Текст книги "Проклятая драконом (ЛП)"
Автор книги: Элис Кова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
Отличная работа, Сайфа. Твой отец и правда сумел найти маму.
Его взгляд падает на сапоги мамы. На то, как близко мы стоим. Он вздыхает так тяжело, как вздохнул бы мой собственный отец, а затем произносит:
– Закон есть закон. Арестовать их.
Глава 6
Мы с мамой сидим по разные стороны унылой камеры в одной из малых башен, разбросанных по Вингуарду. Она не часть Стены; здесь несут службу те Рыцари Милосердия, что не прошли испытания для охраны бастионов, и оказывают помощь в центре города, когда приземляется дракон – как сегодня вечером. А ещё это место для содержания пленников, пока их не осудит Крид за нарушение законов Вингуарда – тоже как сегодня вечером.
Я ерзаю. Кандалы, впивающиеся в запястья, причиняют дискомфорт, но табурет – вот что сейчас является сущим наказанием. Каменный пол и тот был бы мягче.
Единственное, что бесит меня ещё сильнее, сидит прямо напротив… Как только эта мысль проносится в голове, я смотрю в угол комнаты, ругая себя. Жизнь мамы была несладкой. И она хочет как лучше, я знаю.
Я тяжело вздыхаю. По крайней мере, никто не обнаружил баночку с пылью Скверны в моем кармане. Мариус «избавил Возрождённую Валору от унизительного обыска». Хоть что-то пошло не наперекосяк после случая на Стене.
– Прости, – бормочет мама.
– Всё нормально. – На самом деле нет. – Я знаю, почему ты это сделала.
– Это так тяжело, Изола – быть в шаге от прорыва и при этом знать, что у тебя кончается время. – Она наклоняет голову и прислоняется затылком к стене, глядя в потолок. – Надеюсь, ты никогда не почувствуешь ничего подобного.
– Я знаю, каково это – когда время на исходе, – шепчу я.
Судьба была жестока, заставив дракона напасть на меня в двенадцать лет. Достаточно рано, чтобы навсегда изменить мою жизнь. И достаточно поздно, чтобы я помнила, какой была жизнь до того, как мои глаза стали золотыми, а Крид провозгласил меня Возрождённой Валорой – легендарной Истребительницей драконов, которой суждено убить Древнего дракона и восстановить баланс в мире.
На бумаге это звучит очень поэтично. В историях всегда так – будто они пытаются компенсировать то, насколько грязным, уродливым и сложным является реальный мир.
– О чём ты? – Мама всё внимание обращает на меня. Она услышала, сколько горечи было в моих словах.
– Я… – Я годами чувствую себя проклятой. Проклята ли я? Я не могу спросить её сейчас. Возрождённую Валору и её мать ведут на допрос? Будь я одним из Рыцарей Милосердия, стоящих на страже по ту сторону двери, я бы приклеилась к ней ухом. – Трибунал завтра.
У резных статуй рыцарей, украшающих шпили Главной часовни Милосердия, больше движения, чем у мамы при упоминании Трибунала. – Не надо…
– Не волнуйся. Я не дрогну, – поспешно и громко перебиваю я её, впиваясь в неё взглядом и кивая в сторону двери.
Она спохватывается, и в её глазах вспыхивает искра ярости, которая превращается в настоящий пожар, когда дверь внезапно распахивается, являя викария Дариуса.
Как раз вовремя.
Викарий не идет – он властно плывёт. В два длинных шага его жилистая, возвышающаяся над всеми фигура оказывается между нами; он смотрит сверху вниз со своего острого, как кинжал, носа – на меня с осуждением, на маму с неприкрытым отвращением. Его тщательно подстриженные усы дергаются в хмурой гримасе, когда его глаза – один голубой, другой золочёный – оглядывают меня с разочарованием.
Как и ожидалось, следом заходит Лукан и прислоняется к углу слева от двери, подальше от меня. Могу поспорить, сразу после того, как я его обвела, он пошёл к викарию. Вероятно, они были уже на полпути сюда, когда Рыцари Милосердия нашли их, чтобы сообщить о нашей поимке.
