Текст книги "Вечные хлопоты. Книга 1"
Автор книги: Евгений Кутузов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА XXV
Никогда бы Захар Михалыч не увидел этого старинного русского городка Белореченска, с его почти что игрушечными церквами, узкими, мощенными древним булыжником улочками, с полуразрушенной крепостной стеной, которую выстроили, можно сказать, в незапамятные времена – в XIV веке. Не пошел бы он бродить по Белореченску, осматривать наподобие туриста старину, если бы все сложилось, как он надеялся: пойти в госпиталь, узнать о Татьяне все, что возможно, – и ехать прямо к невестке, если повезет отыскать ее адрес...
Так это казалось просто, ясно, а получилось иначе, потому что госпиталь к тому времени, когда Антипов приехал в Белореченск, оказался уже расформированным.
Спасибо женщине, сторожихе, которая подсказала, что из местных врачей здесь работала Елена Александровна.
– Вот к ней тебе и надо, – посоветовала она.
– А ее фамилию вы знаете? – допытывался Антипов, огорченный, что поездка получалась зряшной.
– Не помню, нет, – сказала сторожиха. – Какая фамилия? Елена Александровна, высокая такая, светлая. А ты ищешь кого или как?..
– Ищу.
– Сына, наверно?
– Дочку, – сказал он.
– Медсестрой, что ли, была?
– Раненая.
– Раненая?.. – спросила сторожиха. – Постой, постой! Знаю я твою дочку, как же! На коляске ее возили в парке. Татьяной звать?
– Она! – вскричал Антипов радостно.
– Конечно дело, что она. Сильно раненая была. И не думали, что выходить удастся.
– А вы... Вы не знаете, куда она уехала? – с надеждой спросил Антипов и тревожно ждал ответа.
– А все домой уезжают отсюдова, – ответила сторожиха и странно как-то посмотрела на Захара Михалыча. – Выходит...
Он кивнул молча.
– Вот оно что! Ну да, с характером, рассказывали, была девка. А тут еще Дубровин лежал, от него вовсе жена отказалась, слепой он. Вишь ты, какие дела на свете делаются... Нет, ты обязательно разыщи Елену Александровну, она уж про все тебе расскажет!
– Где же ее искать? – потерянно проговорил Антипов.
– Взрослый мужик – и не знаешь, где искать доктора! – укорила его сторожиха. – В больнице либо в райздраве. Ты откуда приехал такой, что ничего не знаешь?
– Из Ленинграда.
– У вас в Ленинграде много больниц. А у нас одна, на улице Песочной находится. Рядышком с базаром. Отсюда тихим шагом полчаса ходьбы, никак не больше. Ступай прямо туда.
– Спасибо, – поблагодарил Антипов.
Проплутал он в кривых, похожих друг на друга улицах не полчаса, а целый час – каждый встречный, к кому он обращался с вопросом, как пройти к больнице, указывал самую короткую дорогу! В приемном покое выяснилось, что Елена Александровна Вахрушева недавно ушла домой и что живет она совсем близко, «в двух шагах от больницы», в Еловом переулке, дом шесть.
И опять, чтобы одолеть эти «два шага», понадобилось не меньше часа, и таким вот образом Захар Михалыч обошел чуть ли не весь Белореченск, который, несмотря на дурное настроение и тревогу, показался ему райским, тихим уголком, настолько был опрятен, спокоен и уютен этот городок, а люди добрыми и приветливыми...
Приветливо встретила Антипова и Елена Александровна. Выслушала его, поудивлялась, что Татьяна не приехала домой, но, подумав, неожиданно сказала:
– Знаете, этого можно было ожидать. Я, в общем, так и думала.
– Почему?
– Вы присаживайтесь, пожалуйста. Поезда все равно ждать долго, будем обедать. А невестка ваша... Я правильно поняла?
– Да.
– Она с характером. Я ведь вела ее и намучилась, прямо сказать, здорово! Первые недели вообще... – Она махнула рукой. – Жить не хотела. Сестрам строго-настрого было наказано, чтобы следили за ней. Сама медик! Накопит за неделю таблеток и... Обошлось.
– Не вернулась, – сказал Антипов.
