Текст книги "Похищение лебедя"

Автор книги: Элизабет Костова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

Глава 59
МАРЛОУ

Подъезжать с этого направления к Нью-Йорку всегда было роскошью. Силуэты высотных зданий вставали на горизонте прежде самого города и походили на ряд копий: Всемирный торговый центр, Эмпайр-стэйт, Крайслер-билдинг и еще множество небоскребов, неизвестных мне названий и назначения: банки, надо полагать, и громады офисных зданий. Трудно было представить себе город без этого высотного силуэта, каким он был лет сорок назад, а теперь еще труднее мысленно вернуть в него силуэт башен-близнецов. Я ощутил прилив бодрости, отоспался вволю и предвкушал встречу с шумным городом. К тому же прибавлялось ощущение отпуска или по крайней мере лишнего выходного – уже второй раз всего за несколько месяцев. Я в сотый раз проверил мобильный: сообщений из Голденгрув и от моих частных пациентов не поступало, так что я был совершенно свободен. Мне приходило в голову, что могла бы позвонить Мэри, но она не звонила, да и с какой стати? И мне придется переждать еще несколько недель, прежде чем можно будет снова позвонить ей. Я опять пожалел, что она не позволила поговорить с ней, как с Кейт, хотя видеть ее слова на бумаге было редкостным удовольствием, и повествование, надо полагать, получалось более откровенным, чем было бы в беседе лицом к лицу. Только оставив сумку в отеле и выйдя в Виллидже, я сообразил, почему бессознательно выбрал этот район. На этих улицах жили Роберт и Кейт: он каждый день приходил сюда на занятия, сидел в барах с друзьями, обмениваясь с ними мнениями и свитерами, выставлял свои работы в окрестных мелких галереях. Жаль, что Кейт не называла мне адресов, хотя вряд ли я стал бы отыскивать здания и разглядывать их, задрав голову: «В этом доме жил Роберт Оливер». Все же я ощущал его присутствие и на удивление легко представлял его еще не перевалившим за тридцать: таким же, как сейчас, только без серебра в путанице кудрей. Кейт оказалась более загадочной – конечно, она была тогда другой, но какой, я пока не знал.

Я полушутя отыскивал их взглядом на улицах: вон та девушка со светлой стрижкой, в длинной юбке, и студент с папкой на ремне через плечо – нет, Роберт был выше и мощнее всех в этой густой толпе. Он выделялся бы в ней так же, как в Голденгрув, хотя Нью-Йорк был лучше приспособлен, чтобы впитать его жизненную силу. Мне впервые пришло в голову, не началась ли его депрессия просто оттого, что он оказался не на своем месте: такой крупной, заметной личности нужно соответствующее окружение. Не начал ли он постепенно увядать, оказавшись оторванным от Манхэттена? Это ведь Кейт хотела жить в маленьком городке, тихой гавани для детей. Или же удаление от бурной городской жизни Нью-Йорка только усилило в нем решимость следовать своему призванию? Не тот ли яростный напор заметила в нем Кейт, когда он расписывал чердак и просыпал занятия в Гринхилле? Не стремился ли он добиться увольнения, которое оправдало бы его возвращение в Нью-Йорк? И почему, бежав наконец из Гринхилла, он направился не в Нью-Йорк, а в Вашингтон? Можно ли считать этот выбор доказательством его привязанности к Мэри или дело в том, что его темной леди уже не было в Нью-Йорке, если только она вообще когда-нибудь там была?

Я миновал место, где Дилан Томас, можно сказать, умер в канаве – по крайней мере там его нашли, прежде чем увезти в больницу, из которой он уже не вернулся – и ряд домов, в которых Генри Джеймс разворачивалось действие романа «Вашингтон-сквер». Об этом напомнил мне утром отец, достав томик с полки в кабинете и глядя на меня сквозь свои слишком слабые очки: «Ты еще находишь время читать, Эндрю?» Героиня книги жила в доме, выходящем прямо на площадь, и, отвергнув наконец жадного до денег поклонника, занялась своей вышивкой. «Навсегда», – вслух прочел отец.