Я не должна удивляться, но всё же удивляюсь, когда входит ещё один человек: отец. Он всё ещё в своей робе цвета драконьей крови – облачении старшего курата Крида. Интересно, в какой официальной роли он выступал во время нападения дракона, потому что круги под его глазами темнее обычного. В его темно-коричневых волосах прибавилось седины. Он часто по нескольку дней напролёт засиживается в лаборатории до глубокой ночи. Но сейчас это что-то другое… больше, чем просто физическое истощение, будто что-то давит ему на душу.
– Не желаете ли объясниться? – спрашивает викарий нас обеих, как только дверь закрывается. Но его внимание сосредоточено исключительно на мне.
– Я просто…
– Она присматривала за мной, – поспешно говорю я. Любое оправдание, которое придумает мама, не будет таким убедительным, как моё. Я бросаю взгляд в её сторону, пытаясь одними глазами сказать: «Позволь мне защитить тебя». Возможно, я и не настоящая Возрождённая Валора, но пока викарий так думает, я буду использовать это как щит для тех, кого люблю. И я точно знаю, что викарий хочет услышать. – Когда дракон приземлился, я почувствовала зов – почти как прилив Эфиросвета, – и мне пришлось броситься в атаку.
Глаза викария загораются. Никто другой бы этого не заметил. Но мне это напоминает то, как дракон смотрит на свою добычу. С жадной жестокостью. – И что же этот прилив Эфиросвета теперь?
– Он угас, когда дракон погиб и угроза миновала. – Не звучат ли мои слова слишком уж заученно? Я прокручивала их в голове с тех пор, как Мариус пригнал нас сюда.
Он прищелкивает языком. – Жаль. Но у тебя будет время в Трибунале, а после – в Милосердии, чтобы отточить свои навыки нашей великой возрождённой истребительницы. Уверен, скоро они к тебе вернутся.
Он говорит так, будто не пытался выжать силу из моих костей каждый божий день в течение шести лет во время наших зачастую жестоких тренировок.
Я протягиваю руки, когда он приближается с тяжелым ключом в руке. Когда кандалы открываются, я спрашиваю: – Моя мама?
На секунду возникает заминка, и мне кажется, что он сейчас откажет. В Вингуарде нарушителей закона долго не держат. Если их признают виновными, их приговаривают к работам в каменоломнях Андеркраста – добывать камень для ремонта Стены. Или казнят.
И я знаю, что именно викарий выбрал бы для неё.
Но в итоге он поворачивается к ней и тоже отпирает её кандалы.
– В будущем ваша забота будет излишней. Наша спасительница обладает достаточными навыками, чтобы обеспечить свою безопасность. Или же Крид и наши Рыцари Милосердия защитят её. Можете спать спокойно, – говорит он ей зловеще тихим голосом.
Но на самом деле он имеет в виду: «Держись, черт возьми, подальше от любимого символа Крида, еретичка; ты жива только потому, что убийство матери Возрождённой Валоры выглядело бы скверно».
Мои руки на долю секунды сжимаются в кулаки. Но как только это происходит, я чувствую на себе чей-то взгляд. Мой взор встречается с взглядом Лукана. Он ничего не упустил.
«И об этом тоже настучишь?» – спрашиваю я его взглядом.
Если Лукан и понял вопрос, он не отвечает.
Я направляюсь к двери, бросая взгляд на отца, когда прохожу мимо. Его усталое выражение лица не меняется. Он не делает ни шага навстречу для объятия. Но его глаза полны тревоги и сострадания… по крайней мере, ко мне. Маме он не выказывает ничего.
С возрастом это стало легче принимать, но я всё ещё с трудом понимаю, как он мог любить маму двадцать лет, а потом стать для неё чужим. Я знаю, какой у неё непростой характер. Но он ведь тоже это знал, когда делал ей предложение и дарил кольцо ручной работы с выгравированным сигилом, значение которого мама до сих пор хранит в тайне.
Дождь утих, когда мы вышли из башни на небольшую площадь. Луна в небе точно коготь; её слабый свет поблескивает на мокром, тёмном городе. Уже так поздно, что уличные фонари погашены, а ставни затворены, чтобы не привлекать драконов.