– Я провожала ее на станцию, когда она выписалась. Мне показалось тогда... Знаете, это очень трудно объяснить, но у меня было такое ощущение, что она что-то задумала... Значит, не ошиблась. И ни писем от нее, ничего?
– Письмо было. Пишет, чтобы не искали.
– Таня, Таня!.. – ласково, но с укоризной проговорила Елена Александровна. – И ее надо понять. И никто не подозревал, что у нее есть ребенок! Скрытная, молчаливая.
– Я что приехал, – сказал Антипов. – Может, подумал, кто-нибудь в госпитале знает или догадывается, куда она могла уехать? Мало ли!.. Человека нашла...
– Это напрасно, Захар Михайлович. Дело не в том, что у нее лицо изуродовано и с ногой неважно... В госпитале, как вы понимаете, не было людей без физических недостатков... Но теперь вот, когда вы приехали и рассказали все, я уверена: она любит мужа, вашего сына!
– Нет же его, погиб, – сказал Антипов, опуская голову.
– Для Татьяны... Вообще для таких женщин, как она, это не имеет значения. Она все равно всю жизнь будет любить его, память о нем. Не случись с ней несчастья, останься она совершенно здоровой – не вышла бы второй раз замуж.
– Пусть, только бы вернулась!.. – И спросил тихо, без надежды: – Вы не предполагаете, где она может быть?
– Уверена, что у Матвеева живет.
– Кто это?
– Тоже у нас лечился. Он-то мне и помог вернуть Татьяну к жизни. Пожилой человек, из крестьян.
– А где...
– Адреса, к сожалению, я не знаю, Захар Михайлович. По-моему, он живет в Новгородской области.
– Новгородская область большая.
– А вы не отчаивайтесь. Госпитальный архив еще не вывозили, кажется. Мы с вами сходим туда, разыщем историю болезни Матвеева, а в ней должен быть его адрес.
– Ну... – Антипов поднялся, чувствуя в ногах слабость. – Не знаю, как мне вас благодарить. А за беспокойство извините. Такое дело... У меня же внучка, дочка ее. Все спрашивает, когда мама приедет? Уже и догадывается.
– Я понимаю, Захар Михайлович, – сказала Елена Александровна. – Вы обождите, пока я переоденусь. Посидите, хорошо? Чайку, может быть, принести? А пообедаем, когда вернемся.
– Спасибо, не хочется.
– Тогда я сейчас, сию минуту. – Она ушла в дом, оставив Антипова на веранде.
Он огляделся.
Маленький, уютный дворик, покой и тишина. Три обильно цветущих яблони. От калитки к веранде ведет аккуратная тропка, посыпанная песком. И много, очень много цветов, от которых исходил густой, пряный аромат. «Красота какая», – подумал Захар Михалыч, вздыхая.
Он чувствовал в себе большую усталость...
– Я готова, – сказала Елена Александровна. – Можем идти.
Антипов нагнулся, чтобы взять чемодан.
– Оставьте здесь, мы вернемся. Поезд на Ленинград пойдет только ночью.
* * *
Нет, не ошибся Захар Михалыч, когда думал о Елене Александровне, что она замечательный, добрый человек. Было такое впечатление, что ее знает весь город: не попалось встречного прохожего, который бы не поздоровался с ней, не раскланялся уважительно, а некоторых она останавливала сама, расспрашивала о здоровье, что-то советовала или поругивала, но получалось это необидно и заботливо.
И всякий раз, останавливаясь на улице, она непременно извинялась перед Антиповым за задержку.
Особенно долго Елена Александровна разговаривала с одной пожилой женщиной, а после, попрощавшись с ней, объяснила:
– Муж у нее тяжело болен, а принимать лекарства наотрез отказывается.
– Как это?
– Отказывается, и все! Есть, знаете, такие люди.
– Должно быть, верующий и вера не позволяет? – высказал Антипов предположение.
– Нет. Просто человек со странностями. Видите ли, он считает, что организм самостоятельно справится с болезнью.
– А если нет?
