Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)
17
Семь раз мое женское начало против него бунтовало.
И семь раз оно было им сломлено.
© Амелия Шмидт
Все дело в переменах.
Перемены, даже если они во благо, имеют свойство расшатывать. Возможности твердо встать на ноги попросту нет. Ты постоянно в пути. Перманентно балансируешь. На той самой тонкой вибрирующей проволоке. Над пропастью.
Естественно, это изматывает. До предела.
А тебе, ко всему, еще нужно успевать проходить какие-то там трансформации, залечивать раны и адаптироваться.
В четверг – на следующий день после «свидания» Димы и Беллы – я просыпаюсь в состоянии, которое иначе как «воспаленное месиво» не назовешь. Болит все тело. С головы до ног. Буквально каждая клетка в агонии горит. Не помню, чтобы плакала во сне, но опухшее красное и помятое существо в зеркале уверяет, что вымыло из себя все соли.
Показаться в таком виде Фильфиневичу?
Да ни за что!
Хоть мои глаза больше закрыты, чем открыты, смотреть ему в лицо нет никаких сил!
Твоя Богиня: Заболела. Аппетита нет. Хочу отлежаться.
Знаю, спекулировать на теме здоровья – кощунство. Но ничего лучше придумать не удается.
Твой Идол: А лекарства? Что именно с тобой происходит?
Что именно?!
За ребрами – то ли прорыв, то ли прилив. Бьются в кости огненные волны. И грудной клеткой они, конечно же, не ограничиваются. Показывая свое наплевательское отношение к границам, выходят из берегов, вынуждая мышцы сокращаться, а вены натягиваться.
Телефон гаснет, но я продолжаю смотреть на темный экран, будто жду сообщения, которое даст повод сорваться.
Слава Богу, не дожидаюсь.
Выдыхая, собираюсь с силами, чтобы успокоиться. Секунда, две, три… И вот я уже набираю ответ.
Твоя Богиня: Температура подскочила. Немного горло болит.
Господи…
Нагромождение слов! Но как иначе?!
Телефон вибрирует, не успев уйти в режим блокировки.
Твой Идол: Я зайду?
И жар в теле усиливается.
Головокружение, тошнота, пот на лбу, скрученный в узел живот – вот так внезапно вымышленное недомогание обрастает вполне реальной симптоматикой яркого и безжалостного ротавируса Люцифера.
Внутри меня активируется таймер отложенного действия.
«Никаких резких движений!» – говорю я себе.
И все же рискую броситься к двери, чтобы провернуть ключ. Раз, второй, третий – до упора. Едва не ломаю механизм. Со всеми щелчками спадает напряжение, но грудь продолжает тяжело вздыматься.
Ноги больше не держат.
Прижимаюсь взмокшим лбом к деревянному полотну. Медленно, не отрываясь, проворачиваю голову, пока прислоненным к двери не оказывается затылок. Сползаю на пол.
Твоя Богиня: Не нужно. У меня все есть.
Но бьющемуся в панике сердцу этого явно недостаточно. Выдаваемая им тревога гудит где-то в горле. Чтобы не задохнуться, приходится пасть еще ниже.
Твоя Богиня: Пожалуйста!
Твоя Богиня: Просто дай мне время на восстановление.
Твоя Богиня: Пожалуйста!
Наверное, это выглядит несколько истерично. Но… Что поделать? Я реально в ужасе. Если взорвусь, полетят не только слова.
Телефон вибрирует.
Сердце замирает, а потом, провалившись ниже зоны влияния, начинает биться так громко, чтобы вновь взлететь вверх и впрыснуть мне в голову что-то такое чумное и жгучее, что тело катастрофически слабеет, теряя чувствительность. Руки, ноги, а за ними и туловище – все становится ватным. Стояла бы – рухнула. Телефон-то чудом в ладони удерживаю. Правда, нажать на значок приложения удается не сразу. Сенсор отзывается только с третьей попытки.
Твой Идол: Хорошо. Но в субботу ты должна быть в форме.