Не то чтобы это помогало… Драконы нападают, когда им вздумается. И с каждым годом всё чаще.
– Я попрощаюсь с мамой, – объявляю я отцу и Лукану; в моих словах сквозит вызов. Возможно, это потому, что викарий остался в башне поговорить с Рыцарями Милосердия. Уверена, он угрожает им, чтобы они не вздумали распускать слухи о драгоценной Возрождённой Валоре Крида. Одна мысль об этом добавляет моему голосу резкости. – Я быстро.
Никто из них не останавливает меня, когда я пересекаю площадь и иду туда, где на углу улицы, ведущей к её дому, ждёт мама.
– Прости, – снова говорит она. – Я правда планировала накормить тебя хорошим ужином перед Созывом.
– Я знаю. – Я опускаю руку в карман, сжимая баночку и вставая так, чтобы отец и Лукан не видели, что я делаю. Схватив её за запястье другой рукой, я вкладываю баночку ей в ладонь и смыкаю её пальцы. Её глаза расширяются, губы слегка приоткрываются. От одного вида этой склянки у меня по спине пробегает холодок – я вспоминаю то извивающееся, давящее чувство, когда Эфиротень и Эфиросвет сжимались вокруг меня. – Но ночь не прошла зря. Я достала это для тебя.
Мама мельком оглядывается на отца и Лукана, после чего быстро прячет баночку в карман. – Изола…
– Я знаю, что именно ради этого ты бросилась к дракону. Ну, это была одна из причин. – Я слабо улыбаюсь. – Слушай, для меня, может, уже и поздно, но, пожалуйста, закончи своё исследование, мам. Попытайся выяснить, что такое это проклятие на самом деле и как его остановить.
– Поздно для тебя? – тихо повторяет она, хмурясь. Она прикладывает ладонь к моей щеке. – О чём ты, девочка моя?
– Мам, я… я больше не ребёнок. – В горле стоит ком, и дело не в магии в воздухе. И не в Скверне. – Большинству людей не нужны настойки, чтобы их тело чувствовало себя нормально.
Её рука лежит на кармане, где спрятана баночка. Но я знаю, что мы обе сейчас думаем о другом стеклянном сосуде – маленьком флаконе с таинственной жидкостью, которую только она может приготовить для меня. Средство от ломоты, дрожи и липкого пота. Что-то, что делает мой разум и сердце немного спокойнее. Что позволяет мне находиться рядом с сигилами и при этом не хотеть содрать с себя кожу.
– И я понимаю: то, что я чувствую, вовсе не потому, что я Возрождённая Валора. Будь я ею, я бы уже давно могла направлять Эфиросвет без всяких сигилов. – Я смотрю на свои пальцы ног и заставляю себя не плакать. Я пролила над этим достаточно слез по ночам, и легче никогда не становилось. Я вскидываю подбородок и выдавливаю улыбку, хотя счастье – это последнее, что я сейчас чувствую. – А значит, я проклята. Так ведь?
Её лицо искажается от боли. Морщинки ложатся в уголках рта, между бровей, вокруг глаз. – Изола…
– Всё хорошо, – быстро говорю я; желание утешить её побеждает мой собственный ужас. Хотя мы обе знаем: если я проклята, это означает смерть. Скорую смерть. – Я поняла это уже давно. Ты готовишь настойки, чтобы заглушить симптомы. Может, я была настолько восприимчива к проклятию – что бы оно из себя ни представляло, – что оно проявилось рано. Мои глаза стали золотыми, но зрачки просто не превратились в щелки? Может, твои настойки и правда сдерживали остальную трансформацию.
– Но когда меня запрут в монастыре на время Трибунала, я больше не буду их получать. Так что, скорее всего, я изменюсь там. Но я всё равно хотела добыть для тебя сегодня всё, что смогу. Пусть для меня любое твоё лекарство запоздает… но есть целые поколения детей, которым ты нужна, так что, пожалуйста, не бросай исследования. Я… я хотела бы помочь больше, сделать больше для тебя и для всего Вингуарда.
Без предупреждения она притягивает меня к себе, прижимая так крепко, словно делает это в последний раз. Словно это прощание. Я смотрю на луну-коготь, которая расплывается от слёз, что я так отчаянно пытаюсь сдержать.