– Значит, считает, не надо! Тоже логика, хотя, на наш взгляд, и странная, и нелепая. Я на днях беседовала с ним. Говорит, что слонов никто не лечит, а они живут долго!.. – Она усмехнулась и покачала толовой. – Насчет верующих, кстати, я заметила тоже одну странность. В нашем городе – обратили внимание? – много церквей. Правда, почти все они недействующие. А вот верующих мало. Старики, старухи. – Она помолчала, как бы раздумывая. – Кто помоложе, не воспринимают, очевидно, всего этого... – Елена Александровна обвела вокруг рукой. – Не воспринимают всерьез, как религиозный культ. Красиво, и все тут. А их тянет к другой красоте, которой они не видели. Ленинград для них – это да!..
– Вы бывали в Ленинграде? – спросил Антипов.
– Один раз, перед войной.
– Приезжайте еще. Я оставлю адрес, к нам заходите. И остановиться можно у нас.
– Возможно, что и приеду, Захар Михайлович. Мечтаю об этом. Мы с мужем были там всего три дня. А хотелось бы пожить. Вы, наверное, не замечаете, в какой красоте живете?
– Это верно, – согласился Антипов виновато. – Живем, и все. Работаем, дела какие-то делаем. Бывает, что некогда по сторонам оглянуться, на красоту посмотреть.
– И мы здесь так же. Белореченск ведь имеет богатейшую историю! До войны сюда много народу приезжало. А мы сами мало знаем. Есть, правда, любители старины, что-то изучают, отыскивают. Собирались местный музей открыть – война помешала.
– Война многому помешала. Теперь будем наверстывать. А вы, извините за любопытство, всю жизнь здесь живете?
– Всю.
– То-то, я вижу, вас весь город знает!
– У нас все друг друга знают. К тому же, профессия такая. Ну, вот мы и пришли.
Архив, как и должно было случиться по всем правилам невезенья, был закрыт, и сторожиха, уже знакомая Антипову, не имела понятия, у кого хранятся ключи и кто вообще здесь начальник.
Понадобилось три дня, чтобы найти ответственного за архив человека, и все эти дни Захар Михалыч жил в доме Елены Александровны. Он отказывался, стесняясь воспользоваться гостеприимством одинокой женщины, и даже признался чистосердечно, что боится скомпрометировать ее перед соседями, а она посмеялась только.
– Что вы, что вы! – сказала весело. – Вот ваша комната, располагайтесь и не думайте ни о чем.
Днем, когда Елена Александровна бывала свободна, они ходили по разным учреждениям, а по вечерам пили чай на веранде, беседовали о всяких житейских пустяках, не касаясь главного, и Антипов отдыхал душой, наслаждаясь тишиной, покоем, стараясь не думать о том, что по-прежнему ничего не удалось разузнать... Иногда на огонек заглядывали соседи, тоже присаживались к столу, расспрашивали о Ленинграде, говорили хорошие слова о ленинградцах, переживших страшное время, восторгались их мужеством, приглашали Захара Михалыча приезжать в Белореченск в отпуск вместе с внучкой – все знали, по каким делам он появился здесь.
Тепло было и приятно от этой простой человеческой доброты и приветливости.
Наконец отыскался человек, имеющий доступ в архив. Однако «рыться» в документах он не позволил без разрешения военкома. Пришлось обратиться в военкомат, и к тому времени, когда Антипов заполучил точный адрес Матвеева, поехать в Большие Горелики, как собирался, он не мог: отпуск у него был всего шесть дней.
А может, это и к лучшему, решил он. Сначала надо написать этому Матвееву, узнать, действительно ли Татьяна живет у него, посмотреть, как отнесется она к тому, что ее разыскали, – ведь не хотела же этого! А съездить всегда можно, Новгородчина не за горами от Ленинграда. Вот и Елена Александровна, женщина умная, так же считает. Она сама черкнула Татьяне записку и попросила вложить ее в конверт вместе с письмом.
Клавдия, конечно, воспротивится такому решению, понимал Захар Михалыч. Молодым нужно все сразу, они не хотят ничего откладывать. Однако, будет видно...
А жалко, по правде говоря, было Антипову покидать Белореченск. Он с удовольствием пожил бы здесь недельку-другую, так понравился ему городок.
– Приедете когда-нибудь! – Успокоила его Елена Александровна. – Наши старики говорят, что кто хоть раз побывал в Белореченске, обязательно вернется сюда.
