Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 1"

Автор книги: Евгений Кутузов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– Посошок на дорожку, – сказал он, глядя в глаза Захару Михалычу.

С неделю, наверно, после этого Григорий Пантелеич молчал. Они встречались на работе, разговаривали о каких-то делах, обоюдно интересовались здоровьем, но о главном – о причине неожиданного и неловкого ухода Антипова – Костриков не напоминал.

А когда все-таки напомнил, опять получилось неловко.

– Не понравилась тебе Мария Федоровна, что ли? – спросил, не умея скрыть своих мыслей.

Антипов к тому времени успокоился немного, пережил горечь и стыд, что его открыто и навязчиво сватали, потому ответил не резко, без укора.

– Женщина как женщина, – сказал равнодушно.

– Таких-то поискать надо, Захар.

– Кто-нибудь и найдет. А мне-то зачем?

– Жениться тебе надо, – вздохнул Костриков. – Вот зачем.

– Это ты один решал или тебе помогал кто? – Антипов усмехнулся нехорошо.

– Вообще.

– Внучка у меня растет, Клавдия рожать собирается, а ты мне про женитьбу толкуешь! Люди засмеют. Дед, а все туда же, в женихи, скажут, прется.

– Дед-то ты дед, это верно, а годов тебе еще мало, – возразил Костриков. – Полста не стукнуло. Против меня мальчишка.

– Я же тебя, Григорий Пантелеич, и не уговариваю жениться. Да и не годами человеческая жизнь меряется. Прожито много. Пока не думаешь, ничего... А начнешь прошлое ворошить, все было в жизни, всего хватало...

– Поменьше назад оглядывайся. Вперед смотри.

– Смотрю.

– И что же ты видишь там?

– Не разобрать, – ответил Антипов вздыхая. – Сплошной туман.

– Вот! Все оттого, что один ты. А человеку нельзя одному. И она тоже одна, – гнул Костриков свое.

– А из двух одиночеств, – сказал Антипов, подумав, – счастья не сложишь. Одиночество не кирпич, для строительства дома не годится.

– Мудришь, Захар.

– Не мудрую, а не хочу даже думать про это.

– Не понимаю тебя. Другие хоть с бабами как-то живут, устраиваются, а ты...

– А мне бабы не нужны.

Кривил Антипов душой. Самую малость, но кривил: и о возможной женитьбе иногда подумывал, и тоска его часто заедала, но не хотел ни с кем делиться прожитым, нести в чужую жизнь, в чужую судьбу свое, личное. А женившись, придется все – и хорошее, и плохое – на двоих делить, иначе какая же получится семья?.. Жить вместе, оставаясь каждый сам по себе, – эта ни к чему.

Да и не может ее быть, второй семьи. Вот если бы у него не сложилось что-то с женой, не получилось, как у людей бывает, тогда другое дело. А ему нельзя пожаловаться: все было в прошлом, как и должно быть. Человек в ответе не только перед собственной совестью, хоть она, совесть, и высший судья; не только перед живыми – будь то родные, близкие люди или просто знакомые, – но и перед мертвыми. И когда возможно и допустимо, уверен Антипов, говорить о грехе вообще – нет большего греха, чем осквернение памяти...

Живой постоит за себя. Мертвый не укорит ни словом, ни взглядом.

– Черт тебя знает, – сказал Костриков после долгого молчания. – Какой-то ты не от мира сего, Захар.

– От сего, – возразил Антипов. – Все мы на одной земле живем, но понятия у каждого свои.

– Не при живой же жене я тебя к бабам толкаю, дурак!

– Не в блуде дело. Бывает и блуд простителен.

– А в чем же, в чем?!

– Не умею объяснить.

– Дочь замужем, у нее своя семья...

– Пока не знаю.

– Чего не знаешь? – удивился Костриков.

– Муж у Клавдии есть – это правильно, а насчет семьи еще неизвестно. Семья и без мужа может быть, а может ее и с мужем не быть. Такое дело.

– Понесло! – Костриков покачал головой.

– Долг у меня есть перед другими, – сказал Антипов серьезно, – который я обязан исполнить и вернуть. Внучка вот...

– Она же с тобой и останется.

– А мать ее, Татьяна? Ее, по-твоему, тоже с собой замуж брать?

– Ответ получил от нее?