– Я достану тебе ещё настойку. Я не позволю им убить тебя, – шепчет она, и её слова звучат твёрдо и остро, как кинжал Милосердия.
– Но… – Я не успеваю сказать, что монастырь запирают на три недели Трибунала и тем, кто внутри, нельзя передать никакой помощи.
– Верь, Изола.
– Ты не из тех, кто цитирует Крид, – выдавливаю я с натянутым смешком.
– Верь не в них. В себя. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь. Но там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально. Не дай им победить.
– Изола. – Суровый тон викария, точно топор, разрубает нашу близость.
Я ненавижу себя за то, что инстинктивно отстраняюсь при звуке его голоса. Мама печально улыбается. Я была не единственной, кто боролся со слезами, и от этого только хуже.
– Изола, – эхом отзывается отец, гораздо мягче. – Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.
Я всё ещё смотрю на маму. Она едва заметно кивает. Я не хочу говорить. Кажется, если я промолчу, время остановится. Завтра никогда не наступит. Я застряну здесь навсегда, зато буду жива.
– Я люблю тебя сильнее Эфиросвета, – наконец шепчу я первую половину нашего прощания.
– А я люблю тебя сильнее всего Эфира в мире, – заканчивает мама и уходит в темноту улиц Вингуарда.
Только когда я иду обратно через площадь, я осознаю, что она так и не ответила на мой вопрос – не подтвердила, что я проклята. Наверное, было бы слишком жестоко ждать этого от неё. Какая мать сможет с готовностью признать перед своим ребёнком, что тот превратится в монстра… что он умрёт?
– …и оно будет готово завтра? – до меня доносятся слова викария, обращенные к отцу. Лукан стоит поодаль. Видимо, ему приказали не подходить.
– Будет, – отвечает отец.
Они замолкают, когда я приближаюсь. Очевидно, что речь о Трибунале, поэтому я не спрашиваю. Они всё равно не скажут. Одно я знаю точно: что бы ни мастерил мой отец, это не сулит ничего хорошего тем из нас, кого вот-вот запрут на три недели.
Пока мы идём домой, отец всё так же беспристрастен. К счастью, викарий и Лукан идут своей дорогой. Если в Трибунале и есть хоть один плюс, так это то, что он помогает мне избежать нотаций.
– Спокойной ночи, – шепчу я отцу, когда мы переступаем порог дома. Все остальные уже спят. Но я знаю: как бы мне ни нужно было набраться сил, сон ко мне не придет.
Как только взойдет солнце, настанет время Созыва, и начнется Трибунал.
Глава 7
У Трибунала есть своя форма. Простые тёмно-серые шерстяные штаны – прочные и подходящие практически для чего угодно. Свободная белая рубаха из мягкой крапивной ткани с длинными рукавами, которые я закатываю до локтей. Ворот глубокий, но не слишком. И кожаный колет поверх – с чудесным высоким воротником. Мне не придётся выставлять напоказ верхнюю часть своего шрама.
Я любуюсь собой. Новая одежда в Вингуарде обычно полагается только на дни рождения или другие важные события. Ресурсов не хватает, мы не тот народ, что привык сорить добром. Как Возрождённой Валоре, мне везёт баловать себя нарядами чаще остальных, но эти вещи отличаются от тех, во что меня одевает викарий. Хотя Трибунал курирует Крид (а значит, и викарий), эта одежда не призвана выделять меня из толпы, так что я знаю: это не выбор викария Дариуса. Эти вещи кажутся моими… пусть они и остаются формой.
Если уж мне суждено уйти, то я хотя бы не умру разряженной, как его кукла, – горько думаю я. Я бы предпочла уйти голой, будь это единственным вариантом. Но так гораздо лучше.
В мыслях всплывает Лукан, промокший до нитки в своей тяжелой робе курата. У него тоже будет пара недель отдыха от указов викария. Будто для него это имеет значение. Я ругаю себя за то, что вообще позволила ему промелькнуть в моих мыслях. Уверена, Лукан обожает носить форму Крида, учитывая, как сильно он наслаждается властью викария, которой наделён по праву преемственности.