Не веря своим глазам, читаю это сообщение несколько раз подряд.
Он уступил? Серьезно?
Нутром овладевает странное чувство. Чувство, которому я не могу подобрать названия. Вместе с опознанным облегчением приходит еще более глубокая усталость. Кажется, этот диалог отнял больше сил, чем у меня было в запасе. Поэтому, что запланировано на субботу, я не уточняю. Ни на какие ответы, а тем более вопросы ресурса нет.
С трудом поднявшись на ноги, я кое-как добираюсь до кровати. Бросаю телефон на матрас и сама падаю. Зарываюсь лицом в подушку и шумно выдыхаю. Как только тело расслабляется, сознание отключается.
Таким образом, в забытье я провожу остаток четверга и почти всю пятницу. А в субботу после обеда Фильфиневич передает через Зою, которая в эти дни приносила нам с Яшей еду и забирала грязную посуду, сообщение: я должна присутствовать на ужине. В противном случае Люцифер вызовет врача.
Приходится ползти в ванную.
После душа мне, как ни странно, становится значительно легче. В голове проясняется. Из груди исчезает зажим, и дыхание выравнивается. А там уж… Ушедшая тяжесть откапывает погребенное трое суток назад желание выглядеть достойно.
Расчесав влажные волосы, наношу стайлинг и высушиваю их с помощью щетки и фена. Пудра, немного румян, тушь, приглушенная матовая помада на губы – и в зеркале появляется вполне свежая и довольно-таки симпатичная девушка.
Перебравшись в гардеробную, снимаю с вешалки один из тех дорогущих нарядов, которые были куплены в шоуруме – золотистое платье, что завораживает дерзкой утонченностью и ослепительным, будто волшебным, сиянием.
Мгновение колеблюсь.
Не слишком ли для обычного ужина?
Но жаждущая безграничного внимания змея поднимает голову, чтобы прошипеть: «Напомни ему, что лучше тебя не найти».
И я поддаюсь.
Надеваю платье, за ним туфли и замираю перед зеркалом.
Выплавленный из чего-то наподобие золота лиф – это не броня, а авангардный бант, эффектно обрамляющий даже мою скромную грудь. Широкие петли заметно выступают за пределы тела, и именно этим, будто свисая с обнаженных плеч, придают образу не только смелости, но и утонченности. Усеянный же изысканными блестящими элементами корсаж, обтягивая фигуру до самого пояса, идеально подчеркивает талию. Ну а нижняя часть, лишь слегка облегая бедра, а по сути свободно падая сверкающей пеной вниз, добавляет хрупкости, нежности и элегантности.
«Все хорошо. Ты отлично выглядишь. Просто держи сердце на привязи и не забывай дышать. Пусть видит, какая ты сильная», – провожу себе инструктаж.
Собрав волю в кулак, покидаю спальню.
Зрительный контакт с Фильфиневичем приходится установить, еще будучи на лестничной площадке.
Он застывает.
Я притормаживаю. Сердце, которое я, казалось бы, зафиксировала всеми возможными способами, тут же рвет первые смирительные ремни и начинает сражаться со следующей преградой.
– Да, – хрипит Дима в телефон, который все это время держит у уха. – Я слышу. Продолжай.
Слышать, может, и слышит, но взгляд… Взгляд прикован ко мне.
Давая себе крохотный шанс на успокоение, спускаюсь крайне медленно. Свет играет в усыпанной крошками золота ткани, превращая мое нисхождение в непреднамеренное чудо.
А может, и преднамеренное…
«Здравствуй, елка. Новый год!» – саркастически прорывается в мыслях, но я подавляю неуместную усмешку.
Сухарь Фильфиневич выглядит этой магией ослепленным.
– Нет, пропускная способность линии должна быть выше. Ты же сам это понимаешь, Иван Федорович. Если не справляется, нужно искать проблему в охлаждении. Мы не можем снижать производительность, иначе к концу месяца полетим, на хрен, по всем планам.