Опять же конец девятнадцатого века; я задумался о Роберте и его таинственной леди в платье с пышной юбкой, с крошечными пуговками – с глазами, такими живыми, какой не бывает краска. В то утро нагретая летним солнцем Вашингтон-сквер была тиха, люди беседовали на скамейках так же, как люди прошлого поколения, как я беседовал когда-то с той женщиной, на которой думал жениться, а время проходило и исчезало, и мы исчезли вместе с ним. И утешительно было видеть, что город и без нас продолжает жить.

Я съел сандвич в уличном кафе, потом вошел в подземку на Кристофер-стрит и доехал до Семьдесят девятой Западной улицы, где пересел на автобус. Центральный парк пышно зеленел, народ катался на роликах и велосипедах, «бегуны трусцой» с трудом спасались от смерти под колесами. Настоящая суббота, Нью-Йорк чистой воды, я не видел его таким много лет. Мне яснее прежнего вспомнился собственный нью-йоркский мир, сосредоточенный вокруг Колумбийского университета, где я учился и жил в общежитии. Нью-Йорк для меня означал юность, так же как для Роберта и Кейт. Я вышел из автобуса и пешком прошел пару кварталов до музея Метрополитен. Ступеней не видно было за посетителями, рассевшимися на них, как стая птиц. Люди фотографировали друг друга, вспархивали, чтобы купить хот-дог, поджидали такси или друзей или просто давали отдых усталым ногам. Я пробрался между ними и вошел.

И вспомнил, что не бывал здесь больше десяти лет. Как я допустил, чтобы столько времени пролегло между мною и его чудесными дверями, гулким вестибюлем со свежими цветами в урнах, с потоком людей, с разверзшимся с краю входом в Древний Египет? Несколько лет спустя моя жена одна побывала в музее и рассказала мне, что под главной лестницей открыли новый отдел. Она завернула туда, устав от блужданий, и обнаружила выставку Византийского Египта. В маленьком зале могло поместиться не больше трех человек; войдя, она оказалась одна среди нескольких старинных превосходно освещенных предметов. И, рассказывала она мне, у нее к глазам подступили слезы, потому что при виде их она почувствовала свою связь с другими людьми. («Но ведь ты была там одна», – сказал я. Она ответила: «Да, наедине с вещами, которые кто-то сделал».)

Я знал заранее, что проведу здесь весь день, даже если на Роберта уйдет всего пять минут. Мне уже вспоминались полузабытые сокровища: колониальная мебель, испанские балконы, рисунки эпохи барокко, большой томный Гоген, который мне особенно нравился. Не стоило приходить сюда в субботу, когда народу больше всего: удастся ли рассматривать полотна вблизи? С другой стороны, Роберт увидел свою леди в толпе, так что, пожалуй, вполне уместно и мне влиться в толпу. Прицепив к клапану нагрудного кармана цветной музейный номерок и повесив куртку на локоть, я поднялся по парадной лестнице.

Я забыл спросить, осталась ли коллекция Дега на прежнем месте или ее переместили с тех пор, с 80-х годов, когда Роберт увлекся его балеринами. Это было не так уж важно: всегда можно вернуться к справочному бюро, но я, пожалуй, обойдусь без справок. Импрессионистов я нашел на прежнем месте и задержался, очарованный их зелеными просторами. Толпа здесь была еще плотнее, но передо мной внезапно открылись видения садов, аллей, тихих вод и кораблей, величественные скалы Моне. Какая жалость, что эти вещи стали каноном, мотивом, который напевает каждый из нас. Но всякий раз, как я подступал ближе к одному из полотен, старый мотив смолкал, смытый чем-то огромным: цветом, граничащим с музыкой, густыми мазками, подлинно доносившими запахи пастбищ и моря. Мне вспомнились стопки книг, найденные Кейт у чердачной койки Роберта, книг, которые вдохновили его на огромный труд, роспись стен и потолка. Для него, современного художника, эти работы были не мертвыми, а свежими как ветер, даже на глянцевых книжных репродукциях. Конечно, сам он придерживался академических традиций, но, глядя на прославленные полотна на бесчисленных выставках и репродукциях, по сей день ощущал в них революционный прорыв.