В дверь стучат.
– Изола? – это Мари, моя мачеха. Я благодарна, что не отец. Я до сих пор не знаю, что сказать ему после вчерашнего.
– Войди.
Она приоткрывает дверь, но не заходит. Мари в моей жизни всего три года, и потому она крайне осторожна с моими границами. Из-за этого она нравится мне ещё больше, хотя она и так вполне приятный человек.
– Ты хорошо выглядишь. – Она выдавливает улыбку. Я вижу это, потому что морщинки в уголках её глаз не собираются. Она за меня боится.
– Выгляжу как любой другой суппликант. – Я так предполагаю. Я никогда не видела открытия Трибунала. Только полноправным гражданам Вингуарда позволено присутствовать в День Созыва.
– Разве это плохо? – В этом вопросе кроется подтекст. Мари, может, и не видит меня насквозь, но замечает достаточно. На самом деле она спрашивает: «Разве ты не пыталась слиться с толпой каждый божий день после того нападения?»
– Просто так оно и есть. – Я жму плечами, стараясь не наговорить лишнего. Любое слово сверх этого будет граничить с изменой, и хотя Мари нельзя назвать фанатичкой, она предана Криду.
– Хочешь, я заколю тебе волосы?
– Я собиралась оставить их распущенными. – Викарий предпочитает, чтобы мои дикие иссиня-чёрные кудри были усмирены, поэтому при любой возможности я ношу их вольно. К тому же… это напоминает мне о маме.
– Знаешь, мне кажется, распущенные волосы тебе идут больше всего. – Улыбка Мари становится искренней. – И это даст нам чуть больше времени за завтраком.
Я иду за ней, но на пороге комнаты мои ноги словно прирастают к месту. Я запоминаю свою комнату в последний раз – то, как пылинки пляшут в солнечном свете. Прохладный запах камня. Тяжелую шкуру на кровати, которую отец подарил мне на день рождения два года назад. Может, Сайфа сможет забрать её себе, когда меня не станет… Мне хочется попросить об этом Мари, но это значило бы признать, что я верю в своё проклятие. С тем же успехом я могла бы сказать: «Убейте меня прямо сейчас. Милосердия».
Горло перехватывает от воспоминаний; я выдыхаю их с тяжелым вздохом и прощаюсь со своим домом.
– Доброе утро! – звонко приветствует Каллон, сын Мари, стоя у плиты, когда мы заходим в тесную кухню. Его курчавые волосы чуть более теплого коричневого оттенка, чем у Мари, хотя её шевелюра уже начала серебриться, контрастируя с тёмно-коричневой кожей, несмотря на то что она едва достигла среднего возраста. – Тосты и шампиньоны. Что-нибудь сытное, прежде чем тебя заставят три недели выживать на баланде Трибунала.
Не успеваю я удивленно вскинуть брови, как Мари шикает на него: – Никаких подробностей.
Граждане приносят клятву хранить в тайне всё, через что они прошли в Трибунале. Говорят, это нужно для того, чтобы никто не смог скрыть проклятие, заранее зная суть испытаний, но я думаю, Криду просто нравится держать людей в невежестве и бессилии.
– Сказать, что еда там отвратная – вряд ли это подсказка, которая даст ей преимущество, – он закатывает глаза.
Когда я сажусь, он накладывает мне на тарелку порцию, достойную двоих. Мой сводный брат – уже три года как подмастерье у одного из лучших каменщиков города. Но клянусь, ему следовало быть поваром.
Я заставляю себя есть, хотя из-за нервов еда кажется безвкусной.
– Трибунал – это не так уж страшно, – подбадривает Каллон между укусами своего завтрака. – Они напускают жути, но на самом деле проклятых драконом находят крайне редко. Испытания выжмут из тебя все соки, но это ещё и шанс показать себя перед гильдиями и найти хороших наставников, так что постарайся получить удовольствие.
– Каллон, – снова одергивает его Мари.
– Мам, сказать ей, что всё будет хорошо – это не читерство. Всё остальное она и так знает.
Мари вздыхает и поправляет выбившиеся пряди волос. Она приверженец буквы закона – отчасти поэтому, как мне кажется, отец в неё и влюбился. Он в этом плане такой же педант.