В одна тысяча девятьсот тридцать седьмом Фильфиневичи занимались производством пеньковых канатов. Сейчас – сталь. Но какая разница, что именно? Терминология теряет значение, когда я улавливаю в голосе Димы тот самый, хорошо знакомый мне технический оттенок – четкий, деловой и хваткий.
Сердце не просто сжимается. Оно корчится в боли. Но зато, скрутившись, оно сразу же прячется, оставляя эти глупые попытки выйти наружу.
– Проверяйте прокатный стан. Если где-то снова будет деформация, мне нужны данные сразу же. Не завтра, Иван Федорович, а сразу же, – произносит Дима так жестко, что у меня по коже проступают мурашки. – Ну и что, что вечер субботы? – напрягаясь всем телом, крепче сжимает телефон. – Нет, я не буду занят, – чеканит с расстановками.
Глаза, которые продолжают блуждать по мне, будто притянутые невидимой гравитацией, между тем кажутся пьяными. Пьяными от меня.
Я вцепляюсь пальцами в холодные перила, с опозданием осознавая, что в какой-то момент остановилась.
– Жду, – бросает Фильфиневич коротко.
Не спуская с меня взгляда, он отключает телефон и с приглушенным стуком кладет его на барную стойку. Простое действие. Ничего такого в нем нет. Но по моей коже вновь дрожь пробегает.
Территория огромная, а у меня ощущение, что, оборвав звонок, Люцифер заполнил собой все пространство.
Как идти теперь?
– Хоть под землю, Амелия. Все равно не спрячешься, – предупреждает он, будто слыша мои, несомненно, слишком громкие мысли.
Его же голос звучит низко, слегка хрипло, и от него по моему телу разливается дичайшее тепло. Хотя, стоит признать, в самих словах тоже содержится тот еще шкалящий градус.
Сглатывая, понимаю, что пересохшее горло с трудом пропускает воздух. Легкие и вовсе на первом же вдохе выдают категорический отказ.
Пальцы медленно разжимаются, ноги шагают – прикладываю усилия, осознавая, что только физика заставит мой организм функционировать. Схожу с лестницы, делаю еще несколько шагов и застываю.
Не двигаемся. Зрительный контакт и подавно на рекорд идет.
Благо наэлектризованную тишину разбивает доносящийся со второго этажа шум. Отвлекаюсь на него, лишь бы за что-то ухватиться.
– Ты не отпустил Зою? – укоряю, поднимая взгляд на площадку. – Знаешь же, что я уберу после ужина. Всегда убираю. Ну, кроме тех дней, что болела… – табаню без какого-либо смысла, переливая, что называется, из пустого в порожнее.
– Зоя здесь не для этого, – спокойно перекрывает созданную мной суету Дима.
Пока я, растеряно моргая, осмысливаю его слова, он уже шагает к столу и достает из ведра со льдом шампанское.
Невольно цепляюсь взглядом за непривычный для него вид – белую рубашку навыпуск и обыкновенные синие джинсы. Впервые, наверное, чувствую себя рядом с ним чересчур разодетой. А с другой стороны… Понимаю ведь, что все это обман. Даже в образе простого парня Люцифер задает тон вечеру, ни разу не пася задних, стань я хоть вновь королевой. Все благодаря его черной и тяжелой всепоглощающей ауре.
– И зачем же здесь Зоя?
– Чтобы перенести твои вещи, – отвечает Дима, не поднимая головы, словно разлив шампанского несет для него больше важности, чем наш диалог.
Я же, напротив, так усердно на нем концентрируюсь, что теряю связь с памятью, логикой и какой-либо рассудительностью.
– Что? Куда? – выдыхаю, чувствуя себя до нелепости глупо.
Фильфиневич удостаивает меня взглядом, протягивая один из наполненных бокалов. Хотя, если честно, лучше бы не смотрел. Ведь именно с этим контактом у меня случается новый запоздалый инсайт: пришла за ним к столу и не заметила как.