Коллекция Дега занимала четыре зала, и еще несколько образцов его работ – в основном большие портреты, которых я не помнил, – выплеснулись в большие залы искусства девятнадцатого века. Я и позабыл, что Метрополитен, кажется, собрал самую большую в мире коллекцию его работ: надо будет проверить, так ли это. В первом зале стояла бронзовая отливка самой знаменитой скульптуры Дега, «четырнадцатилетней танцовщицы», в юбочке из настоящей вылинявшей кисеи, с атласной ленточкой, свисающей с косички на спину. Она стояла лицом к входящему, слепая и покорная, но, кажется, ушедшая в мысли, непостижимые для тех, кто не танцует. Руки сложены за спиной, легкий изгиб поясницы, правая нога выставлена вперед и невероятным образом вывернута – прекрасная, неестественная, заученная поза. На стенах вокруг преобладал Дега с редкими вкраплениями других художников: его портреты довольно заурядных женщин, нюхающих цветы в своих комнатах, и полотна с балеринами. Балерины почти полностью заполняли два следующих зала, молоденькие балерины, растягивающие ноги на барре или на стульях, завязывающие балетки… Балетные пачки торчат над склоненными спинами, как хвосты ныряющих лебедей. Чувственность работ заставляла любоваться линиями их тел, как любуются изгибами тел на балетном спектакле, а то, что художник показывал их за сценой, на репетиции, после спектакля, обыкновенными, усталыми, застенчивыми, изломанными, честолюбивыми, незрелыми или переспелыми, только добавляло изысканности и интимности. Я перешел ко второй картине, а перед третьей остановился, чтобы немного оглядеться.

За залом с балеринами была маленькая комната с его ню – женщины выходили из ванны, вытирались большими белыми полотенцами. Обнаженные, они были откровенно полными, словно его балерины, постарев, набрали вес или оказались пышными, освободившись от жесткой дисциплины тугих трико и воздушных юбок. Здесь я не чувствовал присутствия Роберта и той женщины, которую он однажды увидел в галерее, но, возможно, она была поклонницей Дега. Он получил разрешение копировать картины в музее, он расставлял мольберт или стоял с альбомом в руках, когда в густой утренней толпе, где-нибудь году в 85-м, увидел и потерял ту женщину. Если он собирался делать наброски, зачем было приходить, когда в музее толпа? Я даже не знал, не сменили ли с тех пор экспозицию, а вздумав проверять, я покажусь фанатиком, пусть даже только самому себе. Что за нелепое паломничество я затеял; меня уже измотала толкотня вокруг, все эти люди, охотящиеся за впечатлениями от впечатлений импрессионистов, любующиеся в оригиналах тем, что давно знали по копиям.

Я вернулся мыслями к Роберту и решил спуститься вниз в какой-нибудь тихий зал с мебелью или китайскими вазами, привлекавшими меньше зрителей. Может, так было и с ним: он устал в тот день, повернулся и взглянул сквозь толпу. Я поступил так же, и мой взгляд остановился на седой женщине в красном платье, державшей на руках маленькую девочку, ребенок тоже устал и пустыми глазами разглядывал не столько картины, сколько людей. Но в тот день Роберт сквозь массу людей взглянул в упор на женщину, которой уже не смог забыть, на женщину, возможно, одевшуюся в костюм девятнадцатого века для репетиции, для съемок или шутки ради – такая возможность прежде не приходила мне в голову. Возможно, он подошел к ней и заговорил, несмотря на толпу.

– У вас есть еще картины Дега? – спросил я охранника в дверях.

– Дега? – он нахмурился. – Да, еще две в том зале.

Я поблагодарил и направился туда, решившись дойти до конца, возможно, божество, или галлюцинация посетила Роберта там. В этом зале было меньше людей, может быть, потому, что здесь было меньше Дега. Я осмотрел пастели на коричневом фоне: бело-розовые балерины, тянущиеся длинными руками к длинным ногам, и еще три или четыре балерины спиной к зрителю, обнявшие друг друга за талию или поправляющие ленты в волосах.

