Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 1"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
Матвеев посмеялся, когда она высказала свои опасения.
– Что ты, дочка! – возразил он, раскачивая и дергая коляску. – Это железо. Смотри вот, я сяду, и то ничего. – Он сел, коляска осталась цела, лишь скрипнули рессорки и чуть-чуть подалось на пружинах сиденье. – Как дома, прямо вставать не хочется, правда!.. – восторгался Матвеев.
Два санитара, подхватив Татьяну под мышки, перенесли ее в коляску. Она закрыла глаза, почувствовала, как ее приподняли над кроватью и под ней не сказалось твердого, привычного, она повисла в пустоте... Замерло сердце от ощущения этой пустоты...
– Поехали с богом за порог! – сказал Матвеев. – Удобно тебе, дочка, ничего не мешает?
– Удобно, Иван Матвеевич.
– Ну и хорошо, ну и замечательно! Главное, чтоб удобно было, а остальное – ерунда на постном масле.
При госпитале действительно был роскошный парк. В дореволюционное время здесь жили наездами из столицы князья Белопольские. После поместье передали дому отдыха, а в войну переоборудовали под госпиталь.
Парк был старый, отчасти выдержанный в традиционном английском стиле. Работами по его устройству будто бы руководил еще в XVIII веке англичанин Шпарро, но всего задуманного осуществить не успел – умер, и бо́льшая часть парка осталась дикой как бы, неокультуренной, не отгороженной от окружающей природы, а слитой с нею воедино.
Вниз к речке Сыроти сбегали многочисленные дорожки, сплетаясь в затейливый узор – то сливаясь в общую аллею, то вновь разбегаясь каждая в свою сторону. С перекрестков и открытых лужаек всякий раз открывался взору какой-нибудь новый вид на окрестности. То купола заречного монастыря блеснут на солнце, точно воспарившие в небо, потому что собственно монастыря не разглядеть за деревьями; то покажется во всей своей строгости и торжественности парадный въезд в усадьбу – огромные кованые ворота со скульптурами средневековых рыцарей; то дом-дворец с полукружием колоннады, неожиданно легкой, словно вологодские прозрачные кружева...
А за Сыротью, речкой узенькой, но быстрой и прозрачной, лежат поля, перемежаясь рощами, перелесками.
– Простор-то какой, волюшка вольная... – боясь спугнуть природную тишину, шептал Матвеев, повисая на костылях, и глаза его зажигались радостью.
– Красиво!.. – отзывалась Татьяна восхищенно, взволнованно. – Как на картине, Иван Матвеевич.
– Ну где ты еще, дочка, кроме нашей России-матушки, увидишь такое?.. Да нигде, хоть весь мир обойди пешком. Красотой этой и воздухом сыт будешь!.. – Он вздыхал глубоко, со вкусом. – Мать честная!.. Вот есть у нас Троха такой, личность в Новгородчине знаменитая, скоморох, можно сказать. Жив ли он, божий человек?.. Мужичонка хилый, тощий, росту мне едва по грудки, а уж знает всего!.. В нем, как в хорошей книжке, сохраняется все от старины. От истории, значит, нашей. И новое тоже. Как зачнет рассказывать, бывало!.. Как запоет, затянет, всю душу наизнанку вывернет...
– Иван Матвеевич, а вы ничего не помните? – спросила Татьяна.
– Я-то?.. Что-нибудь, может, и помню, только не точно.
– Рассказали бы!
– Я не умею, дочка. Тут нужно талант особенный иметь, чтоб рассказывать или в лицах изображать. Троха-то, он получше иного артиста будет, где там!..
– Все равно, Иван Матвеевич, миленький!.. Ну хоть немножко, пожалуйста!..
– Ай, девка! – покачивая головой, сказал Матвеев, улыбаясь. – Ты кого угодно уговоришь. Ладно уж, так и быть расскажу тебе нескладухи, знаешь?
– Нет, – Татьяна пожала плечами.
– Слушай.
Я сегодня не в наряде,
Завтра лучше снаряжусь:
Горшки на ноги обую,
Простоквашей обольюсь.
Сапоги мои с карманом,
А жилетка с каблукам,
Что-то мельница не мелет —
Видно, холодно рукам.
Нравится? – спросил Матвеев.
Татьяна захохотала:
– Еще!