Нежеланная близость давит, а он еще и жестит по всем фронтам.
– Я выполнил все свои обязательства. С сегодняшней ночи ты начнешь выполнять свои, – не только словами, но и тяжелым тоном напоминает, что чертов вопрос давно решен.
Умом я все это понимаю, но эмоционально явно не готова.
Зачем только принимаю бокал? Что собираюсь делать с ним?
По телу проносится электричество. Пульс в висках превращается в микровзрывы. Оно неудивительно, когда сердцебиение – беспощадная бомбежка.
Как там говорят? Перед смертью не надышишься? А я пытаюсь.
– Разве? – умышленно ставлю слова Димы под сомнение. Ухитряюсь даже улыбнуться. – Я не вижу здесь Елизара.
– Документы оформлены. Сиделка найдена, – выдает Фильфиневич ровно и сухо, будто читая выдержку из договора. Учитывая его возраст и должность в семейном бизнесе, понятно, что умение сдержанно, но твердо осаживать скептиков и остряков он отточил до совершенства. – В понедельник он будет в усадьбе.
Пошутишь тут, когда за грудиной возникает столь жгучая боль, что сознание дорисовывает детали происходящего, вынуждая верить, будто Люцифер сунул между ребер паяльник и выкрутил температуру на максимум.
Замолкаю, стараясь переварить происходящее с таким же хладнокровным выражением лица, какое наблюдаю у оппонента.
Справляюсь ли?
Пока ломаю голову над этим вопросом, спускается Зоя.
– Я закончила, Дмитрий Эдуардович, – отчитывается голосом идеальной горничной.
Мне такое никогда не давалось. Стоило бы поучиться, а я стою тут, размышляя не о том. Как это, наверное, странно выглядит: мой вычурный образ, его простая одежда, стол, ломящийся от закусок, шампанское… И наше молчаливое нежелание садиться.
«Боже… Только не вздумай разреветься!» – ору на себя мысленно.
Дима между тем спокойно отпускает персонал:
– Можешь быть свободна.
– Спасибо, Зоя, – благодарю за него.
Хотя мне-то пользы от этих перемещений нет никакой. Просто бесят его черствость и потребительское отношение к людям.
– Доброй ночи, – тихо прощается Зоя.
На это пожелание я уже ответить не в состоянии. Нервно отпиваю из бокала, чтобы смочить высохшее в нечто пустынное горло и ослабить очередной грудной спазм. Шампанское, хоть я и не ставлю под сомнение статус этой дряни, вдруг кажется страшно ледяным, безнадежно кислым и невыносимо колючим.
Один плюс – алкоголь ослабляет напряжение.
– Ты даже не предупредил, – предъявляю, едва за Зоей закрывается дверь.
– В чем смысл? – холодно толкает Люцифер, поднимая свой бокал. Хрусталь вспыхивает в свете желтых ламп и переливается не меньше, чем мое чертово платье. – Ты знала, что это произойдет. Должна быть готова.
– Но я не готова прямо сейчас, – выпаливаю спешно, не позволяя голосу задрожать. – И ты тоже не выглядишь довольным. Зачем тебе жить со мной? Можно ведь как-то… – и все же голос ломается. – Ты…
– Я, – акцентирует Дима, – нихуя не понял. В чем проблема? – в его голосе появляется пилящая по нервам резкость. – Ты решила дать заднюю?
С последним вопросом впивается взглядом в мое лицо особенно цепко. Кажется, если что-то пойдет не по его, способен вскрыть меня заживо и взять все, что нужно.
Господи…
Понимаю, что в списке дел Люцифера не значится расправа надо мной, но страх от этого меньше не становится.
– Никогда от своих слов не отказывалась и впредь не собираюсь, – высекаю я сердито, пытаясь одновременно и отстоять себя, и напомнить ему обо всем, что говорила в прошлом.
И попадаю в цель.
Дима выдерживает паузу, но его реакции говорят громче слов. Взгляд ужесточается, становясь яростным и острым, как заточенное лезвие какого-то смертельного оружия. Челюсти, скулы, ноздри – все приходит в агрессивное движение.