Вот и все. Я отвернулся, поискал взглядом проход в дальний конец галереи, за спинами толпы. И вот передо мной она, на стене напротив, портрет маслом примерно в два квадратных фута, написанный в свободной манере, но с абсолютной точностью, знакомое лицо, неуловимая улыбка, ленты шляпки завязаны под подбородком. Глаза сияли так живо, что невозможно было, обернувшись, не встретиться с ними. Я неловко прошел через зал, показавшийся вдруг огромным: я целую вечность шел к ней. Несомненно, та самая женщина, плечевой портрет в синем платье. Когда я приблизился, она как будто чуть улыбнулась мне, улыбка стала заметнее, лицо было неправдоподобно живым. Я бы сказал, Мане, хотя портрет не отмечен его гением. Но явно тот же период, тщательно выписанная ткань на плечах, кружева на шее, темный блеск волос. Это еще не импрессионизм – в ее лице виден был реализм предшествующей эпохи. Я прочитал табличку: «Оливье Виньо. Портрет Беатрис де Клерваль, 1879». Итак, эта женщина существовала. Но не среди живых.

Служащий справочного бюро на первом этаже сделал для меня все что мог. Нет, у них нет больше работ Оливье Виньо, и нет картин, в названии которых значится Беатрис де Клерваль. Это полотно закуплено в 1966 году у парижского коллекционера. В 1985–1986 годах оно было одолжено передвижной выставке, посвященной французскому портрету периода раннего импрессионизма. Он улыбнулся и кивнул, больше никаких сведений, сумел ли он мне помочь?

Я поблагодарил его пересохшими губами. Роберт видел ее раз или два, прежде чем портрет передали на выездную экспозицию. Это не галлюцинация, его просто потрясло чудесное полотно. Неужели он никого не спросил, куда оно пропало? Может быть, спрашивал, может быть, нет, главным в сложившемся у него мифе было ее исчезновение. А если он через много лет и вернулся в музей, ему уже не важно было, здесь ли полотно, ведь к тому времени он написал немало собственных версий. Даже если он видел портрет всего пару раз, он наверняка сделал зарисовку, и очень хорошую, ведь его работы так точно передавали лицо.

Или он нашел репродукцию в своих книгах? Очевидно, и художник, и женщина на портрете малоизвестны, однако работа Виньо была достаточно хороша, чтобы Мет ее купил. Я зашел в сувенирную лавку, но там не нашлось книг или открыток с репродукцией. Я снова поднялся наверх, прошел галерею. Она ждала там, сияла, улыбалась, готова была заговорить. Я достал свой блокнот для набросков и зарисовал ее наклон головы как умел. Потом стоял, глядя ей в глаза. Мне трудно было уйти, не взяв ее с собой.

Глава 60
МЭРИ

После художественной школы я бралась за любую работу, какую удавалось найти, пока наконец не пробилась на место преподавателя в Вашингтоне. Время от времени я что-то выставляла, вступала в какие-то группы, даже попадала в хорошие мастерские. Я хочу рассказать вам о мастерской, в которую попала около трех лет назад, в конце августа. Она размещалась в старом поместье в Мэне, на побережье. Мне всегда хотелось побывать в тех местах и, может быть, написать их. Я доехала туда от Вашингтона в своем маленьком пикапе, в моем синем «шеви», который с тех пор сдала на свалку. Я любила грузовичок. В кузове лежали мольберты, большая деревянная коробка со всеми принадлежностями, спальный мешок, подушка и солдатский рюкзак, оставшийся у моего отца после службы в Корее, набитый джинсами и белыми футболками, старыми купальниками, старыми полотенцами, все старое. Собирая рюкзак, я сообразила, как далеко ушла от Маззи с ее воспитанием. Маззи никогда бы не допустила таких сборов: скомканная поношенная одежда вместе с серыми теннисками и пакетами новых кистей из собольего волоса. Она не потерпела бы моей барнеттовской футболки с полустершейся надписью на груди и брюк хаки с оторванным клапаном заднего кармана. Правда, неряхой я не стала: длинные волосы у меня блестели, кожа и поистрепавшаяся одежда были чистехоньки. На шее я носила золотую цепочку с гранатовой подвеской, купила новый кружевной лифчик и трусики, скрыв нарядное белье под рваньем. Я любила себя такой: обтянутые кружевами тугие округлости, скрытые под одеждой, не ради мужчин (от них я после колледжа успела устать), а ради минуты, когда я вечером снимала заляпанную краской белую блузку и джинсы с протертыми насквозь коленями. Только ради себя: я дорожила только собой.