– Пока что нет, но получу. Куда ж ей деваться, подумай сам? Инвалид ведь она, им с Наташкой не прожить без меня...

– Выходит, Захар, всю жизнь тебе о других хлопотать, а о себе и некогда.

– Что сам, Григорий Пантелеич! Сам – ерунда... А ты не серчай, что ушел тогда. Муторно сделалось, невмоготу.

– Какое сердце! Мы с тобой, посчитай-ка, сколько пудов соли вместе съели?

– Много, – сказал Антипов.

– А ты – про сердце! За тебя обидно.

– Спасибо на добром слове, но, видно, правда говорится, что у каждого своя жизнь, своя дорога.

ГЛАВА XXVII

Нашла себя Татьяна в работе. Все суетилась, бегала, организовывала медпункт, а Троха, который числился официально рабочим «по уходу за санитарным транспортом», охотно помогал ей и с большим удовольствием носил белый халат, называя себя «главным помощником при самом главном докторе». Гордился, что Татьяна взяла его к себе, потому что понимал ее должность и положение, как власть. Все, кто состоит на государственной службе, были для него представителями власти, хотя бы и почтальон. А вот председатель колхоза, тот нет – раз его мужики выбирают.

Был Троха тщедушен, сух, роста небольшого, ноги кривые, точно у кавалериста, личико маленькое, в морщинах все, и глаза его, острые такие, быстрые-быстрые, смотрели на людей как бы из морщин. Вот он прищурится – и нет глаз, одни морщины, и не знаешь, из какой он на тебя зыркнет. Своего дома он никогда не имел, жил по людям, переходя из деревни в деревню, потешая, веселя народ, а случалось – заставлял плакать. Знал он великое множество бывальщин разных и небывальщин, рассказывал не как-нибудь, а со вкусом, со смаком, преображаясь в героев своих историй. Во время оккупации Троха был связным у партизан, попутно добывая важные сведения. Немцы не трогали его, пропускали всюду, принимая за юродивого или дурачка, благо он умел хорошо притворяться, а они не умели понять разницы между скоморохом и дураком! Ну, а когда наши войска освободили родную его Новгородчину, осел Троха в Больших Гореликах – устал бродить по земле, тело и душа покоя требовали, да и возраст не для бродячей жизни: за шестьдесят перевалило.

– А страшно было при немцах, Тимофей Тимофеевич? – спросила однажды Татьяна.

– Волков бояться, – сказал он с достоинством, – в лес не ходить!

– И вас ни разу не арестовывали?

– Что было, то быльем поросло. – Не любил он рассказывать про себя, а мог бы рассказать, как был задержан под Старой Руссой в расположении танковой дивизии «Мертвая голова», как был бит жестоко и четверо суток провел в местном отделении гестапо, а в живых остался только чудом: его признал один немецкий офицер и сказал гестаповцам, что «это есть здешний дурачок». Заставили его фашисты повеселить их и отпустили...

Татьяна пыталась объяснять ему, что она не доктор – тем более не самый главный, однако Троха объяснений этих во внимание не брал.

– Фельдшер я, – доказывала Татьяна.

– Что доктор, что фельдшер, какая разница? Все едино людей лечишь! Вот, скажем, как бабу от девки отличить, на лбу-то ничего не написано!

Татьяна смущалась, краснела, а он, упрятав глаза в морщины, говорил с усмешкой:

– Ты в сомненья не входи, Татьяна Васильевна. Я не охальник какой, это я к примеру. А дело свое ты разумеешь, работу уважаешь, к людям добра – значит, настоящий доктор и есть! Хошь, байку расскажу?

– Хочу.

Больных никого не было, и они сидели вдвоем на крыльце медпункта. В такое-то время и еще когда выезжали они на вызовы в другие деревни, Троха всегда потчевал Татьяну чаще веселыми, а иногда и грустными, «с намеком», байками.

– Жили мать да дочь. Мать дочке и говорит: «Доченька, а чего нам с тобой работать сейчас! Ты замуж выйдешь, а я помру...» Лето прошло, они ничего не работали. А зима-то пришла морозная – есть-то надо! Они ж ничего не напахали, не намахали, и дров у них ни полена. Мороз пришел, стужа... Мать-то на печку забралась – думает, хошь холодная, а все теплее вроде на печи! А дочь на холоду спит. Тут как в угол избы треснет мороз – мать с печки кувырк и спрашивает: «Доченька, не молотить ли зовут?..» Такие, значит, дела, доктор. А вон и старушка хворая к тебе спешит!