– Хорошего помаленьку, горького не до слез.
– Миленький, родной...
– Ну что с тобой сделаешь! – Он постучал костылями по мерзлой земле. Заметно было, что доволен. —
Вы послушайте, девчата,
Нескладину спою вам:
Сидит заяц на заборе,
Опоясавши дровням.
Сидит заяц на березе
При калошах, при часах.
Я спросила: – Сколько время?
– Не женатый, холостой.
Ну, будет, – сказал Матвеев, отирая с лица пот. – А ты смотри, смотри, дочка, и людей слушай. Красота, она повсюду, сумей только увидеть ее и услышать...
Пожилой санитар, сопровождавший Татьяну на прогулках, укоризненно буркнул:
– Мудришь ты, Матвеев, все. Чего же тут хорошего в твоей тарабарщине? Глупость одна.
– Перво-наперво, это не тарабарщина и не глупость, – обиделся он. – Народное это слово, потому не может быть некрасивым. И не мое это вовсе...
– Это же для веселья придумано, – встряла Татьяна. – Неужели вы не понимаете?.. Фольклор. Раньше ведь не было ни кино, ни радио, люди были неграмотные, вот и придумывали. Да еще как смешно и красиво!..
– А хоть бы и смешно, хоть бы и красиво, – не унимался санитар. – Что из того?.. Пользы никакой. Поле, к примеру, взять. Оно красивое, ежели на нем хлеб растет, а не цветочки там разные. Людям завсегда польза от всего нужна.
– От красоты своя польза, – встрепенулся Матвеев. – Иной раз, может, от нее побольше пользы, чем от куска хлеба. Нет, не хлебом единым... Красиво – вот тебе и польза, а как же!
– Это что же получается? – сказал санитар удивленно. – Непонятно мне что-то.
– Красота, она человека добрее делает, душу греет. Сам прикинь: отчего русский человек добрый, не скупой?.. Потому, я тебе скажу, что как народился, так и окунулся в красоту...
– Бесполезна, Матвеев, твоя красота, – возразил санитар. – Злым нужно быть, а не добреньким. Вон сколько крови пролито, а ты мне про доброту талдычишь!..
– И будь злым, когда в том надобность есть. Кто тебе не велит? А без надобности зачем же?.. Волк и тот без нужды никого не трогает. А мы с тобой – люди!
– И люди похуже волков бывают.
– Бывают, никто не спорит, – согласился Матвеев. – Иначе не проливалась бы человеческая кровь...
Татьяна слушала перепалку, и отчего-то ей жаль было санитара. «Как же он живет, – думала она, – если не понимает и не принимает красивого, а во всем одну пользу ищет?..» И хотелось, чтобы Иван Матвеевич объяснил все, доказал...
Где-то в парке одинокий, тоскующий голос пел под аккомпанемент гармони:
Бьется в тесной печурке огонь...
– Дубровин, – прислушиваясь, сказал Матвеев.
– Вот тебе тоже добрый, артист, душа-человек! – подхватил санитар со злостью. – А жена, однако, письмо прислала, чтобы не ехал к ней, не возвращался. Не нужен больше!..
– Почему? – спросила Татьяна, настораживаясь. Она приподнялась, сколько позволяли силы,
– Мало ли! – сердито сказал Матвеев, взглядом давая понять, чтобы санитар молчал. – Не бери в голову, дочка. У тебя своих забот и хлопот хватает.
– А что не брать?! – выкрикнул санитар, резко толкая коляску. – Инвалид он, слепой. Совсем слепой. В танке ему глаза выжгло, вот и не нужен бабе своей!
– Дурак! – Матвеев сплюнул, повернулся, едва не упав, поскользнувшись на мерзлой земле, и запрыгал прочь.
– Осерчал... – виновато проговорил санитар. – Разве я хотел его обидеть? Э-эх, язви ее!..
– Хороший он, – тихо сказала Татьяна. – Всем людям добра желает. Поедем и мы, надоело гулять...
– Он-то хороший, – вздохнул санитар. – Он-то желает. Я про других про всяких.
Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви...
Слова песни гулко звенели в морозном тихом воздухе.
– Если можно, быстрее! – попросила Татьяна. А сама думала: «Человек жене не нужен... А кому, кому я нужна такая, изуродованная, искалеченная?.. Родная дочка не узнает, отвернется!..»