Я выехала очень рано и свернула на второстепенную трассу к штату Мэн, переночевала на Род-Айленде в полупустом придорожном мотеле пятидесятых годов: маленькие белые коттеджи с надписями причудливым черным шрифтом. Все вместе неприятно напоминало мне мотель из фильма Хичкока «Психоз». Впрочем, убийц в нем не оказалось; я мирно проспала чуть ли не до восьми и позавтракала яичницей в прокуренной закусочной по соседству. Там же я сделала несколько набросков в записной книжке: засиженные мухами занавески, подвязанные по сторонам окна, ящик с искусственными цветами, люди, зашедшие выпить кофе. На границе штата Мэн стоял знак, предупреждающий, что на трассу могут выйти лоси, а вдоль дороги теснилась чаща вечнозеленых деревьев, подступавших к обочине, словно войско великанов – ни домов, ни проездов, только высокие ели миля за милей. А потом у самой обочины показалась светлая песчаная дюна, и я поняла, что подъезжаю к океану. Я взволновалась, как бывало, когда Маззи на летних каникулах возила нас на Кейп-Мэй в Нью-Джерси. Я представила, как буду писать морской берег, пейзажи или скалы у воды под луной… Совсем одна. В те времена я еще в полной мере наслаждалась романтичным «совсем одна», не зная пока, как скоро это становится одиночеством, как остро оно ощущается порой на развалинах прошедшего дня. И не только дня, если вы меня понимаете.

Мне не сразу удалось найти поворот на дорогу, ведущую через городок и дальше: в буклете мастерской была маленькая карта, с дорогой, оканчивающейся на выезде из цивилизации. Последние две дороги, по которым я проехала, были грунтовыми и напоминали просеки через густой сосняк, но были мягкими, и на обочине в лесной тени прорастали маленькие сосенки. Через несколько миль я выехала к пряничному домику – так это выглядело – и увидела на деревянных воротах вывеску: «Центр отдыха Роки-Бич», и кругом никого, а чуть дальше дорога свернула на большую зеленую лужайку. Передо мной стоял большой деревянный дом с такими же пряничными украшениями под карнизами, а за ним блестел океан. Дом был громадный, бледно-розовый, и старые деревья, и большая площадка, на которой кто-то играл в крокет, и гамак. Я посмотрела на часы: срок регистрации только начался.

Столовая, куда все сошлись вечером ужинать, располагалась в бывшем каретном сарае со снесенными перегородками. Под высоким потолком виднелись грубые балки, а по краям окон были вставлены квадратики цветного стекла. На дощатом полу расставили восемь или десять длинных столов, и молодые люди – студенты и студентки колледжа, они уже выглядели для меня молодыми – обходили их, разнося сифоны с водой. В конце зала была буфетная стойка с несколькими бутылками вина, стаканами и кувшином с цветами, а рядом открытые кулеры с пивом. Мне было неуютно, как в первый день в новой школе (хотя в детстве я все двенадцать лет отходила в одну школу) или на первом курсовом собрании, когда понимаешь вдруг, что все вокруг незнакомые и никому нет до тебя дела, и с этим придется как-то справляться. Я увидела, что несколько человек собрались группами у стойки с напитками, и направилась туда (я в те времена гордилась своей размашистой походкой) и, ни на кого не оглядываясь, вынула со льда бутылку пива. Оглядываясь в поисках открывашки, я плечом и локтем задела Роберта Оливера.