Старушка пришла из деревни Заполье, что в семи километрах от Больших Гореликов. Пожаловалась, что плохо слышит и что сильно – по ночам в особенности – стреляет в правое ухо.

– Уж так стреляет, так стреляет! – говорила она, раскачивая головой. – Прямо никакого спасу нет, доктор. Хошь верь, хошь не верь!.. Какую ночь, пятую може, уснуть вовсе не могу, как будто залез кто в ухо и тыкает там чем-то вострым.

Татьяна осмотрела старушку и поняла сразу, что это обыкновенная серная пробка. Промыла правое ухо, больное, а заодно и левое, но не сказала, что пробка образовалась оттого, что уши не мыты.

– Никак вылечила? – удивилась старушка, почувствовав облегчение.

– На то она и доктор! – сказал Троха.

– Теперь, бабуся, обязательно каждое утро промывайте уши с мылом, – как бы посоветовала Татьяна.

– А теплой водой или холодной можно?

– Теплой, теплой.

– И посля завязывать?

– Не надо.

– Ну, ну... – пробормотала старушка недоверчиво. – Да вот кабы мыло-то было бы, доктор! А если щелоком, нельзя?

– Ни в коем случае!

– Значит, у меня тама в ухе ранка завелась? Я так себе и подумала, когда стрелять стало. Зато с Волчьего болота тину и прикладывала. А вот не помогло, видишь ты, какое дело. Доктор, он и есть доктор. А мыла нет, где его взять?

– Я вам дам кусочек.

Татьяна была смущена тем, что не подумала об этом. Мыла не достать ни за какие деньги.

– Правду ли люди говорят, что ты на фронте воевала? – спросила старушка, прислушиваясь, не даст ли боль в ухе знать о себе.

– Воевала.

– Вот они каки дела, значит... А прежде бабы на войну не ходили, ни‑ни! Орден-то тебе дали?

– Дали, бабушка.

– Это тогда ладно, раз орден дали. А то ведь мужики завсегда себе все тянут, а про баб забывают. Хошь про своих, хошь про чужих. Как за порог, так и забыли! Им нужно, так они помнют, а ежели орден бабе выдать или премию какую, где там!.. Да им, може, и война в радость, мужикам-то? Ты как про то думаешь?

– Что вы, – сказала Татьяна укоризненно. – Какая радость в войне.

– И-и!.. Мужиков, их хлебом не корми, дай только из дому улизнуть и подраться. Опять же на войне бабы чужие, скусные...

– Ты не болтай тут много, Макаровна! – строго сказал Троха.

– И то, и то! – заволновалась старушка. – Заговорилась я, а мне еще идтить семь верст с гаком. Спасибочки тебе, доктор, и извиняй, ежели что не так молвила. Неграмотная я, глупая. На вот гостинец, прими. – Она стала выкладывать из корзинки яйца. – Ешь на здоровье!

– Нет, нет! – отшатнулась Татьяна. – Уберите. Мне ничего не нужно. Лечение у нас бесплатное.

– Как не нужно?.. Откудова у тебя что есть, если у Матвеевых квартируешь? И за мыло это.

– Я не квартирую, а живу, – сказала Татьяна.

– Как это?

– Просто: живу и все.

– Э-э, просто-то и курица яичко не снесет, ей петух нужон. Бери.

– Давай иди, Макаровна! – вмешался опять Троха.

– А ты, Тимофей, никак, в начальники выбился?

– Он мой помощник, – улыбнулась Татьяна.

– Помощник?.. Скажешь тоже! – складывая яйца обратно в корзинку, проговорила старушка. – Он и заговора ни одного не знает, и в травах не понимает! – Она сердито взглянула на Троху, пощупала его белый халат, пожала плечами, пробормотав что-то невнятное, и пошла прочь.

И тут со двора раздался голос почтальона:

– Эй, доктор! Письмо тебе!..

* * *

Дрожащими пальцами Татьяна вскрыла конверт. Из него на пол скользнула бумажка – это была записка от Елены Александровны:

«Дорогая Танечка! Что же это ты придумала, разве можно так?! Ты сильная, мужественная женщина, а поступила – прости меня, – как последняя трусиха. Я сначала не поверила даже, когда Захар Михайлович рассказал мне все...»