– Все может быть, – вздохнул он, уверенный, что этого-то как раз и не случится.
– Вернется Татьяна – забирайте ее, внучку, все семейство свое и приезжайте погостить! Дом у меня просторный, сами видели, места на всех хватит, Захар Михайлович. Вы еще на озере не побывали!..
И кто бы тогда, в сорок пятом году, мог предположить из них, что слова Елены Александровны окажутся вещими словами, что спустя много-много лет вечные, пожизненные хлопоты Антипова заставят-таки вернуться его в Белореченск!..
По приезде в Ленинград он сразу же написал Матвееву и Татьяне. Теперь оставалось ждать ответа.
ГЛАВА XXVI
Дела на заготовительном участке мало-помалу выправлялись, налаживалась дисциплина, и оттого пробуждалась в Анатолии уверенность в своих силах, пробуждался интерес к работе, хотя все это пришло далеко не вдруг.
Первые дни опускались руки. Случалось, он готов был плюнуть на все, отречься от доверия, пойти к директору завода и честно признаться, что взялся не за свое дело, что не может и не умеет руководить и что лучше бы ему сидеть где-нибудь в отделе, а командовать разболтанной, неуправляемой ватагой мальчишек и девчонок – это не для него... Покуда мастер или он сам стоят над душой, они еще кое-как работают, шевелятся, ковыряются, но едва отойдет «начальство», тотчас разбегаются кто куда. Один, глядишь, загорает на берегу канала, возле плотины; другой на крышу забрался, а девчонки и вовсе уйдут в уборную и просиживают там часами – попробуй выкурить их оттуда. Какие уж нормы выработки, какое выполнение плана!
И повлиять на ребят нечем: заработок их не особенно интересует, потому что деньги обесценены, а карточка все равно рабочая – хоть на совесть работай, хоть лодыря гоняй с утра до вечера.
Скорее всего, Анатолий и отказался бы от своей должности, презрел самолюбие, если б не тесть, который, выслушав его жалобы, не стал выражать сочувствие, а навалился с упреками.
– Трудно? – сказал неодобрительно. – А кому сейчас легко? Нет, парень, это не дело начинать жизнь с поисков легкого.
– Не для моего характера эта работа, – оправдывался Анатолий, в общем-то понимая, что тесть прав.
– Характер не родители, как говорит Григорий Пантелеич, его и переменить можно. А доверие, какое тебе оказали, ты обязан оправдать! Ты ж фронтовик, солдат значит, и не можешь совладать с мальчишками и девчонками?!
– Драться мне с ними, что ли?
– Ну, хватил!
– Им слово – они десять. Им – «работать нужно», а они – «работа не волк, в лес не убежит»!
– Найди такое слово, чтобы против него сказать было нечего. Заботу прояви. Я вот на днях заглядывал на твой участок, у тебя же самый настоящий бардак, смотреть стыдно. Тут, парень, такое дело: ты к людям с добром, и они тебе добром отплатят, а если только требовать станешь, хорошего не жди, это конечно.
На другой день после этого разговора Анатолий пошел к начальнику цеха и потребовал, чтобы застеклили окна, отремонтировали ворота и сделали стеллажи для хранения металла. До сих пор металл привозили из прокатного и сваливали как попало на улице.
– Претензии ваши вполне справедливые, – сказал на это Кузнецов, – а вот с программой...
– Будут нормальные условия – будет и программа! – запальчиво возразил Анатолий.
– Ну, ну! – недоверчиво проговорил Кузнецов. – Ваши требования, Анатолий Модестович, выполним. Но давайте договоримся: период, так сказать, освоения закончился, и отныне никаких поблажек!
– Еще освещение, а то в вечернюю смену на участке хоть глаз коли, из трех лампочек одна горит, и насчет спецодежды надо подумать.
– Спецодежда инструментальщикам не положена.
– На заготовительном-то работа грязная! Сами ведь знаете.
– Мне доказывать не надо, Анатолий Модестович. Вы попробуйте доказать это в завкоме.
– И докажу!
– Действуйте. Вот вам моя рука.