Точно отвечая на ее тяжкие раздумья, санитар сказал:
– Я бы таких сволочей своими руками расстреливал! Из пулемета!
«Имею ли я право садиться на шею чужим людям, быть их вечной обузой?.. – продолжала думать Татъяна. – Спасибо им, что Наташку растят, кормят, а я-то им зачем? Чужая. Совсем теперь чужая, когда не стало Миши...»
Снова она сделалась замкнутой, неразговорчивой, снова лежала целыми днями на спине, изучая потолок и слушая ветер за окном. А ветер день ото дня становился все более теплым, влажным – приближалась весна сорок пятого года…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА XV
Не обмануло Антипова нехорошее предчувствие: неожиданно взбунтовалась Клавдия, пошла наперекор его желанию – решила устроиться не на завод, как хотел того он, а в больницу, опять санитаркой.
Узнав об этом, Захар Михалыч был вне себя от негодования, тем более и место для дочери уже присмотрел – машинисткой на мостовой кран, и с Иващенко договорился. Про то, что она постоянно на глазах будет, он, как-то, и не думал, а все же и это немаловажно. К тому же ведь и карточка рабочая, килограммовая, и заработок высокий...
– Не хочу я на завод, – упрямилась Клава.
– Мало ли кто чего не хочет!
– Я в вечернюю школу пойду, потом в медицинский институт...
– Никаких институтов! – в сердцах заявил Антипов.
Клава плакала, а он кричал, распаляясь, хотя и понимал уже, что дочь поступит все равно по-своему, как задумала.
– И Константин Танеевич мне советовал... – сквозь слезы говорила она.
– Советы давать все мастера! Что же это такое получается? Для нас завод все сделал, можно сказать – невозможное, а мы?.. В долгу мы перед заводом и обязаны расплатиться. Это мое последнее слово.
Кто знает, как обернулось бы все. Может быть, Клава и сдалась бы в конце концов, не посмела бы ослушаться отца, однако у нее – неожиданно для Антипова – объявилась заступница в лице Анны Тихоновны. С нею Захар Михалыч не советовался, претензий к дочери не высказывал, вообще не посвящал в это дело. Она сама завела разговор.
– Вы человек в жизни умудренный, опытный, – говорила, точно пела, своим протяжным, ровным голосом, – должны бы понимать, что призвание дается людям не для того, чтобы его попирали... Я вот смотрю на вас и замечаю, что вы счастливы своей работой. А это так прекрасно, Захар Михайлович, так прекрасно, когда человек в труде находит счастье!.. – Она вздохнула тяжело. – Почему же вы против, чтобы и ваша дочь обрела свое счастье?..
– Как это, против?
– Если ей нравится медицина...
– А долги кто платить будет? Мне вряд ли успеть.
– Глупости это, – убежденно сказала Анна Тихоновна. – Уж если считаться с долгами, так вы не заводу или директору должны, а государству. Какая же разница – на заводе или в больнице Клавочка станет работать? Гораздо важнее, чтобы ей было не в тягость.
С этим Антипов не мог не согласиться. Понимал, что нет ничего хуже, чем когда работа тяготит человека. Да и спорить с Анной Тихоновной считал неприличным: постарше она, и женщина. После смерти жены он как-то особенно болезненно и остро переживал все немногочисленные семейные конфликты и жалел, что мало уступал ей...
– Я ничего, по мне пусть работает, – пробормотал он неуверенно.
– А всякий раз напоминать будете? Сегодня напомните, завтра... А слово, Захар Михайлович, как капля воды: и камень точит. Клавочка однажды возьмет и сделает по-вашему. Сердце у нее доброе, мягкое, она не может, когда на нее кто-то обижается или недоволен ею. А вы как-никак отец!
– С добрым сердцем – и нажаловалась на меня?
Он угадывал, чувствовал какую-то глубинную, непонятную ему правоту в словах Анны Тихоновны, и это вызывало досаду в нем, потому что неправым-то он себя тоже не считал, а не бывает такого, чтобы в споре все оказались правыми.
– Не жаловалась она, бог с вами! – возразила горячо Анна Тихоновна. – У меня свои глаза есть.
– Это видно, что есть, – усмехнувшись, сказал Антипов.