Татьяна опустила руки.

«Нашел, нашел все-таки...» – отчужденно думала она.

Троха тихонько вышел и прикрыл за собой дверь.

«Как же ты могла усомниться, – писала далее Елена Александровна, – в таком замечательном человеке, как Захар Михайлович? Я его всего три дня видела, и то поняла, что это светлой, большой души человек, и ты не смеешь – это я приказываю тебе, слышишь? – оскорблять его своим недоверием! Иначе я всю жизнь буду на тебя сердиться. Передавай от меня поклон Ивану Матвеевичу. Как он там?..»

Антипов же прислал подробное письмо. Он сообщал, что умерла от рака Галина Ивановна, что схоронили ее на Урале, а Клавдия вышла замуж и рожать уже собирается... «Внучка наша, а твоя дочка, растет хорошо и здорова. Живем мы все в Ленинграде, только в другом доме, не в том, в котором жили до войны, потому что его разбомбило...»

«Доченька ты моя, милая, родная!..» – стискивая зубы, чтобы не расплакаться, шепотом повторяла Татьяна, и крупные, с нажимом буквы прыгали в глазах, сливаясь...

«Уж не знаю, какие у тебя дела, и мыслей твоих, дочка, тоже не знаю – ты сама хозяйка своей жизни, – а только скажу тебе прямо: зря ты придумала скрываться от нас. Раз вошла в нашу семью, значит, для всех для нас ты родная. Если, конечно, мы тебе чем не угодили, тебе виднее и прости меня, а прятаться – это ни к чему. Подумай, как тебе удобнее и лучше, неволить я не могу, и отпиши, пожалуйста, сразу или приезжай, вместе все и обсудим, и решим. А худое, дочка, в голове не держи и за дочку свою не беспокойся. Она тебя сильно ждет...»

Не хватило сил у Татьяны, помутилось в голове все, и она в беспамятстве свалилась на пол.

Троха сбегал за Матвеевым, и они перенесли ее в дом.

Призвали тетку Ефросинью, которая знала все травы и будто бы умела заговаривать недуги. Та осмотрела Татьяну, покачала головой и не велела трогать ее, покуда сама не очнется.

К ночи она пришла в себя. Приоткрыла глаза, вздохнула глубоко и жадно, удивленно взглянула на тетку Ефросинью, не отходившую от постели.

– Пить, – прошептала спекшимися губами.

– Слава тебе господи! – сказала тетка Ефросинья. – Теперь, значит, бояться нечего. – Полина! – позвала она хозяйку. – Молочка тепленького принеси-ка.

Полина Осиповна тотчас принесла кринку. Татьяна сделала два глотка.

– Пей, пей! – настаивала тетка Ефросинья. – От молочка силы к тебе вернутся. Корова – божья животина. Через нее господь нас потчует.

В горницу бочком протиснулся Троха, спросил:

– Ожила?

– Все в порядке, Тимофей Тимофеевич, – улыбнулась ему Татьяна.

– Ступай, Ефросинья, – сказал он. – Я побуду около. – Он присел у окна. – Дела-то какие... А то вот был случай один. В наши края давным-давно уже царь приезжал. Ну, приехал. Ну, к барину, значит, в гости. А как раз крепостное право отменили. Барин, он хитрющий был, хотел царю показать, что обеднел он вовсе, вот и грит: «Царь-батюшка, не гневайся ты на меня, а только что угощать тебя совсем нечем стало. Одни постные щи, больше ничего нет!» Царь, он что, ему постные щи в диковинку, известно. Понравились очень! Но виду не подает, потому как он – царь. Съел и говорит строго: «Привесть ко мне того человека, который эти щи варил!» Ну, приводят бабу к нему с бариновой кухни, она в ноги царю, а он сам встал, ее поднял и говорит тогда: «Назначаю тебя своим самым главным поваром!» Барин тут локти кусать, что дочку свою царю не привел, пусть бы она главным поваром была и полюбовницей царской стала, а ничего не поделаешь – увез царь эту бабу в Петербург в самый и оженился на ней, да. Так что царица была из наших мест. Вот какая история случилась...

– Неправда это, Тимофей Тимофеевич, – сказала Татьяна.