Точно, это был Роберт. Он стоял в полупрофиль ко мне и сторонился, уступал мне дорогу, даже не взглянув, кто на него налетел. Он разговаривал с каким-то худощавым мужчиной с седеющей узкой бородкой. Это несомненно, определенно был Роберт Оливер. Кудрявые пряди сзади отросли чуть длиннее, чем мне помнилось, а сквозь голубой рукав рубахи просвечивал загорелый локоть. В каталоге мастерской его имя не упоминалось. Почему он здесь? Сзади на его светлых легких брюках виднелось пятно жира или краски, словно он, как маленький, вытирал руки о штаны. Несмотря на вечернюю прохладу, на нем были тяжелые пляжные сандалеты. В одной руке он держал бутылку пива, а другой размахивал, втолковывая что-то узколобому собеседнику. Все такой же высокий, статный.

Я застыла на месте, уставившись ему в ухо, на тяжелую прядь волос за ухом, на знакомое и не забытое плечо, на клинок длинной ладони, воздетой в споре. Все то же надежное, изящное равновесие, как на вводных беседах в студии. Потом он, нахмурившись, оглянулся, он не копировал жест из кино, скорее казалось, он что-то потерял или пытается вспомнить, зачем вошел в комнату. Он узнал меня, не узнавая. Меня встревожила мысль, что я, если бы захотела, могла бы подойти и похлопать его по плечу под голубой рубашкой, уверенно прервав разговор. Меня ужаснуло его замешательство и смутное извинение: «Ох, извините! Где же я вас видел… Ну, все равно, рад встрече». Мне пришло в голову, что после меня у него были сотни (тысячи?) студентов. Лучше уж с ним не заговаривать, чем убедиться, что я для него – одно из сотен лиц в толпе.

Я поспешно обернулась к первому, на кого упал взгляд. Это оказался тощий парень в расстегнутой на груди рубашке. Грудь была ничего себе, загорелая, выпуклая, и на ней лежала цепочка с пацификом. По обе стороны от подвески, будто два куска куриного филе, красовались плоские загорелые мышцы. Я подняла глаза, заранее предположив, что у него, как положено старому хиппи, длинные волосы, но стрижка оказалась короткой, светлым ежиком. Лицо было таким же заметным, как грудь: клювастый нос, светло-карие глаза, неуверенно встретившие мой взгляд.

– Крутая вечеринка, – заговорил он.

– Не такая уж крутая.

Меня переполняла неприязнь, и я сознавала, что несправедливо срывать на парне досаду, оставшуюся во мне, когда Роберт повернулся ко мне спиной.

– Да, мне тоже не нравится.

Парень со смешком передернул плечами, мышцы на миг спрятались. Он был моложе, чем мне показалось, моложе меня. Улыбался он дружелюбно, и светлые глаза заблестели ярче. А я разозлилась еще сильнее. Ясно, он слишком крут, чтобы одобрить любое собрание человеческих существ или по крайней мере чтобы в том признаться вопреки чужому мнению.

– Здравствуйте, я – Фрэнк.

Он протянул руку, и вся крутизна мигом слетела с него: благовоспитанный маменькин сынок. Перемена обезоруживала своей неожиданностью. В нем было почтение к моим годам и мелькнувший интерес: лет на шесть старше, но сексуальная. Я не могла не оценить его умение восхищаться. Он как будто распознал во мне тридцатилетнюю, и его теплое рукопожатие говорило, что он любит тридцатилетних, очень любит. Я удержалась от смеха.

– Мэри Бертисон, – представилась я.

Краем глаза я снова увидела Роберта. Он пробирался к дверям навстречу кому-то еще. Я не обернулась ему вслед. Волосы мои падали завесой, защищали меня.

– Ну, и что тебя сюда привело?

– Борюсь с прошлым, – ответила я.

Хорошо хоть, он не спросил, не преподаю ли я здесь.

Фрэнк насупился.

– Шучу, – объяснила я. – Я приехала писать пейзажи.

Фрэнк просиял:

– Круто, я тоже. То есть я в той же группе.