– Обещайте мне, что больше не станете показывать Клавочке недовольства. И нечего, нечего ухмыляться! Я постарше вас и побольше вашего видела на свете. Сию минуту обещайте, или я рассержусь. Честное слово, рассержусь!..
– Ладно, – сказал он, – не буду.
– Это другое дело.
– Что с вами сделаешь! Заступники!.. Заклюете ведь.
– И заклюем! – со смешной серьезностью заявила Анна Тихоновна. – Не думайте, что если вы мужчина...
Они стояли друг против друга, и была она рядом с Антиповым не то чтобы даже маленькой, хрупкой, а вовсе уж кукольной, незаметной, и кулачком взмахивала игрушечным, сухоньким, едва дотягиваясь вытянутой рукой до его лица, и оттого было ему смешно. «Ну точно птичка», – подумал он с неожиданной ласковостью.
Да и как ему было думать об Анне Тихоновне, когда не знал он с нею больших забот, а главная забота – и боль, и радость его – внучка была ухожена и накормлена, за нее не приходилось бояться и переживать. Анна Тихоновна поистине души не чаяла в Наташке. Не довелось своих внуков понянчить, поласкать, о чем мечтала и к чему, как всякая женщина, готовила себя, так теперь всю нежность свою, душевную и чистую, дарила внучке Антипова. И расставалась-то с нею только на ночь: сама уложит в постель, сказку перед сном расскажет, сама же и поднимет утром. А если выходило, что и Антипов, и Клава работали оба в ночь, брала Наташку к себе в комнату...
Что говорить, ревновал Захар Михалыч немножко и, быть может, все-таки отдал бы внучку в ясли, но с местами было действительно плохо. Конечно, для него, вернее, для его внучки нашлось бы место, но есть семьи, которые нуждаются больше. Не больше даже, а просто нуждаются: собственную нужду Антипов не считал за нужду.
Ладно. С работой дочери как-никак устроилось. Можно и примириться, что поступила она вопреки его желанию, раз люди, которым Захар Михалыч доверял и которых уважал, поддержали ее. Грешным делом, он и с Костриковым переговорил на эту тему. «Не стой, Захар, – сказал Григорий Пантелеич, – у нее поперек дороги. Какую выбрала, по той пускай и шагает». Устроилось также – лучше некуда – и с внучкой, и осталась одна большая забота, словно живая рана на теле: Татьяна, невестка. Почему не пишет она, не дает знать о себе?.. Втайне от дочери, еще на Урале, он сходил в военкомат, и там ему сказали, что, если бы Татьяна погибла, обязательно пришла бы похоронная. Посоветовали написать командиру части. Он написал и получил ответ на адрес Кострикова, что была невестка ранена и эвакуирована «в один из тыловых госпиталей». Можно допустить, что худшее случилось в госпитале, но опять же оттуда сообщили бы, а никакого сообщения нет.
Не в том, значит, дело, что могло случиться наихудшее – такие-то вести узнаются быстро, когда и не хотел бы знать, а в чем-то другом. В чем, вот вопрос!.. Мысленно Антипов склонялся к тому, что в невесткиной жизни появился новый человек – мужчина, словом. Написать про это ей, пожалуй, стыдно, потому что есть у нее и понимание, и уважение к родителям Михаила; врать не хочет, а приехать пока возможности нет. Остается, как ни гадай, жить и ждать... А чего ждать?.. Когда явится самолично и... Вот здесь Антипов заставлял себя не заглядывать далеко вперед, не предрешать того, что произойдет потом, оставлял пусть маленькую, пусть призрачную, но надежду.
К примеру, не сложится у Татьяны жизнь с новым человеком (слова «муж» он избегал даже в тайных своих мыслях), и она вернется к ним одна. Или хоть и сложится, и приедут вдвоем, но не отнимут внучку, согласятся, чтобы она росла с ним. Могут ведь поселиться и жить где-нибудь поблизости, а мало ли детей воспитывают дедушки и бабушки! Сколько угодно. Если разобраться, это вполне нормально. Придет время, невестка тоже станет бабушкой и будет воспитывать внуков, рожденных Наташкой.