Перемены, начавшие происходить на участке, не остались незамеченными. Об Анатолии заговорили как о человеке энергичном, умеющем постоять за интересы коллектива, а когда появилось решение завкома о том, чтобы выдать спецодежду рабочим-заготовителям, авторитет его укрепился еще больше. Разумеется, во многом ему оказывали помощь старые, кадровые рабочие, чей авторитет всегда был на высоте. Они-то и по душам с ребятами побеседуют, и приструнят, когда есть необходимость. И ребята не остались в долгу – Антипов-старший не ошибся: у мальчишек, прежде всего у мальчишек, вдруг появилась гордость за своего начальника, и в разговоре с другими рабочими все чаще проскальзывало уважительное: «Анатолий Модестович – фронтовик!»
Приятно это было слышать Анатолию, и все-таки...
И все-таки жила в душе его какая-то непонятная, необъяснимая тревога. Возможно, причиной ее были его молодость и неопытность, а возможно – иногда думал он – и фамилия: раз ты Антипов (многие считали, что он взял фамилию жены), с тебя и спрос втройне. Но, хотя Анатолий и не признавался, не хотел признаваться в этом самому себе, была еще одна причина неуверенности и тревоги – нечаянный разговор с Артамоновой.
Как-то они встретились в коридоре цеховой конторы. Поздоровались, как обычно, и Анатолий прошел было мимо, однако Зинаида Алексеевна задержала его, заступив дорогу.
– Что же это вы, Анатолий Модестович? – изображая на лице удивление (изображать, актерствовать она умела), сказала Артамонова. – Вы ведь молоды, у вас все впереди... Зачем же спешить?
Она улыбалась, говоря это, а он готов был провалиться сквозь выстланный чугунными плитами пол, потому что никак не мог привыкнуть к ее манере неожиданно и вроде бы невзначай уколоть человека словом, намекнуть на что-то туманно и непонятно, а после, высказавшись, засмеяться и уйти, оставив собеседника в недоумении и растерянности.
– О чем вы, Зинаида Алексеевна?
– Неужели не понимаете? Какой же вы непонятливый, право! – Она кокетливо передернула узенькими своими и острыми плечиками. – А следовало бы понимать...
– Вы не могли бы объяснить? – сказал Анатолий, чувствуя, что краснеет.
– Я была о вас лучшего мнения. – И, сморщив губы, как это умела только она, Артамонова пошла своей дорогой, словно и не говорила ничего, а просто они – два деловых человека, сослуживцы – встретились, обменялись приветствиями и разошлись.
«Чепуха какая-то!» – подумал Анатолий, провожая ее взглядом. Он действительно ничего не понял и хотел бы выбросить из головы, забыть этот дурацкий, никчемный разговор.
А вот не забывался. Должно быть, потому, что Артамонова никогда не говорила просто так, но всегда со значением. Ее стиль: что-то недосказать, на что-то намекнуть, поставить человека перед необходимостью мучиться в догадках и предположениях, хотя бы и дело-то было пустяковым, не стоящим внимания.
Истина, как часто бывает, открылась неожиданно.
Проходя по участку, Анатолий не увидел на рабочем месте Гошу Мотяева. Такого давненько уже не случалось, к тому же стояла срочная работа, и он направился в курилку, где и застал Гошу. Тот преспокойно спал на скамейке, подложив под голову кулак.
– А, Анатолий Модестович! – весело сказал Гоша, протирая глаза. – Я-то думал, что вы уже не работаете у нас на участке!
– Как это? – опешил Анатолий.
– Говорят, вас назначают начальником цеха, а Кузнецова под зад мешалкой! – Он хохотнул злорадно.
– Кто тебе сказал?!
– А все говорят, – ответил Гоша невозмутимо, отступая к выходу. – С вас приходится, Анатолий Модестович.
– А ну марш на рабочее место!
– Подумаешь, нельзя стало отдохнуть честному пролетарию! Если бы я спал, тогда другое дело. А я зашел покурить. Разве не имею права? – У него было невинное выражение лица.
– Нахал ты, Мотяев.
– Фи! – сказал Гоша. – Умные люди по этому поводу говорят, что не имей сто друзей, а имей одну нахальную морду! Мне нравится этот принцип! – Он юркнул в дверь.