– Не в том дело, правда или неправда, – проговорил Троха со значением, – а в том, что такая история была! Каждый человек, он на своем месте быть должон и при своем деле. Это только говорится так, что человек живет в гостях на земле...

– А у вас действительно никогда семьи не было?

– То-то, что не было. – Троха вздохнул шумно. – Ты спи, спи, не думай.

– А почему? – не унималась Татьяна.

– Полегше что спроси, Татьяна Васильевна. Когда бы в царях ходил, выбрал бы себе повариху какую... А так... Кто ж за нищего скомороха пойдет? Вот оно и прожил я жизню свою гостем на земле. А тебе нельзя. Ты молодая и при деле при хорошем состоишь. Ладно, пойду я.

Ночью, ближе к утру уже, Татьяна вдруг почувствовала какое-то странное неудобство, волнение, точно кто-то есть в комнате и следит за ней. Она прислушалась, затаив дыхание. Было тихо. Так тихо, что тишина оглушала, а темнота казалась осязаемой: окна были закрыты ставнями.

– Кто тут? – спросила Татьяна, понимая, что никто не отзовется.

Полежала, боясь пошевелиться, и снова забылась в тяжком, тревожном сне. И приснилось ей, как будто идет она к дочке, которая смеется неслышно и зовет, зовет ее, расставляя ручонки, а сама не приближается, и сколько бы ни шла Татьяна навстречу, дочка оставалась на прежнем месте, все так же далеко и недоступно, чтобы обнять ее...

Она пробудилась от собственного стона и вcпомнила, что когда-то уже видела почти такой же сон.

Над кроватью стоял Матвеев.

– Видишь! – сказал он и покачал укоризненно головой. – Слышу, стонешь, зовешь... – Он взял табуретку, сел рядом. – Нельзя так. Домой тебе надо. Сколько собираешься мучить себя?

– Не знаю. – Она провела рукой по лицу. Рубцы смягчились, но все-таки они были.

– Не лицом человек красен, – проговорил Матвеев. – Мать ты, вот что главное. А остальное как-никак образуется.

– Что?! – испуганно вскрикнула Татьяна.

– Чего это ты перепугалась? – Иван Матвеевич огляделся удивленно.

– Свекор мой любит говорить «образуется»...

– А! Нога-то не болит больше?

– Нет.

– Ну и ладно. Я тоже, знаешь, от свекра твоего письмо получил... Про тебя интересуется. Что отписывать ему?

Она пожала плечами.

В комнату просунулась Полина Осиповна.

– Тебе чего, мать? – спросил Матвеев.

– За Татьяной Васильевной пришли.

– Кто?..

– Я, кто еще! – появляясь из-за спины Полины Осиповны, объявил Троха. – В Заполье надо ехать, ребенок заболел там. Лошадь я запряг. Поедем или как?..

– Конечно, поедем! – сказала Татьяна.

* * *

Деревня Заполье – это как бы совсем иной мир.

Собственно деревни и не было, а торчали обгоревшие стены, полуразрушенные русские печи посреди черных пожарищ, от которых пахло гарью. Но с краю, поближе к лесу, стояла уже одна новая изба, и два старика рубили рядом вторую.

Татьяну окружили бабы и ребятишки. Была тут и старушка, которая накануне приходила лечить ухо.

– Здравствуйте, – поздоровалась с нею Татьяна и поклонилась всем. А у старушки спросила: – Не болит больше?

– Признала! – радостно сказала та. – Ухо-то не болит, нет. А почто ты гостинец не приняла?

– Какой там гостинец!.. У вас тут... – Она оглядывалась, ошеломленная.

– А ничего, ничего. Ворог вот пришел, пожог дома наши, а мы живем, а ворога нету! На то мы русские. Ступай, ступай к ребятенку.

Татьяну проводили к новой избе. Там, на дощатом топчане, лежал мальчик. Он бредил, и сердечко его неровно трепыхалось в груди. «Кажется, корь», – подумала Татьяна: по всему телу проступали красные пятна.

– Срочно, нужно в больницу, – сказала она, разгибаясь.

– Не отдам! – вдруг закричала мать больного мальчика. – Не пущу! – Она расставила руки, загораживая ребенка.

– Он же... – Татьяна закусила губу. – Обязательно нужно в больницу, как вы не понимаете?!

– Не подходи! – кричала мать и смотрела на Татьяну сумасшедшими глазами.