Не знаю, какие слова он проглатывает, опустошая свой бокал, но то, что выдает после, звучит как очередной приговор.
– Тогда не стоит думать, что все обойдется.
Я не сразу нахожусь с ответом. Трудно соображать, когда внутри все бурлит, как в котле.
Глубокий вдох. Один, второй… Никакого толку.
Пальцы сжимают бокал, словно это единственное, что держит меня на месте.
– О, нет, на благородство с твоей стороны я не рассчитывала, – вытягиваю я, наконец. Его взгляд становится еще свирепее. – Мне станцевать? Может, попрыгать? Спеть? Полаять? Что? Чего ты от меня хочешь? Не томи, раз считаешь, что вправе…
– Раздевайся, – прожигает он требованием.
С меня не то чтобы спесь слетает. Выбивает всю дурь вместе с воздухом. Прижав к груди ладонь, начинаю машинально осматриваться. Панорамные окна, яркое освещение, камеры, собаки – анализирую я смутно.
– Не здесь же… – выдыхаю я шепотом.
И, черт меня подери, это звучит, как просьба.
– А что здесь не так? В проституточной ты раздевалась на толпу. Там тебя нихуя не смущало?!
Залепить бы по его «высоконравственной» роже.
Да что ж лишать демона его паранойи? Пусть варится.
– Это другое, – цежу сквозь зубы без уточнений разницы.
Соблаговолил ли Фильфиневич сжалиться, или ему действительно все равно, но я слышу следующее:
– Выбор локации за тобой.
Голос все такой же суровый. Без намека на эмоции. Будто этот треклятый выбор касается какой-то ерунды, вроде места для ужина.
«Ужин…» – хватаюсь за эту мысль, как за кратковременное, но все же спасение.
– Я думала, мы поедим сначала. Ты же велел спуститься к ужину. Я оделась и… Что же, по-твоему, все зря?
– Хочешь есть? Садись. Я подожду.
Нет, он точно издевается!
Каким образом я должна ужинать, если у меня на фоне гребаного стресса обед в неперевариваемый ком сбился?!
И все же я заставляю себя сесть и наполнить тарелку едой. Дима занимает место во главе стола и, откинувшись на спинку стула, наблюдает за тем, как я угрюмо гоняю по фарфору ингредиенты салата. Не говорит ни слова, лишь подчеркивая, что весь этот ужин – театр абсурда.
Когда тишина становится буквально убийственной, звонит телефон. Подхватив свой бокал, Люцифер встает и направляется к барной стойке.
– Поднимайся в спальню. Я не задержусь, – распоряжается, пресекая внезапно возникшее у меня желание перекреститься.
Напрягаюсь, чувствуя, как тело шарашит озноб.
«Ты решила дать заднюю?»
Все внутри сопротивляется, но я заставляю себя встать и начать двигаться.
– Иван Федорович, – проговаривает Фильфиневич не без своей обычной надменности. – Я вас слушаю.
Иду наверх, как на заклание. Каждая новая ступенька лестницы кажется выше предыдущей, а гулкий стук каблуков вдруг ползет эхом, словно не в доме мы, а где-то в подземелье.
В спальне же мир теряет все звуки, умирая в вакуумной тишине. Побочные шумы моего организма – все, что я слышу. Визуально тут все иначе, но мне все равно становится дурно. Желудок сокращается и, сжавшись в жгучий клубок, резко толкается вверх. С трудом возвращаю его обратно.
Дело в том, что в стерильной комнате слишком много Димы.
Это проявляется через запах – броский, насыщенный и многогранный. Он не ограничивается скудным обволакивающим эффектом, характерным для парфюма из масс-маркета. Он пробирается сразу внутрь. Берет в оцепление центральную нервную систему и хищным порывом взывает к глубинным инстинктам.