Кстати о нём… В комнату широким шагом входит отец. Он бросает на меня короткий взгляд и просто говорит: – Пора идти.
– Прямо сейчас? – я заталкиваю в рот ещё один кусок политого маслом тоста. Каллон сегодня достал хлопьевидную соль – без сомнения, только ради меня, – и каждый кусочек восхитительно хрустит, словно лопающиеся тонкие льдинки, так что я не оставляю ни крошки.
– Ты даже не притронулся к завтраку, – удрученно говорит Каллон отцу.
– Будут и другие завтраки. Сегодня особенный день, и нам нельзя опаздывать. – Он поднимает меня со стула и выпроваживает за дверь прежде, чем я успеваю придумать возражение или предлог, чтобы потянуть время. Инстинкт велит мне схватить сумку, но не сегодня. Мне не позволено иметь при себе ничего, кроме одежды, что на мне надета.
– Встретимся там, – говорит Мари. Отец бросает на неё благодарный взгляд и усаживает меня в одну из жутких карет Крида. Они излишне вычурные и совершенно ненужные в Вингуарде. Дорог, достаточно широких для них, почти не осталось – пространство отдали под жилье, – так что пешком до любого места можно добраться гораздо быстрее. Ещё одна вещь, которая кричит: «Смотрите, как я отличаюсь от вас!» Терпеть это не могу.
– Нервничаешь? – спрашивает отец, когда мы устраиваемся внутри душного, обитого бархатом салона.
– Если честно, немного. – Я ерзаю. Это та же самая карета, что возит меня на тренировки к викарию, но сегодня мне кажется, будто я сижу на иголках.
Вспышка Эфиросвета, и колеса под нами начинают вращаться – карета трогается. Какая растрата силы, которая оберегает Вингуард.
Отец говорит с гордостью: – Ты справишься блестяще. Ты – Возрождённая Валора. Это начало твоего истинного предназначения. Вчерашний вечер был знаком.
– А что если… – мне не дают закончить. Отец останавливает меня, подняв руку. Он знает, что я хочу сказать. А что если я не тот герой, за которого вы все меня принимаете?
– Мы это уже обсуждали. – Отец качает头. – Ты всегда готова спросить: «а что если нет?». Но что если ты действительно Возрождённая Валора, Изола? Почему бы тебе не попробовать поверить в то, что это правда, вместо того чтобы бороться с этим?
Тебе бы это очень понравилось, не так ли? – я прикусываю язык. Вместо этого я спрашиваю: – Тебе не кажется подозрительным, что как только люди начали терять веру в Крид, у них внезапно появился легендарный воин и вся та легитимность, которую он приносит?
– Твои глаза, – говорит он, намереваясь заставить меня замолчать одним этим фактом. Его единственный золотой глаз сияет, но я смотрю в другой. До нападения мои глаза были такими же, как его уцелевший карий.
– После нападения я была одна, – мои слова звучат горько и резко. – С ними. Без сознания. Викарий мог сам изменить мне глаза и никому не сказать. – Крид, и конкретно викарий, курирует Золочение.
Отец отстраняется, явно потрясенный тем, что я вообще такое предположила. – Дарование связи с Источником через Золочение происходит только после Трибунала – когда получена уверенность в отсутствии проклятия.
– Викарий Дариус сам устанавливает правила.
– Золочение делает золотым только один глаз.
– Викарий держит в секрете слишком много информации. – То, что видела я – лишь верхушка айсберга. – Кто знает, на что он способен и о чём нам не договаривает?
– Когда ты стала такой озлобленной? – отец хмурится. – Это твоя мать…
Я не желаю этого слушать. Ненавижу, когда отец ведет себя так, будто викарий – это истина в последней инстанции, хотя этот человек только и делал, что отбирал у меня всё. – Если я и озлоблена, то, может, потому, что ты убедил совет разлучить меня с ней, когда мне было всего двенадцать.
После их развода я не могла видеть её, когда хотела, вплоть до этого года, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я сжимаю колени через ткань колета. Нащупываю остатки той тупой боли, которую могут унять только её настойки. Настойки, которые я не получила.