Нельзя сказать, что эти мысли, обнадеживающие и компромиссные, совсем успокаивали Антипова, но все-таки дарили временный покой. С ними чуть-чуть увереннее смотрелось в будущее. По крайней мере, в нем оставалось место и для самого Захара Михалыча, что более всего и тревожило его: найдется ли в дальнейшей внучкиной жизни для него местечко?
А Татьяна отыщется, в этом Антипов не сомневался. Когда сама решит, тогда и объявится. Главное, что жива...
* * *
Работал Захар Михалыч свирепо, с каким-то необъяснимым неистовством, не позволяя лишний раз перекурить, просто перевести дыхание, и тем вызывал частое недовольство подручного.
– Я же не трактор!.. – случалось, ворчал подручный. – Не из железа меня делали.
К концу смены он валился от усталости, и Антипов, понимая, что так долго работать невозможно, никто не выдержит такого напряжения, старался хоть немного помочь подручному. Сам придет в цех пораньше и «посадит» в печь заготовки, приготовит нужный инструмент, а после работы не гнушался убирать окалину вокруг молота. Разрешал даже сидя держать подставку или подкладной штамп, когда попадалась простая и не поштучная работа. Но эта бывало не часто. Простую работу – болты, гайки, шестеренки разные, – которую считали на сотни и на тысячи штук, выполняли кузнецы помоложе, с низкими разрядами. Еще и обижались на Антипова, когда и ему от такой работы кое-что перепадало: он-то тех же гаек нашлепает за смену целую гору, за ним не угнаться, а нормировщик по нему равняется. Дескать, Антипов может, значит, и все должны. На эту тему Захар Михалыч однажды и поссорился крупно с нормировщиком Бондаревым.
Понадобилось срочно отковать триста болтов, вот и дали Федору Гурьеву и ему. Сравнивать их нельзя: где Антипов три болта откует, Гурьев едва с двумя управится. А Бондарев тут как тут со своим хронометром.
– Ты ступай хронометрируй к Федьке, – сказал Антипов. – Возле моего молота нечего торчать.
– А это уж позвольте мне знать, – возразил Бондарев. – Ты, Антипов, свое дело делаешь, а я свое.
– Только я по совести делаю, а ты норовишь вперед выскочить за чужой счет. А на чужом горбу, сам знаешь, в рай все равно не уедешь.
– Мне наплевать на твой рай, – вспыхнул Бондарев, обиженный. – Я поставлен и стою на страже государственных интересов!
– И давно этот интерес в том, чтобы ущемить рабочего человека?..
– Кто же это тебя ущемляет?
– А я не про себя говорю. Ты вот возьми наряд и посмотри... – Он сунул наряд Бондареву под нос. – Какого разряда работа? Четвертого! А у меня седьмой.
– Это ерунда, – отмахнулся нормировщик. – Знаешь же, что разряд с потолка ставят.
– А коли ерунда, тем более, – сказал Антипов. – Нечего, значит, ерундой заниматься. Ступай, говорю! Не мешайся.
– Много на себя берешь.
– Не больше, чем свезу. А ты уйди, Александр Петрович. Прошу тебя по-товарищески.
– А если не уйду?..
– Совсем брошу работать. Или велю подручному, чтобы увел. Взгляни на него. Схватит – не возрадуешься!..
– Смотри, Антипов, – сказал Бондарев угрожающе. – Я этого так не оставлю, а ты ничего не добьешься...
С этим нормировщик ушел, и Захар Михалыч смекнул, что после он просто-напросто установит норму по количеству болтов, откованных им, Антиповым. В обеденный перерыв он поинтересовался у Гурьева, сколько тот успел отковать.
– Сорок шесть.
У Антипова было шестьдесят восемь.
– Ты вот что, – сказал он подручному, – перебрось-ка незаметно штук пятнадцать Федьке.
– Да пошел он на фиг! – возмутился подручный. – Я буду вкалывать, как индийский слон, а Федька гро́ши получать?!
– Не жмись, не жмись. Получишь ты свои деньги. Лучше будет, если Бондарев по нашим болтам норму установит?.. Ребятам же потом ни черта на них не заработать.
Гурьев такому подарку удивился и обрадовался:
– Ну, спасибо, Захар Михалыч! А я и не думал...
– На то у человека и голова, чтобы он думал, – усмехнулся Антипов. – В получку рассчитаетесь с моим Василием и с Надеждой.
– И с вами.