Паршивым, двойственным представлялось положение Анатолию. Он понял теперь, на что намекала Артамонова. А раз об этом ходят слухи по всему цеху, значит, дошли они и до Кузнецова. Положим, он, Анатолий, тут ни при чем, а все-таки приятно ли Николаю Григорьевичу слышать за спиной шепоток, что на его место собираются назначить молодого Антипова, который без года неделю работает в цехе и вообще на заводе!.. Тем более на каждой планерке директор грозится (по селектору, все слышат), что заменит его кем-то... Неизвестно откуда, почему и как появляется он, Анатолий Антипов, и директор явно благосклонен к нему, даже поддержал на заседании завкома, когда обсуждался вопрос со спецодеждой! Ну как не связать все это воедино?..
Кто же, с какой целью распустил нелепый слушок? Впрочем, это не имеет значения. Важен факт, и Анатолий, решившись, пошел объясниться к начальнику цеха. В таком деликатном деле, считал он, необходима полная ясность. Иначе как же работать дальше?
– Да не берите вы в голову, Анатолий Модестович! – досадливо поморщившись, сказал Кузнецов. – Собака лает, ветер носит. Мало ли о ком и что болтают!..
– Но поймите меня...
– А! Если все принимать близко к сердцу или всякой сплетне придавать значение, ей-богу, можно в три дня сойти с ума.
Похоже, он говорил это искренне, однако совесть Анатолия не была спокойна до конца.
– Почему же говорят именно об этом?
– Надоест об этом – начнут о чем-нибудь другом. Например, что вы сожительствуете с Зоей Таракановой. Или что влюблены без взаимности в Артамонову.
– Это слишком, Николай Григорьевич.
– Ничего не бывает «слишком». Моя жена давно перестала обращать внимание... – Кузнецов усмехнулся. – Сплетни, понимаете, вступили в ту фазу своего естественного развития, когда никто им не верит. Теперь я бы мог спокойно заниматься местным распутством, все равно не поверят! А вам все это предстоит пройти и преодолеть. Вот когда действительно займете мое место...
– Кажется, я не давал повода...
– Не кипятитесь. Это я вообще, о будущем. Так вот. Когда станете начальником цеха, будут говорить, что вы подсиживаете главного инженера или самого директора. Диалектика, она проявляется повсеместно. Знаете, как это еще называется?
– Зависть?
– Это называется «быть на виду». Издержки всякой власти.
– Я вовсе не хочу власти, – сказал Анатолий.
– Во-первых, вы уже обладаете некоторой властью. Во-вторых... Мы живем в такое время, когда не всё, далеко не всё зависит от нашего с вами желания. До коммунизма пока не дожили!.. Кстати, Анатолий Модестович, мне нужен заместитель, как вы на это смотрите?
– То есть?..
– Мне кажется, вам по плечу эта должность.
– Нет, что вы!
– Разговоров испугались?.. Или, может быть, пугает перспектива стать начальником Зинаиды Алексеевны?
– Да при чем тут она! – Упоминание об Артамоновой бесило Анатолия.
– Как знать, как знать... В общем, к этому вопросу мы вернемся в ближайшее время. А к сплетням... Мой вам совет: смотрите на сплетни, как господь бог на людские грехи – спокойно и мудро. Сквозь пальцы.
– Так и до всепрощения можно дойти.
– Максимализм, Анатолий Модестович. Максимализм. Сразу видно школу Антипова-старшего!
Анатолий вспыхнул.
– Простите, – сказал Кузнецов. – Обидеть не хотел. А тесть ваш в самом деле максималист.
– Я не нахожу.
– Это вы плохо знаете его. Он человек крайностей. Не признает никаких оттенков и полутонов. Или – или!.. Впрочем, вот и мы незаметно перешли на сплетни. Что вы там с Серовым придумали?
– Это он, Николай Григорьевич. Я просто помогаю ему.
– Ну и замечательно! У Павла Ивановича светлая голова. Ему бы образование – далеко бы пошел. Как и ваш тесть.
– Захар Михайлович вполне доволен судьбой.
– Знаю. Он ведь считает свою профессию самой главной и самой нужной! И правильно.
Анатолий удивленно посмотрел на Кузнецова.
– Не поняли?..
– Нет, – признался Анатолий.