– Ты где учился? – спросила я, пытаясь смыть образ профиля Роберта глотком пива.

– СКИД, – небрежно бросил он. – Магистр.

Саванна-колледж искусств и дизайна входил в число самых престижных художественных школ, и магистерскую степень парень получил рано. Я поневоле прониклась уважением.

– Когда получил степень?

– Две недели назад, – признался он. Понятно, откуда у него манеры студента на вечеринке и отрепетированная улыбка. – Я записался на здешний курс пейзажной живописи, потому что осенью начинаю преподавать, а мне кое-чего недостает.

«Недостает… – подумала я. – А мне чего недостает?»

Фрэнк – одаренный художник с блестящим будущим. Ну, студенческая самоуверенность через несколько лет сотрется, впрочем, он уже получил место преподавателя. Роберт Оливер совсем скрылся из вида, я не видела его, даже слегка поворачивая голову. Он ушел к кому-то, а меня не узнал, даже не почувствовал моего стремления быть узнанной. А мне теперь не отвязаться от Фрэнка.

– Где будешь преподавать? – спросила я, чтобы замаскировать неприязнь к нему.

– СКИД, – повторил Фрэнк, и я запнулась. Он получил место сразу после аспирантуры, на своем же факультете? Очень необычно, может, он и не преувеличенного мнения о себе. Я помолчала, гадая, когда же начнется ужин, и сесть ли мне подальше или поближе к Роберту Оливеру. Лучше подальше, решила я. Фрэнк с любопытством рассматривал меня.

–  Утебя прекрасные волосы, – наконец объявил он.

– Спасибо. Я отращиваю их с третьего класса, я тогда мечтала играть принцессу в школьном спектакле.

Он снова насупился.

– Так ты занимаешься пейзажами? Думаю, будет здорово. Я готов обрадоваться, что Джуди Дарбин сломала ногу.

– Она сломала ногу?

– Ага. Я знаю, она молодец, и, в общем, жаль, что она сломала ногу, но вот заполучить Роберта Оливера – это круто!

– Что? – Я, против воли, оглянулась на Роберта. Он стоял в группе студентов, возвышаясь над всеми на две головы, спиной ко мне, далекий, отделенный от меня целым залом. – У нас ведет Роберт Оливер?

– Да, мне сегодня сказали. Я и не знал, что он здесь. Дарбин сломала ногу в туристском походе, секретарша рассказывала, Дарбин говорит, что слышала, как хрустнула кость. Серьезный перелом, операция и все такое, вот директор и вызвонил своего приятеля Оливера. Представляешь? Я хочу сказать, повезло. Не Дарбин, конечно.

Передо мной словно прокручивался видеоролик: Роберт выходит с нами на пленэр, выбирает освещение, вид на голубые холмы, мимо которых я сегодня проезжала. Видно ли их с берега? Надо будет в первый же день заговорить с ним. «О, привет, вы меня, наверное, не помните, но…» И потом я буду целую неделю писать у него на глазах, он будет рядом, будет расхаживать от мольберта к мольберту. Я громко вздохнула.

Фрэнк удивился:

– Тебе не нравятся его работы? То есть он, конечно, академист и все такое, но, господи, как он пишет! Ты видела обложку «Арт ньюс» позапрошлого года?

Меня спас громкий звук гонга, звонившего за стеной – сигнал к ужину. Мне предстояло слышать этот звон два раза в день до конца недели, и этот звон, когда я его вспоминаю, до сих пор пробирает меня до костей. Народ начал подтягиваться к столам. Я держалась за спиной у Фрэнка, пока не увидела, что Роберт занял место за столом рядом со своей компанией, собираясь, очевидно, продолжить разговор. Тогда я оттеснила Фрэнка к самому дальнему столу, как можно дальше от Роберта и его блестящих коллег. Мы сели рядом и раскритиковали ужин, о котором только и можно было сказать, что это «здоровая пища». На закуску был клубничный пирог и кофе. Подавали студенты: по словам Фрэнка, занимавшиеся в той же мастерской, но еще не окончившие курса. Нам не приходилось стоять в очереди, симпатичные молодые люди ставили перед нами тарелки. Кто-то налил мне воды.