– Со мной не надо.
В конце смены Бондарев явился снова. «Валяй, валяй! – сердито подумал Антипов и усмехнулся. – Считай!»
– Сколько сделали, Захар Михайлович?
– Что это ты меня на «вы» обзываешь?
– Так вышло, – сказал Бондарев. – Сколько штук?
– Все наши. – Антипов подмигнул подручному.
– А все же?..
– Кажется, сто шестьдесят два.
– Точно! – подтвердил подручный.
– Понятно, – проговорил Бондарев. – Нарочно тянули резину? Что же получается: ты сто шестьдесят два, а Гурьев сто тридцать восемь?..
– Вам бы так потянуть резину! – огрызнулся подручный.
В действительности они отковали без трех штук двести болтов.
В получку Федька Гурьев, как и было договорено, отдал, сколько положено, Василию и Наде. Принес деньги и Антипову: двадцать один рубль.
– Отстань! – осерчал на него Захар Михалыч.
– Но это ваши деньги...
– Ничего не знаю. Сказано: отстань – и точка.
Подручный после предложил и в будущем так делать.
– И мы заработаем, – говорил он, – и другие кузнецы обижаться не будут. Все чин-чинарем!
– А это видел? – Антипов показал ему кулак. – На обман больше не пойду.
– Какой же тут обман? Товар – деньги...
Антипов рассудил иначе. Решил, что просто в дальнейшем будет отказываться от такой работы. Чтобы все было по-честному и справедливо, чтобы каждый получал свое, заработанное. Столько, сколько умеет.
* * *
У Анны Тихоновны сохранились кое-какие старинные дорогие вещи – фарфор, столовое серебро, несколько миниатюр, безделушки разные: не все проели в блокаду.
Теперь она иногда ездила на толкучку продать что-нибудь, чаще – за полцены, чтобы прикупить для Наташки продуктов в коммерческом магазине, где было все что душе угодно и, главное, без карточек. Об этом Анна Тихоновна никому не говорила, и Антипов долго ни о чем не догадывался. Считал, что внучка сыта тем, что выдавали по карточкам. А вернее, как-то не думал об этом.
Случай открыл ему глаза.
Однажды и он поехал на Обводный канал, где находилась барахолка. Износился весь, на работу стало ходить не в чем, вот и решил купить брюки.
Бродил он долго, все приглядывался, приценивался, чтобы не переплатить лишнего и не напороться на обман. Василий, подручный его, купил себе с большой получки флотские брюки-клеши, помоднее какие, а дома попробовал надеть – не лезут! Не раcставленные в шагу оказались. Просто сшиты два куска материи. Смех-то смехом, а выбросил парень на ветер триста пятьдесят рубликов.
Забрел таким образом Антипов в дальний конец барахолки и тут увидел вдруг Анну Тихоновну: она торговалась с каким-то неприятным мужчиной. А может, и не был мужчина неприятным, а только показался Антипову, потому что выторговывал подешевле у Анны Тихоновны две фарфоровые чашки.
Сначала Захар Михалыч хотел подойти, вмешаться, но неожиданная догадка, что делается это для Наташки, остановила его. «Пусть, – сказал себе. – Дома поговорим...» Он купил брюки, не новые – зато уж точно без обмана! – и уехал домой. А вечером, когда внучка уснула, вынес покупку в кухню и похвастался Анне Тихоновне обновой.
– Ну как? – разворачивая брюки, спросил он. – Ничего?
– Вполне приличные, – похвалила она. – Диагоналевые, долго носиться будут. Дорого заплатили?..
– А столько же, – сказал он, – сколько вы просили за свои фарфоровые чашки.
Анна Тихоновна вздрогнула и выронила крышку от кастрюли: она мыла посуду. Антипов поднял крышку.
– Вы меня видели на толкучке? Почему же не подошли?
– Зачем вы это делаете?
– Что именно? – оправившись от минутного смущения, спокойно спросила Анна Тихоновна.
– Вещи продаете.
– Наивный вопрос! – Она пожала плечами.
– Вы продаете свои вещи, чтобы накормить Наташку, – сурово сказал Антипов. – А я, дурак...
– Пожалуйста, не вмешивайтесь в мои дела. Во-первых, уважаемый Захар Михайлович, это именно мои вещи, и я делаю с ними то, что хочу. Во-вторых, с чего вы взяли, что, выручая деньги за продажу, я расходую их на вашу внучку?..