Двигаюсь, будто в мороке одного из своих снов, но пытаюсь изучить обстановку. Не то чтобы мне реально интересно… Просто считаю разумным подготовиться к приходу хозяина, заняв самую выгодную позицию.
Поймав отражение в зеркале, сталкиваюсь со злостью.
Я ведь действительно выгляжу исключительно хорошо. Почему Люцифер проигнорировал это? Неужели я недостойна красивых слов и комплиментов?! Только матов и грубых команд?!
«Ох… Ты себя слышишь?! Ты ведь не из тех дурочек, которые ведутся на всю эту приторную чепуху!» – спорю с собой.
Спорю так рьяно, что чуть не довожу психику до срыва.
Дурочка – не дурочка, но мне очень хотелось понравиться Фильфиневичу.
Из-за Беллы я стала слишком уязвимой. Дай змее волю, она бы удушила не только меня, но и Люцифера, выжимая из него бесконечные заверения своей значимости.
Господи…
Мне себя бесполезно пытаться понять. Выход один – провалиться за пределы разума, позволив себе чувствовать все и сразу.
Без страха. Без запрета. Без разбора по логике.
Приглушив свет до минимума, освобождаюсь от платья. За ним на пол падают чулки и белье.
Волосы – вот моя одежда. Как в ту самую первую встречу. В девятьсот шестьдесят девятом.
А Дима…
«Я отрежу тебе язык и овладею тобой сзади…»
Как все будет на этот раз?
В песне группы Hozier[1] есть такая фраза: «Молись в опочивальне».
И я испытываю такую потребность.
Только вот…
Имею ли я право вновь обратиться к Богу? После всего, что мы натворили? После того, что хотим сделать? После того, что я не могу себе запретить чувствовать?
Дверь в спальню открывается, и мою кожу тотчас осыпает мурашками. Не потому, что где-то прорвался сквозняк… А потому что я моментально ощущаю присутствие мужчины, с которым провела шесть разных жизней и решилась разделить седьмую.
Семь раз мое женское начало против него бунтовало. И семь раз оно было им сломлено. Что бы я ни говорила, но сейчас внутри меня есть и то сопротивление, и та покорность. Сталкиваясь, эти две силы борются за власть. Вопрос в том, кто победит этой ночью? Кому из двух личин я отдам бразды правления? Той, что держится до последнего? Или той, что готова склониться перед его волей?
Самостоятельно обернуться, столкнуться со сдирающим слой за слоем кожу взглядом и двинуться ему навстречу – это как снять одну ногу с проволоки и застыть над пропастью в ужасающе неустойчивой позиции.
Но именно это я и делаю.
– На колени я не встану. И сзади тоже не хочу, – выставляю условия, невзирая на то, что тело предательски трясется. – Никакого минета, анала и прочего…
Фильфиневич внимает моим словам слабо. Если не сказать, что совсем никак. Схватив меня за предплечье, небрежно подтаскивает к кровати и опрокидывает на матрас, словно у меня нет ни независимости, ни веса.
Отползая к изголовью, неосознанно наблюдаю за тем, как Дима избавляется от рубашки и джинсов.
Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, бугрящиеся мышцы, рост в потолок – ох уж эта неотесанная мужская красота. Никаким стилем ее не смягчить.
Каждое движение Фильфиневича кажется выверенным, будто он вынужден контролировать не только выражение лица, но и жесты. Четко прорисованные мускулы переплетаются с рельефом выпуклых вен – первое, что крепче всего цепляет взгляд. Поблескивающая даже в тусклом свете лампы влагой смуглая кожа – второе, что выдает его напряжение.
И вместе с тем…
Будь я трижды проклята, но в этот миг он излучает ту самую силу, которая деформирует мою физическую оболочку, поддает коррозии мои нервы и вытравливает остатки свободной воли.
– Ноги раздвинь, – последнее, что я улавливаю, прежде чем Дима накрывает мое тело своим.
Он ошпаривает, раздавливает, лишает воздуха, но я не уверена, что так уж ненавижу это.
[1] Отсылка к песне «Take Me To Church».