– Ты вот что, Мария, – спокойно сказала Макаровна, подходя к ней вплотную. – Доктор, она знает, что говорит! Мне вон как в ухе стреляло, за один раз вылечила. Пусти, пусти... – Она отвела руки женщины.

Теперь только Татьяна поняла, что напрасно не приняла от нее угощения, обидела человека. Может быть, Макаровна собирала по яичку от своей единственной курицы, чтобы снести доктору, а ведь оторванное от себя, последнее всегда дается от чистого сердца и не принять этого бывает нельзя...

– Вот и хорошо, вот и успокоилась, – говорила Макаровна, выводя мать из избы на улицу. Вылечат твоего Ванечку, и вернется он домой здоровый...

Мальчика уложили в телегу на сено.

Дорогой, пока ехали до райцентра – около двадцати километров, – Троха рассказывал про деревню Заполье. Оказывается, ее сожгли немцы-каратели, но жители успели спрятаться в лесу, предупрежденные кем-то. (Он не обмолвился о том, что сам и предупредил.) Даже коров сумели увести за собой, так что теперь хоть не голодают. Правда, и народу в Заполье осталось всего двадцать восемь человек, вместе с ребятишками.

– Как же они живут? – удивилась Татьяна.

– Живут же! – сказал Троха, погоняя кобылу. – Покуда что в землянках, а там, глядишь, и отстроятся. Изба что́, избу новую срубить можно, была бы земля родная. Тебя-то вот не тянет на родину?..

– Нет у меня никого на родине, Тимофей Тимофеевич.

– А письмо вчерась получила...

– Это от свекра.

– Говорил Матвеич. Сама ты, выходит, не ленинградская?

– Нет.

– Вон оно что!

Проехали сколько-то молча. Лошадь шла ленивой трусцой, и Троха то и дело понукал ее, ругаясь незлобиво.

– Уеду я, наверно, – неожиданно сказала Татьяна.

– Ясное дело, раз дите оставлено. Когда собираешься?

– Не знаю еще. Скоро. Опять не будет у вас в Гореликах фельдшера.

– Фельдшер найдется, – уверенно сказал Троха. – А ты езжай, езжай, Татьяна Васильевна. Потом, может, когда и в гости к нам приедешь с дочкой. Понравилось тебе у нас?

– Понравилось.

– Видишь!.. Я тебе что хотел сказать. Ты не верь никому, будто человек человеку волк. Врут нехорошие люди, чтобы свое поведение оправдать. А не бывало в нашем народе такого и быть не может. Разве б мы жили теперь, если б то правда была?..

– Я и не думаю, Тимофей Тимофеевич.

– Сама посмотрела, как в Заполье, – продолжал Троха. – И ругаемся, и ссоримся, не без того!.. Иная баба, может, и смерти соседке в мыслях-то желала, а случилось большое несчастье – про всякую дурь люди забыли, одно хорошее в них осталось! Вот это и есть в человеке самое главное. Остальное – тьфу, пустое! Хоть бы Матвеича возьми или его хозяйку...

– Всю жизнь им буду благодарна! И вам спасибо, Тимофей Тимофеевич.

– Я тут сбоку припеку, а им благодарность твоя в том, что ожила ты, горе свое поборола! А в Руссу я сам тебя отвезу на нашей лошадке. И на поезд посажу.

В райцентре мальчика оставили в больнице – у него действительно была корь – и вернулись в Горелики уже поздно вечером. Матвеев волновался и ждал их у околицы. Деревня спала. А кто и не спал – все равно сидел без света: керосин чуть ли не на вес золота, да и купить негде. Свечи тоже большая редкость.

Полина Осиповна захлопотала с ужином, но Татьяна отказалась, – не хотелось есть. Она ушла к себе и сидела в темноте, слушая разгулявшуюся за окном непогоду. Постучавшись, вошел Иван Матвеевич.

– Сумерничаешь? – сказал, зажигая лампу. – А я уж боялся, что не успеете вернуться до дождя. Ишь как льет! Осень скоро. Скучно у нас осенью, грязь...

Татьяна благодарно улыбнулась ему. Он потоптался еще недолго, подправил в лампе фитиль, чтоб не коптил, и, собираясь уходить, со вздохом обронил:

– Ты пиши, пиши... Не жалей керосину.