– Настоящий мастер всегда должен свое дело считать главным на земле и в любой ситуации оставаться человеком! Остальное, как любит повторять ваш тесть, образуется, в смысле приложится. Так вы подумайте насчет моего предложения, хорошо?..
* * *
Понемногу налаживалась мирная жизнь. Возвращались с войны солдаты. Явилась большая радость и Кострикову: неожиданно вернулся один из его сыновей.
Дело было так.
Антипов работал в первую смену. Вдруг прибежала табельщица, раскрасневшаяся, возбужденная, точно с пожара.
– Захар Михайлович, – закричала еще издали, – вы не видели Кострикова?
– Где-то ходит. Я ему не пастух.
– Сын к нему приехал!
– Какой сын?.. – Антипов положил клещи, забыв про горячую поковку. – Его сыновья погибли на фронте.
– Один вернулся, живой! – Тут она увидела Григория Пантелеича, выходящего из-за печи, и бросилась к нему.
Антипов по-хорошему позавидовал товарищу, порадовался за него, мелькнула в сознании и тайная мысль, что, может, однажды объявится и Михаил, почему бы и нет, раз нашелся младший сын Кострикова, Борис, на которого также была похоронная...
С этой мыслью он вечером и пришел в гости к Григорию Пантелеичу, не подозревая о том, что гости затеяны не только по случаю счастливого и столь неожиданного приезда сына, но и затем, чтобы познакомить его, Антипова, с вдовой Михайловой, жившей по соседству. Не подозревал и того, что причиной придуманного знакомства была его недавняя ссора с дочерью. Повздорили они из-за пустяка, но Клава разобиделась – она была беременная и обижалась на всякую мелочь, – пожаловалась Екатерине Пантелеевне. Дескать, отец стал невыносим. Придирается, ворчит...
– Что ж, Клавочка, – сказала ей на это Екатерина Пантелеевна, – отец, он и есть отец. Поворчит, не без того, но и приголубит, и приласкает. На родителей нельзя обижаться. Знаю, знаю, что Захар Михалыч человек не из легких... А не зря в народе говорят, что родителей себе не выбирают. Да и отходчив он, Клавочка!
Разговор, понятно, стал известен Кострикову, а тот все быстро решил: жениться надо Антипову. Живет бобылем, без женщины, вот и бесится, вот и кидается на людей. Может, рассуждал Григорий Пантелеич, и завидует счастью родной дочери, хотя и не догадывается об этом. Такая уж судьба у вдов и вдовцов – доброта и ласка перегорают в них и оборачиваются, бывает, несправедливостью к близким людям...
Поговорили они, посоветовались с сестрой и решили сообща, что неплохо бы посватать Антипова за вдову Михайлову. Женщина она хорошая, хозяйка. Живет вдвоем с дочкой. Лет ей около сорока, в самый раз – Антипову сорок девять. А тут и случай удобный – Борис вернулся. Естественно гостей пригласить, отпраздновать радостное событие.
Захар Михалыч пришел в гости с внучкой. Клавдия сказала, что плохо чувствует себя, Анатолий был на собрании, а Анну Тихоновну не захотел утруждать, – хватало ей возни с Наташкой и днем.
За столом их усадили рядом: вдову Михайлову и Антипова.
Она с удовольствием, которого не хотела или не умела скрыть, ухаживала за ним, предлагала положить чего-нибудь, а он отнекивался смущенно:
– Спасибо, я сам.
– Нет уж, позвольте мне! – настаивала она. – Вы рыбу любите?
– Я все люблю...
– Вот какой симпатичный кусочек!
– Не надо.
– Вы меня обижаете, Захар Михайлович! Я же так совсем разучусь за мужчинами ухаживать. – И смеялась громко. – Почему вы не спросите, как меня зовут?
– Извините, из головы вылетело... – Антипов уже злился.
– Меня зовут Мария Федоровна. Вы кушайте, кушайте! У вас работа тяжелая, вам нужно много есть.
– Смотри, Захар! – Костриков погрозил шутливо пальцем. – Женит тебя наша Мария. Она женщина горячая, бедовая!..
– Вы скажете тоже, Григорий Пантелеевич... – Вдова опустила глаза.
– А что? – сказал Костриков. – Чем он не жених? На все сто процентов!
