось, с кем-то и с чем-то не соглашался, кто-то не нравился ему, кому-то не нравился он – жизнь есть жизнь... Казалось бы, чего проще: забудь, выбрось из головы хорошее, вспомни свои большие и маленькие обиды, несправедливости и неполадки, вспомни и ступай себе с чистой совестью подальше от проходной – плохое не удержит... Нет же, помнится отчего-то как раз хорошее. Да и плохое помещается в хорошее, а все вместе составляет биографию, жизнь. Наверное, можно заставить себя забыть, выбросить что-то особенно неприятное, но тогда образуется пустота, и станет больно, что она есть...
– О ком-нибудь другом плохо подумал бы. – Проговорил директор. – О тебе не могу. – Он незаметно потер затылок. Сейчас бы проглотить таблетку, заглушить тупую боль, но в присутствии Кузнецова, который старше его лет на пятнадцать, глотать таблетки было стыдно. А пожалуй, и неприлично. – Нож острый отпускать тебя, честное слово!..
– Все равно придется.
– Все равно, все равно! Помрем мы когда-нибудь все равно. Прикажешь организовывать жизнь исходя из этого?
– Пора и молодому Антипову дать самостоятельность, – сказал Кузнецов. – У него талант, Геннадий Федорович, что ж человека держать на поводке.
– Тут и зарыта собака? – встрепенулся директор, забыв на мгновение про головную боль и про высокое давление.
– Не в этом дело. Устал я.
– Брось эту сказку про белого бычка!
– Вообще-то не хотелось бы оставлять цех неизвестно на кого...
– И мне не хотелось бы. – Директор встал. – Недели хватит на размышления?
– Я все решил. – Кузнецов тоже поднялся.
– Бывает, сегодня что-то решишь твердо, а назавтра ломаешь голову, как бы перерешить.
– Это когда за других решаешь, а я за себя.
– Намек понял, но должен сказать тебе, что решать за других труднее, чем за себя!
– И я про то.
– А чего же решаешь за молодого Антипова?.. Может, он не хочет на твое место? Может, у него свои планы?
– Планы у него есть, это верно, – сказал Кузнецов. – Только они не расходятся с моими.
– Значит, все-таки я угадал?
– Нет. Угадал я.
– Пронюхали?.. – Директор взял Кузнецова за локоть. – Даю тебе слово: потому отпускаю тебя, хоть и болит душа, что сам вижу – молодому Антипову нужно живое дело. Ступай, я ничего не знаю и твоих признаний не слышал. А проводим с честью, не сомневайся.