Драконьим пламенем выжженные бездны, надеюсь, у неё есть при себе флакон на Созыве. Иначе я не знаю, как переживу следующие три недели.
Глаза отца становятся холодными и отстраненными. Большинство людей не отличили бы это выражение от его обычной стоической маски. Но я – могу. – Твоя мать – благослови её Валора – опасна для самой себя. Знаю, ты не хочешь мне верить, когда я это говорю…
– Тогда и не говори, – я снова его прерываю. Наши взгляды встречаются, замирают, и я выдыхаю. – Просто… не надо.
На этот раз он повинуется. Наступает тишина, тяжелая, но хрупкая, как свинцовое стекло в старых окнах Главной часовни Милосердия. Кажется, разбить её так же опасно. Только скрип кареты осмеливается нарушить молчание – дерево стонет, точно кости под нагрузкой, словно даже колеса чувствуют, куда они меня везут. Мой шрам зудит, резко и внезапно – фантомное напоминание о когтях и пламени.
С каждым поворотом колес зуд становится всё сильнее, словно напоминая мне о том, что я стала ещё на шаг ближе к своей смерти.
Глава 8
Я разглядываю город через маленькое окно кареты. Вдалеке виднеется Шпиль Милосердия – обитель Рыцарей Милосердия. Это самое высокое здание в городе, выше даже башен, венчающих Стену. Оно напоминает меч, вырастающий из земной коры и пронзающий небеса острием. Каждое окно здесь – огневая точка. Из свежепостроенных турелей – камень которых чуть светлее древнего темно-серого основания – высовываются пушки, придавая всему строению шипастый вид.
У подножия Шпиля стоит здание, которое открывается для простых смертных лишь раз в году: монастырь.
Карета останавливается, и гул Эфиросвета, окружавший нас во время движения, рассеивается. Собралась толпа. Трибунал – это обряд посвящения, источник гордости и опасения одновременно. Хотя тяжелое чувство под ложечкой подсказывает мне: весь этот ажиотаж вызван не только открытием залов.
Мои страхи подтверждаются в тот миг, когда я выхожу из кареты. Викарий Дариус уже ждет. Его липкие пальцы тисками смыкаются на моей ладони, пока он «помогает» мне спуститься. Слышится шепот и даже жидкие аплодисменты; взгляды окружающих прикованы ко мне, их единственные золотые глаза поблескивают в толпе, точно мерцающее море среди естественных цветов. Викарий поднимает мою руку, словно я совершила великий подвиг самим фактом своего существования.
Аплодисменты усиливаются.
Это просто невыносимо. Никогда не думала, что буду так страстно желать начала Трибунала. Я выдавливаю натянутую улыбку. «Долг, – напоминаю я себе и расправляю плечи. – Это твой долг».
По крайней мере, пока дракон внутри тебя не заявит свои права.
Следом выходит отец, и меня провожают в конец очереди суппликантов, собравшихся для прохождения Трибунала. Кажется, в этот раз нас около тридцати. Дети – редкость в городе, осажденном драконами и Скверной. Слава Валору, они не стали устраивать шоу, ведя меня в самое начало очереди.
– Удачи. – Викарий отпускает мою руку, позволяя отцу в последний раз крепко меня обнять. За его плечом я вижу Мари и Каллона. Я не заметила, как они подошли. Должно быть, вышли вскоре за нами и срезали путь пешком. Викарий добавляет: – Хотя она тебе и не понадобится.
– Спасибо, – шепчу я, когда отец выпускает меня из объятий, и пытаюсь изобразить храбрую улыбку. Она плохо держится на лице.
– Жаль, что я не могу отправить тебя туда в чем-то более теплом. – Мари сжимает обе мои ладони. Я отвечаю ей тем же – слабой, но благодарной улыбкой. – Зима наступит раньше, чем мы успеем оглянуться.
Сомневаюсь, что они выдадут нам что-то потеплее. К счастью, Трибунал почти всегда заканчивается до первого снега.