– Не трудно догадаться.
– Подумайте, какой вы прозорливый! – Анна Тихоновна театрально всплеснула руками. – А вы подумали, что я не работаю, пенсия у меня копеечная, карточка – иждивенческая, а есть мне хочется, как всем остальным гражданам?.. Мне бы ваши зубы, тогда, возможно, я питалась бы этими чашками. Но у меня нет зубов! – Она бросила мыть посуду и, хлопнув дверью, вышла из кухни. Однако тотчас просунулась обратно и с вызовом сказала: – У вас мало такта! Вы просто бестактный, грубый человек! Можете вызывать меня на дуэль!.. – И убралась окончательно в свою комнату.
Антипову было стыдно. Не обманулся он в своих предположениях, нет. Какой там, к чертовой бабушке, обман!.. Сколько раз замечал: оставит от себя лишний кусок для внучки, а она нос воротит. Не принимал во внимание, а сегодня узнал правду, и стыдно ему было потому, что по своей невнимательности и наивности не увидел, как отдал внучку на полное иждивение чужому человеку. А никогда не бывало такого, чтобы Антиповы пользовались даровым. Плохо ли жили, хорошо ли, но все, что имели – хоть на себе, хоть на столе, – зарабатывали своим трудом. Поэтому и в большом горе держался на ногах прочно, неколебимо: кто умеет работать и любит работу, тот не пропадет, не погибнет, рано или поздно с достатком будет. А что легко приходит в дом, то легко и уходит, оставляя лишь темное беспокойство на совести...
Неладно получилось, думал Захар Михалыч, сердясь на Анну Тихоновну и на себя главным образом. И как это он давно не догадался?.. Ведь продает-то она не лишние вещи (а если и так, свои же!), но наверняка дорогие ей. Память продает, чтобы накормить сытно и вкусно его внучку, плоть от плоти Антипова.
Он решительно постучался в комнату соседки.
– Что вам не сидится на кухне? – ворчливо встретила его Анна Тихоновна. – Сидели бы, курили...
Захар Михалыч внимательно оглядывал комнату, точно попал сюда впервые. Все здесь дышало стариной, а казавшийся беспорядок был уютен и домовит. На стенках висели картины в тяжелых багетовых рамах, гравюры; в буфете красного дерева, на комоде, на полочках, кое-как прилепленных между картинами, стояли статуэточки, вазочки, какие-то сосуды, назначения которых Антипов не знал; на окне и на двери – плюшевые темно-вишневые шторы...
– Вы можете на меня ворчать, – собравшись с мыслями, сказал Антипов, – но я обязан...
– Помилуйте, с какой стати я должна на вас ворчать? – Анна Тихоновна передернула своими остренькими плечиками, прикрытыми шерстяным платком. – Кто вы мне?.. Сосед, и только. Садитесь. В ногах, люди говорят, правды нет. Возможно, вам повезет и вы найдете ее в кресле.
– Благодарствую, моя правда как раз в ногах. Работа у меня такая, простите.
– Ах так! – Она сочувственно покачала головой. – И что же вы имеете мне сказать, Захар Михайлович? Но ради всего святого прошу не повторяться!
– Вынужден.
– Голубчик, это печальный удел неудавшихся актеров, плохих писателей и никудышних художников. Вам-то это зачем?.. Вы, кажется, не относитесь к разряду неудачников.
– Вы, конечно, переговорите меня, – сказал Антипов недовольно и все-таки сел в кресло.
– Осторожно! – испуганно воскликнула Анна Тихоновна. – Это очень старинное кресло, в нем сидел еще мой прадед. К сожалению, не могу выяснить, какой мастер его делал. Если вас не затруднит, пересядьте-ка лучше на оттоманку.
Антипов послушно пересел, хотя, по правде говоря, ему хотелось вообще уйти.
– Итак, вы пришли, чтобы выяснить отношения? – спросила Анна Тихоновна.
– Да.
– Что ж, вы получите удовлетворение. – Она поднялась и поклонилась низко. – Я прошу извинить меня за резкость. Надеюсь, дуэль не состоится?..
– Мы с вами взрослые люди...