За едой Фрэнк беспрерывно толковал об учебе, о своих выставках, о талантливых друзьях, разъехавшихся из Саванны по большим городам.

– Джейсон уехал в Чикаго, я, может, навещу его следующим летом. Чикаго – это, ясное дело, почти так же здорово, как у нас.

И так далее. Убийственно скучно, но помогало мне скрыть смятение, и к тому времени, как подали клубничный пирог, я успокоилась: впереди целая ночь, отделяющая меня от узнавания или неузнавания Робертом Оливером. Я чувствовала плечом мускулистое плечо Фрэнка, его губы приблизились к моему уху, шепча: «Может, это начало? Моя комната в дальнем конце мужского общежития…» Во время десерта директор программы подошел к микрофону – директором оказался тот самый редковолосый мужчина с похожей на пулю головой – и сообщил нам, как он рад, что подобралась такая хорошая группа, какие мы все талантливые, как трудно было отказаться от множества других достойных кандидатур («…и других денег за курс», – шепнул мне Фрэнк).

Он закончил речь, все встали и несколько минут толкались у столов, хотя студенты уже бросились собирать тарелки. Женщина в бордовом платье и с крупными серьгами в ушах сказала нам с Фрэнком, что за конюшнями будет костер и что нам стоит задержаться.

– Это традиция первого вечера, – пояснила она, как будто сама уже много раз проходила эту мастерскую.

Мы вышли в темноту, я снова вдохнула запах океана, и над головой светились звезды, а когда мы обошли здание, фонтан искр уже вздымался вверх, к небу, и освещал лица. Я ничего не видела дальше круга деревьев, но мне послышался шум прибоя. Буклет уверял, что лагерь стоит у самого берега, завтра разведаю. На деревьях кое-где висели бумажные фонарики – мы словно попали на праздник.

Меня вдруг захлестнула надежда: все будет чудесно, и сотрется долгая скука работы младшего преподавателя в городском колледже и в районном центре, и моя работа сольется с моей тайной жизнью, где я пишу и рисую, и кончится моя тоска по общению с другими художниками – тоска, которая безмерно разрослась после окончания учебы. Здесь я всего за несколько дней научусь писать так, как мне и не снилось. И даже снисходительность Фрэнка не разгоняла этого внезапного прилива надежды.

– Массовое действо, – бросил он, и под этим предлогом уверенно взял меня за локоть и отвел от дымящего костра.

Роберт Оливер стоял в кругу старших преподавателей и администраторов (я узнала женщину в бордовом платье) тоже поодаль от дымного круга, с бутылкой пива в руке. Бутылка отражала свет огня, светясь изнутри топазовым блеском. Он сейчас слушал директора. Я вспомнила его прием – а может, и не прием – слушать больше, чем говорить. Он каждого выслушивал, склонив набок голову, с видом пристального внимания, а потом поднимал глаза чуть вверх, будто слова говорящего были отпечатаны на небе. Он надел свитер с распустившимся в одном месте воротом; мне пришло в голову, что он разделяет мою страсть к обноскам.

Я подумывала вернуться к огню, выйти на свет костра и попробовать поймать его взгляд, но отбросила эту мысль. Завтрашнее смущение и так слишком близко. «О, да, я (не) помню вас». Интересно, станет ли он лгать? Фрэнк протягивал мне пиво.

– Или ты хочешь чего покрепче?

Я не хотела. Фрэнк уже прижимался к моему плечу под старым свитером, и после хорошего глотка пива ощущение его твердого плеча за моим стало не таким уж неприятным. Я видела силуэт головы Роберта на фоне звездного неба, его глаза на мгновение блеснули, отразив пламя костра, его жесткие волосы мятежно топорщились, а лицо было мягким и спокойным. Морщины на нем стали глубже, чем мне запомнилось, но ведь ему уже не меньше сорока: в углах губ пролегли тяжелые складки, пропадавшие при улыбке.