«Черт старый, – про себя ворчал Антипов, неловко ковыряясь вилкой в тарелке. – Не иначе как специально все подстроил!..» А сам, исподтишка поглядывая на вдову, невольно как-то думал, что она правда симпатичная, приятная и, по всему видно, добрая. Голос у нее мягкий, напевный, черты лица не резкие, округлые. У злых же женщин, так он считал, все бывает резкое, угловатое и голос отрывистый, громкий, как бы постоянно настроенный на скандал, на спор...
А и он – давно уже – приглянулся Марии Федоровне. Она находила Антипова как раз таким, каким, по ее мнению, должен быть мужчина, поживший на свете, повидавший много. Хотя вряд ли она смогла бы объяснить, что именно в нем истинно мужского. Просто угадывала, должно быть, своим истосковавшимся без любви и нежности сердцем – так это, так. Конечно, силы ему не занимать – видна в каждом движении, в каждом жесте (толстостенную стопку берет осторожно, точно боится раздавить нечаянно), да ведь сила не главное, потому что преходяща она, а нужно что-то более важное и постоянное, что сохраняется в человеке навсегда. Добрым Антипова не назовешь, нет, и нежности в нем, пожалуй, не избыток, зато есть в нем уверенность, надежность, без чего нельзя стать в жизни опорой другому человеку, женщине. Какая уж опора, если сам в себе не уверен!..
Борис, сын Кострикова, рассказывал:
– Освободили нас американцы. (Он был, оказывается, в плену.) Ребята они в основном нормальные, веселые и общительные. На нашего брата, русских, очень похожи. Но ухо с ними надо держать востро! Все такие деловые, сноровистые... Вообще, черт их знает, что у них на уме! Гуд бай, гуд бай, обниматься лезут, по спинам хлопают, а внимательно приглядишься – какая-то настороженность в глазах. Мы-то советские, красные!.. Ну, а потом и обработочка началась. Допросы не допросы, беседы вроде. Меня раз десять вызывали...
– Зачем? – спросила Мария Федоровна удивленно.
– В том-то и дело! Сманивали ехать в свои Соединенные Штаты. Или в Австралию, в Канаду. Словом, куда душа пожелает, туда и поезжай.
– А ты как? – не выдержал Костриков.
– Что я?.. – Борис пожал плечами. – Я на своем стоял: домой хочу, и точка! Мне про Сибирь, про Колыму, а я говорю, что и Сибирь, и Колыма тоже дома. Ну и большинство так.
– Некоторые, выходит, поддались на уговоры? – удивилась Екатерина Пантелеевна.
– Нашлись.
– Вот гады! – сказал Костриков. – Слышь, Захар? Родину свою променивают на заграницы всякие!..
Антипов слышал, и неожиданно для себя подумал, что вдруг и его Михаил находился где-то в плену, а теперь... Разумеется, этого не может быть, Михаил – его сын, ну а если бы, спрашивал себя, если бы все же случился такой грех?.. Если бы сказали ему, Антипову, выбирай: будет твой сын жив-здоров, но уедет из плена в Австралию или в Канаду?..
– О чем вы задумались, Захар Михайлович? – шепотом спросила Мария Федоровна. – Не секрет?
– Просто, – сказал он. И понял, что выбрал бы для сына смерть.
– У меня, знаете, часто бывает, – шептала вдова, – вроде ни о чем не думаешь – и обо всем сразу. В голове, как в кино: все мелькает, мелькает... С вами тоже случается?
Странное дело, Антипов вдруг почувствовал, что его раздражают мягкий голос Марии Федоровны, ее откровенные ухаживания, и это раздражение, вызванное скорее всего не голосом или ухаживаниями, а чем-то совсем другим, перекинулось на Кострикова, и стало неприятно, что он сидит такой счастливый, радостный... Появилось злое желание напомнить Григорию Пантелеичу, что счастье его неполное и как бы в ущерб тем, кто не дождался и уже никогда не дождется близких. И понял он, что должен немедленно уйти отсюда, с чужого праздника.
– Собирайся, – велел он внучке. – Нам пора домой.
Все наперебой начали уговаривать, и Наташка просилась остаться – она любила бывать в гостях, – однако Антипов был непреклонен, и, кажется, Костриков догадался в чем дело.