– Вы уверены в этом? – Она поежилась. – Ну что, что вы можете мне сказать?! Обидеть? Это невозможно. За свои шестьдесят с лишним прожитых лет я перестала обращать на такие пустяки внимание. Отлучить от девочки?.. Этого вы не посмеете ради нее и... У вас ведь не каменное сердце?.. Взгляните на меня: разве я похожа на молодую, здоровую женщину? С появлением Наташеньки я ожила, я почувствовала, что мне еще хочется жить!.. Не знаю, право, как объяснить вам... Вы сухарь, педант, но вы не жестокий человек!..
Анна Тихоновна заискивающе, с мольбой заглядывала в глаза Антипова, так что ему сделалось неловко, точно она была обязана ему чем-то, а вовсе не наоборот.
– Давайте условимся, – сказал он.
– О чем? – быстро спросила она.
– Вы будете брать деньги.
– Какие деньги, за что?.. И зачем они мне, подумайте!
– Иначе я не могу. За мебель не расплатился, внучка на вашем иждивении... Он поднял голову и вдруг понял, что Анна Тихоновна не слышит его, не желает слышать.
– Бог свидетель, сколько вы делаете для меня! – проговорила она. – Я не знаю забот о дровах, о керосине. Всю квартиру убирает Клавочка... Я больше не боюсь, как прежде, одиночества. Вы знаете, что это такое?.. Откуда вам знать! У меня появилась цель в жизни, наконец. Нет на свете ценностей, которые можно было бы сравнить с этим!.. Ведь вещи, – она обвела рукой вокруг себя, – тоже цель, понимаете? Я потеряла к ним настоящий вкус, я поняла... Ну, хотите, я сейчас же перебью все это?.. Будем жить только на карточки... А Наташеньке необходимы калории, она же растет! И никогда уже не наберет того, что потеряет в этом возрасте...
– Вот вы говорите, и вроде все правда, – сказал Антипов, не зная, что возразить. – А встаньте на мое место.
– Хорошо, давайте считать, что ваши дрова, керосин и то, что Клавочка выполняет за меня работу, это и есть ваша плата мне.
– Какая это плата! – устало молвил Антипов.
– Для вас – никакая, для меня – большая. Ценность любой вещи и труда зависит от конкретных обстоятельств. Для вас ерунда напилить, наколоть и принести в дом дрова, а для меня ерунда лишиться еще пары чашек! Выходит, милый мой Захар Михайлович, что мы спорим по-пустому! Видите, как все просто!..
– Ладно уж. – Антипов безнадежно вздохнул. – С вами не договоришься.
– Напротив! – воскликнула Анна Тихоновна. – Я еще хочу навязать себя в качестве вашего иждивенца... Давно хотела сказать, но не решалась. Я буду, если вы не против, вести все хозяйство. Ваше и свое...
– Как это?
– Пусть будет одно, общее. Смотрите: мы готовим четыре тарелки супу в двух кастрюлях, а почему бы не делать этого в одной?
Антипов поднялся:
– Готовим-то мы, получается, не четыре тарелки, а пять. И вообще не впутывайте меня в это дело. Я и так кругом запутался с вами. Решайте с Клавдией. – Он пошел было к двери, но все же обернулся и сказал, краснея: – Не простая вы женщина, нет. Ну, на всем спасибо вам... Может, и случится отплатить добром на ваше добро.
– Знаете, что-то верхний ящик в комоде стало заедать. Не могли бы вы посмотреть?
– А ну вас, в самом-то деле! Завтра посмотрю.
Он тотчас лег спать, но сон не шел к нему.
Путались в голове разные мысли, а сколько ни думай, выходит, что старая, слабая женщина пригрела его с семьей и он не заметил даже, как это случилось. Правда, что заботы о дровах и керосине лежали на его плечах и что заботы эти не легкие. И то правда, что Клавдия следила за чистотой в квартире, но ведь это вполне естественно, а неестественно было бы, если б не следила! Да и работа эта не в тягость дочери, – в удовольствие. По выходным дням с утра вооружается она тряпками и шваброй и гоняется за каждой пылинкой. Такой блеск наведет повсюду, словно и не квартира это, где люди живут, а больница или, больше того, операционная. В мать пошла, радовался Захар Михалыч, глядя на дочь. Трудолюбивая и чистоплотная.