– Всё будет хорошо. – Каллон делает шаг вперед, раскрывает объятия и прижимает меня к себе так сильно, что я издаю сдавленный хрип. Это на него не похоже, но я понимаю причину, когда сводный брат шепчет мне на ухо: – Красная лестница, черный дракон…
Он замолкает, слегка поворачивая голову. Женщина, которую я не узнаю, проходит мимо нас, направляясь к другому суппликанту. Он ждет, пока они скроются, и продолжает:
– …щит для еды. Безопасное убежище – за стойкой с арбалетами. Окно мастерской на четвертом этаже тоже подходит, чтобы спрятаться. Карниз там шире, чем кажется.
Слова звучат так поспешно, что почти сливаются в одно. Когда он отстраняется, на его лице играет широкая улыбка – будто он и не говорил ничего вовсе.
Я ошеломлена. Он рискнул, рассказав мне что-то о Трибунале. Прошли годы с тех пор, как он сам через него проходил, всё могло измениться… И всё же этот жест согревает мне сердце, даря надежду: если я не проклята, возможно, я справлюсь. Шансов мало, но я не была бы рожденной в Вингуарде, если бы не умела надеяться.
Я улыбаюсь, как будто ничего не произошло, и говорю: – Я тоже буду скучать.
Он понимающе кивает.
Я оборачиваюсь, ожидая увидеть там маму. Но рядом с Каллоном пустует место – почти нарочито пустует. Я лихорадочно оглядываюсь, ища её в толпе. Не может быть, чтобы её здесь не было… Она бы такое не пропустила. Только не после вчерашнего. Горло перехватывает. Она обещала принести настойку. Я была уверена, что она придет. Меня сейчас запрут на три недели. Сейчас или никогда.
Пока я ищу её, мой взгляд натыкается на викария. Он всё еще крутится рядом. Его золотой глаз сияет, точно свет Источника глубоко под Верхним городом. На его лице написано ожидание, и меня словно отрывает от семьи, хотя он не шевельнул и мускулом. И снова я играю свою роль. Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда он берет мое лицо в ладони. Подавляю тошноту, которая подкатывает каждый раз, когда он ко мне прикасается.
Я опускаюсь перед ним на колени, потому что знаю – так положено. Потому что этого от меня требуют, этому меня учили. И потому что я не дура. Вингуард уже видит во мне великую возрождённую истребительницу. А теперь они видят, как я склоняюсь перед ним.
– Да благословит Эфиросвет нашу охотницу! – возглашает он неестественно громким голосом, от которого я вздрагиваю. – Сделай её сильной. Пусть благословение Валора направляет и укрепляет её на пути в горнило Трибунала. Пусть её успехи приведут её в ряды Рыцарей Милосердия. Ибо когда она выйдет из этого пламени и завершит обучение, она явится как сам Валор, готовый заявить права на свое наследие. Благословение. Благословение. Благословение.
– Благословение Валора, – хором отзывается большинство собравшихся.
Викарий помогает мне подняться, ведя к началу очереди. Именно туда, где я не хотела быть. Такое чувство, будто он читает мои мысли и нарочно делает то, что мне ненавистнее всего.
По пути я нахожу взглядом Сайфу; её вид говорит красноречивее любых слов. Она может поддерживать меня как Возрождённую Валору, но она не одобряет позерство викария, зная, как мне неуютно. И она видела синяки, которые он оставлял после тренировок. Я не могу ничего ей сказать сейчас – меня бросают во главе шествия суппликантов.
Лукан стоит прямо за моей спиной, и я изо всех сил стараюсь игнорировать его присутствие. Но я чувствую его взгляд на своем затылке, пока его отец поднимается на каменную кафедру, пристроенную справа от массивных дверей монастыря. Никогда не думала, что буду с нетерпением ждать речи викария, но альтернатива – слушать дыхание этого парня…
– Добро пожаловать, суппликанты, в Трибунал этого года. – Он обводит толпу жестом, и те, на ком нет серой формы, отступают от группы восемнадцатилетних. – Вступая в эти три недели, вы посвятите себя учению, тренировкам и молитве. Здесь, в благословенном монастыре, где обычно обитают кураты Крида, вы углубите свою веру и связь с бьющимся сердцем Вингуарда – Источником. Вы выйдете отсюда полноправными гражданами. Вы пройдете Золочение и благодаря связи с Источником сможете использовать сигилы.
